Я справился, я вытащил пулю.

Улыбка сама собой наползла на лицо.

Я поднял корнцанг, рассматривая свинцовую тварь, маленький кусок железа, который чуть не убил человека.

— Тампон, — произнёс я.

Анна Ильинична действовала быстро и точно. Тампон лёг на рану, пресекая новое кровотечение. Я отложил инструмент и выпрямился, судорожно выдыхая.

Адреналин начал отпускать, и я почувствовал, как у меня дрожат кончики пальцев.

Степаныч лежал с закрытыми глазами, но дышал ровнее, кровотечение замедлилось.

Анна Ильинична долго смотрела на пулю в корнцанге, который я так и держал в руке.

— Брось туда, — кивнула она на миску с водой.

Металл звякнул о дно.

— Рану нужно промыть и перевязать, — произнёс я, — Йода залить и плотно забинтовать. Фёдор Степаныч потерял много крови, ему нужно лежать и не двигаться, а ещё необходимо следить, чтобы не поднялся жар, если начнётся гнойный процесс… — на автомате произнёс я.

— Юноша, ты кому это рассказываешь, — резко оборвала меня Зотова. — Не учи, без тебя учёная.

Женщина выглядела взволнованно и… злилась, но я прекрасно видел, как за этой злостью она прятала свой страх. Люди обычно боятся того, чего не понимают, а она не понимала, как шестнадцатилетний подросток смог провести операцию по извлечению пули, ни разу не видя в глаза ни одного медицинского инструмента.

После недолгого молчания фельдшерица всё-таки поинтересовалась:

— Где ты этому научился и главное, когда?

Я помолчал.

— Долго рассказывать, Анна Ильинична.

Зотова усмехнулась, поняв, что вразумительного ответа она не получит.

— Иди, дальше я сама справлюсь.

Зотова с Захарычем занялись перевязкой, а я отошёл к окну.

У калитки стояла Валя с двумя мешками, смотрела на дом Степаныча.

Когда я появился в дверях, она сделала несколько шагов навстречу.

— Как он? — спросила девчонка, не здороваясь.

— Жив, пулю достали.

Громова выдохнула.

— Хорошо. Степаныча придётся везти на последней подводе. Он не сможет идти самостоятельно.

— Захарыч с нами отправиться?

— Да, — кивнул в ответ, — Он ведь не собирался уходить, остаться планировал, но после того, что случилось с председателем, решил, что не может оставить баб да детей без присмотра.

— Ясно.

— Кто в деревне остаётся, знаешь? — спросил едва слышно.

— Митрич, дед Иван и ещё трое баб.

— Кто?

Валя перечислила по именам и у меня невольно отлегло от сердца. Все трое были уже в глубоко почтенном возрасте. Стариков было жалко, но это их решение, по крайней мере все матери с малолетними детьми всё же согласились покинуть деревню.

— Леша, нужно собираться, — поторопила меня Валя.

Это я и сам прекрасно понимал.

— Угу.

Вернулся в горницу.

Анна Ильинична заканчивала бинтовать Степаныча. Лицо у неё было сосредоточенным, руки двигались выверенно. Хороший фельдшер, ей бы ещё побольше уверенности в стрессовых ситуациях, но ничего, это дело наживное.

— Нужно трогаться, — произнёс негромко.

— Знаю, — ответила она, — Дай закончу.

Пока Зотова складывала кипятила использованные инструменты и складывала их в свой чемоданчик, подошёл к председателю

— Степаныч, — позвала тихо.

Он медленно, с видимым усилием открыл глаза. Взгляд мужчины был мутным, а во взгляде сквозила усталость.

— Живой, — произнёс он едва слышно.

— Живой, — подтвердила Анна Ильинична, подходя к нам, — Мишин пулю достал.

Степаныч перевёл взгляд на меня. Смотрел долго, а затем едва заметно, качнул головой.

— Спасибо, Алексей — прохрипел он, — Век не забуду.

В горле у меня что-то перехватило. Я кашлянул.

— Сочтёмся. Ты, главное, поправляйся, Фёдор Степанович. Тимофей Захарыч, помогите ему до телеги добраться.

— Сам дойду, — проворчал председатель и попытался встать.

— А ну-ка, лежать, — опередив меня гаркнула Анна Ильинична, — не хватало ещё чтобы кровотечение снова началось.

Степаныч собирался возразить, но Захарыч уже подошёл к кровати и показал односельчанину могучий кулак.

Председатель тяжко вздохнул, и махнул рукой.

— Ладно, пусть тащит, — произнес он, поморщившись, решив, что спорить с кузнецом ему сейчас не по силам.

