Я стоял посреди деревенской улицы, тяжело дыша, сжимая ладонь, из которой капала кровь и смотрел вслед растворившемуся в темноте огню единственной фары. Офицер ушёл.

Захарыч вышел из темноты, всё такой же молчаливый и огромный, переломил двустволку, вынул гильзы.

— Шустрый ты, — произнёс он после долгой паузы.

Я не ответил, меня уже занимало другое.

— Степаныч! — крикнул я и бросился в сторону раненого председателя, который лежал на земле, зажимая левый бок рукой.

Между его пальцами стекала темная кровь. Пуля попала ниже рёбер, это конечно плохо, но могло быть гораздо хуже.

— Фёдор Степаныч, — я опустился рядом на колени, — Слышите меня?

— Слышу, — произнёс председатель слабее, чем мне хотелось, — Не глухой ещё.

— Где болит?

— Везде.

— Конкретнее.

— Бок, насквозь, кажись, не прошло, засело.

Захарыч уже стоял рядом, смотрел. Я поднял голову.

— Тимофей Захарович, быстро несите его в дом, а я за анной Ильиничной сбегаю.

Кузнец подхватил председателя на руки, словно пушинку, а я припустил по пыльной дороге, краем глаза замечая, что почти во всех окнах горит свет, а жители деревни, наспех одевшись, повыскакивали на дворы. Взгляды у всех были напуганные и обеспокоенные, ещё бы, звук выстрелов мог не услышать только глухой.

— Что случилось, Мишин? — донеслось мне вслед, но я не ответил, не до того было.

До дома фельдшерицы я долетел меньше чем за минуту.

Анна Ильинична открыла дверь раньше, чем я успел постучать. Она уже стояла на пороге в накинутом поверх ночной рубахи платье, с саквояжем в руке. Выстрелы разбудили и её.

— Степаныч ранен, — выдохнул я.

Фельдшерица не задала ни единого лишнего вопроса. Она просто шагнула с крыльца и пошла быстрым, деловым шагом, почти бегом, только подол платья мелькал в темноте.

Я побежал следом.

У дома председателя уже собирались люди. Деревня просыпалась в тревоге, бабы выходили с керосиновыми лампами.