Зотова собрала чемодан. Я взял керосиновую лампу со стола. Захарыч помог подняться председателю, который сдавленно охнул от боли в боку.

Мы не спеша вышли на улицу.

Я закрыл дверь и спустился с крыльца.

— Я за отцом! — крикнула Валя и не оглядываясь побежала в сторону своего дома.

Следующие полчаса были самыми напряжёнными за все недели моего пребывания в сорок первом году. Деревня жила и двигалась в темноте, как потревоженный улей. Люди собирались быстрее, чем я ожидал, страх оказался лучшим организатором.

Я бегал от двора ко двору, торопил, помогал грузить узлы на подводы, проверял, все ли собрались.

Мать с Наташкой я нашёл у нашего крыльца. Екатерина стояла с двумя мешками в руках, дочь прижималась к ней, сонная, с всклокоченными косичками.

— Коза, — сказала она тихо.

— Оставляем.

— Жалко.

— Знаю, мам. Идём.

Она кивнула и взяла Наташку за руку.

К тому моменту, когда серп луны начал опускаться к горизонту, колонна была готова к выдвижению. Четыре подводы, нагруженные узлами и спящими детьми. Захарыч и двое подростков постарше несли носилки со Степанычем. Рядом шла Анна Ильинична. Остальные двигались тихо, без фонарей, вдоль обочины.

Петька с Илюхой, скинув тела немцев в погреб, прихватили четыре винтовки, два вальтера и один люгер. Неплохой улов получился. Мотоцикл всё же решили не брать, слишком много шума, к тому же, кроме меня управлять им никто не умел.

Ещё один факт в пользу того, чтобы спрятать транспортное средство заключался в том, что мы могли встретить своих, а те, не разобравшись, заметив немецкий мотоцикл, запросто открыли бы огонь.

Тех, кто решил остаться я нашёл и объяснил, где находится мой тайник. Митрич слушал с каменным лицом, затем коротко кивнул.

— Найду, не сумлевайся.

Мы уходили лесом, как я и планировал. В темноте, по узкой тропе, без огней.

Первые сто метров молчали. Потом Наташка, которую Екатерина несла на руках, заворочалась и сонно спросила, куда мы идём.

— Гулять, — сказала мать тихо.

— Ночью?

— Ночью самые красивые звёзды.

Девочка посмотрела вверх сквозь кроны деревьев, нашла три звезды, видимых в просвете, удовлетворённо кивнула и снова закрыла глаза.

— Давай понесу, — указал на сестру.

Мать отрицательно покачала головой.

— Тяжело ведь.

— Ничего, я привычная. Позже её возьмёшь. Тебе людей нужно вести, они дороги не знают.

— Хорошо, — не стал спорить и припустил в начало колонны.

Лес я знал уже хорошо, за месяц обошёл каждый овражек, запомнил каждый крупный корень, который мог стать ловушкой для ноги в темноте. Позади меня слышались шаги, шуршание одежды, тихий кашель кого-то из стариков, приглушённый плач маленького ребёнка, которого мать немедленно начала укачивать.

Сзади, замыкая колонну, шёл Захарыч с двустволкой.

Носилки со Степанычем несли по очереди, четверо крепких подростков, включая Петьку. Председатель лежал неподвижно, только иногда тихо стонал на ухабах.

Анна Ильинична шла рядом с носилками, периодически проверяя пульс.

Мы дошли до Вазузы за сорок минут. Брод оказался мелким, вода едва по щиколотку, но ледяной, от которой все резко вздыхали, когда входили в воду. Детей перенесли на руках. Подводы переехали осторожно, лошади фыркали, но шли.

Степаныча пришлось нести поверху, не замочив. Четверо подростков, два впереди, два сзади, перешли реку широкими шагами, держа носилки на вытянутых руках.

На другом берегу я остановился, ожидая, пока все переправятся. Наташку перенёс сам, затем снова отдал матери.

Валин отец перешёл самостоятельно, опираясь на плечо дочери. Его больная нога скользила на камнях, но он не упал ни разу. Я видел, как были сжаты его зубы, как побелели костяшки пальцев, которыми он сжимал Валино плечо.

— Папа, — прошептала она, — Ты как?

— Иду, — ответил он коротко.

Дальше тропа шла в гору, к холму. Здесь стало тяжелее, те, кто нёс узлы, начали выдыхаться. Дети, которые шли самостоятельно, замедляли шаг и начинали хныкать.

— Ещё немного, — громко произнесла Марья Столярова, — Ещё самую чуточку.

Васька тащил сразу два мешка, один свой ещё один пожилой бабы, у которой, судя по лицу, уже не оставалось сил. Парень сопел, но шёл, не отставая.

Когда поднялись на вершину холма, я остановил колонну.

— Привал, — произнёс тихо, — Пять минут.

Люди опустились прямо на траву, кто куда. Кто-то расстелил узел и лёг, кто-то просто сел, прижав колени к груди. Дети немедленно засыпали, едва прикоснувшись к земле.

Я подошёл к тайнику под корнями ели.

Пока люди отдыхали, я поднялся на самую верхушку холма и посмотрел назад, на запад. Залесье было не видно за лесом, только в той стороне тянулась ровная темнота.

Офицер, которому удалось уйти, должен был добраться до своих через несколько часов.

Уверен, немцы вернутся к рассвету, к тому времени мы должны будем уйти достаточно далеко.

Я смотрел на тёмную полосу леса на западе и думал о Митриче и о тех, кто остался. Надеюсь, они выживут. Старики иногда выживают там, где молодые гибнут, потому что умеют приспосабливаться.

— Выдвигаемся, — произнёс я, спустившись с холма.

Народ поднялся без ропота.

К лесной сторожке пришли примерно через полтора часа. Звёзды уже начали бледнеть, горизонт на востоке едва заметно светлел.

Сторожка выглядела так же, как я её помнил: покосившаяся, вросшая в землю и с дырявой крышей, но стены стояли прочно, и это было главным.

Детей внесли внутрь, уложили на лапник, который заранее натаскали подростки, пока взрослые устраивались снаружи. Носилки со Степанычем поставили в угол.

Анна Ильинична тут же подошла проверить его состояние.

Я вышел из сторожки. Снаружи рассаживались те, кому не хватило места внутри: кто-то уже спал, прислонившись к стволу дерева, кто-то тихо переговаривался.

Валя сидела на поваленном дереве рядом с отцом, который дремал, опустив голову на грудь. Когда я подошёл, она подвинулась, освобождая место.

— Дальше как? — спросила девочка тихо.

— Часа два-три отдыхаем, потом выдвигаемся. До просёлка на Земцы примерно двадцать километров лесом, дойдём.

— А Степаныч?

— На носилках поедет, — усмехнулся в ответ, — Ребята справятся, если понесут по очереди.

Громова помолчала.

— Лёша, — произнесла Валя тихо, и что-то в интонации заставило меня насторожиться.

— Что?

— Ты сегодня убил людей.

— Угу.

— Тебе было страшно?

— Немного, — произнёс в ответ. — Но боялся я не за себя, а за Степаныча и всех остальных людей, кто мог попасть под пулю немцев.

Девочка смотрела на меня в предрассветной темноте округлившимися глазами. Лицо её было серьёзным, без обычной детской наивности.

— Ты правда не тот Лёшка, которого я знала раньше, — произнесла она наконец, — Я поняла это ещё в первый день, когда ты начал говорить про войну, но я не знала, что ты вот такой.

— Какой?

— По-настоящему взрослый.

Я не ответил, потому что не нашлось слов.

— Спи, — произнёс тихо, — Нам выдвигаться скоро.

Она кивнула, вздохнула и положила голову на руки, свернувшись у поваленного ствола, а через несколько минут её дыхание выровнялось.

Я сидел рядом и смотрел на восток, где небо уже начинало менять цвет с чёрного на тёмно-синий.

Мыслей было много.

Я упустил немецкого офицера и это была проблема.

Ублюдок обязательно доложит о происходящем, и немцы вернутся. Они заявятся в деревню злые, возможно, с приказом провести карательную операцию.

Митрич и те, кто остался, окажутся под их первым ударом.

Ничего не поделаешь. Я не мог вытащить всех силой, не мог переломить чужое решение, только уйти с теми, кто согласился, и надеяться, что оставшиеся успеют спрятаться в лесу при первых признаках опасности.

Ещё одно проблемой оставался Степаныч. Пуля была извлечена, кровотечение остановлено, но воспаление могло начаться в любой момент. Без антибиотиков, нормальных условий и хирургической помощи его шансы оставались невысокими.

Третьей проблемой был я сам.

Скрипнул зубами от досады и бессилия, понимая, что не могу остановить войну, не могу изменить её ход, предотвратить миллионы смертей, которые уже начались и которые будут продолжаться ещё долго и это безумно злило.

Однако, я вывел из деревни сорок пять человек.

Среди них была Екатерина, которая спала сейчас внутри сторожки, обняв Наташку, Васька Столяров, Валя Громова, те люди, которые стали мне очень дороги в новой жизни.

Этого пока было достаточно, а дальше… что же, дальше посмотрим.

Я встал, прошёлся вдоль периметра стоянки. Сна не было ни в одном глазу. Захарыч стоял у дерева с двустволкой, бодрствуя, как и договаривались. Кузнец кивнул мне, я ответил тем же.

Двадцать километров леса, потом просёлок, потом дорога на Земцы.

Я вернулся к поваленному стволу, сел рядом со спящей Валей и закрыл глаза.

Спать не получилось. Мозг не умел выключаться в полевых условиях, это осталось от прежней жизни. Я лежал с закрытыми глазами и слушал лес.

Птицы начинали просыпаться: сначала одна, потом другая, а затем сразу несколько, и через полчаса лес уже гудел предутренним птичьим хором.

Я вздохнул и поднялся.

— Подъём, — произнёс негромко, обходя спящих, — Выдвигаемся.

Люди просыпались медленно, с трудом, с теми тихими стонами, которые вырываются при движении затёкших мышц. Дети капризничали, кто-то немедленно просил есть.

Марья Столярова и ещё несколько баб достали из узлов хлеб, разделили по кусочку на каждого.

Я взял свой, жуя на ходу и думая о следующем отрезке маршрута.

Степаныч утром выглядел лучше. Цвет лица всё ещё был нехорошим, но он открыл глаза и посмотрел на меня вполне осознанно.

— Встать смогу? — спросил он.

— Нет, — ответил Анна Ильинична, не давая мне раскрыть рот, — Будете лежать, пока я не разрешу.

— Ты начальник, что ли?

— Я фельдшер и я отвечаю за ваше здоровье, поэтому вы, Фёдор Степаныч, будете лежать столько, сколько положено. Мы с Алешкой что, зря пулю вытаскивали? Хотите наплевать на наши труды и умереть?

Степаныч хмыкнул, но послушался.

Носилки понесли по очереди Петька, Васька, ещё двое парней постарше. Они менялись каждые двадцать минут, молча, без команды, просто по очереди подходя и подхватывая.

Дорога через лес оказалась тяжелее, чем я рассчитывал. Лесная тропа здесь петляла, подводы не шли, и пришлось оставить две из четырёх у большого дуба, замаскировав ветками. Содержимое перераспределили по рукам.

Зато освободилось две лошади. На одну я посадил старого деда, который выбился из сил, а на вторую маленькую болезненную девчушку и её десятилетнего брата, который с с кобылой умел управляться похлеще других мужиков.

— Будем меняться по очереди. Сначала едут одни, потом другие.

Шли медленно, помогая старикам и детям. Валин отец двигался сам, но к исходу первого часа стал хромать сильнее.

Я шёл рядом с ним несколько минут, незаметно подстраивая шаг.

— Андрей Васильевич, — произнёс я тихо.

Имя отца Вали я запомнил ещё в первые дни.

— Что?

— Разрешите помочь?

— Сам.

— Я понимаю, — произнёс спокойно, — Впереди долгая дорога, если потратите силы на этом отрезке пути, дальше будет хуже. Может на лошади?

— Нет, пусть дети едут, — проворчал он не глядя на меня.

Он шагал молча, сжав губы.

Гордый, не хотел показывать слабость, поэтому я сам взял его руку и закинул себе на плечо.

Мы шли так следующие полчаса. Он тяжело налегал, когда нога подводила, я держал, не давая споткнуться.

Валя шла по другую сторону, и когда пару

раз оглядывалась на меня, в её взгляде было что-то, чему я не мог подобрать названия.

К полудню вышли к ручью.

Я сверился с тем, что помнил наизусть.

Правильно, этот ручей тёк с севера на юг, и если идти вдоль него около двух километров, выйдем к старой просеке, а просека, в свою очередь, выведет к просёлочной дороге.

— Привал, — объявил я.

На этот раз отдыхали минут двадцать. Набрали воды из ручья, напоили детей.

Степаныч попросился сесть.

Анна Ильинична долго смотрела на него, потом согласилась. Председателя усадили, прислонив к дереву. Он посидел несколько минут, смотря на людей, на лес, на небо, а затем снова лёг.

Отдохнув, мы снова двинулись в путь.

Просека оказалась там, где я и ожидал. Она была широкой заросшей высокой травой, с остатками старых столбов по краям. По ней можно было без проблем вести оставшиеся две подводы.

Васька немедленно полез вперёд, прощупывая траву палкой.

— Зачем? — спросил кто-то у него.

— Змеи, — ответил он серьёзно.

Смешок прошёл по рядам, лёгкий, ненадолго, но это был первый смех за всю ночь и утро.

К дороге мы вышли к двум часам пополудни.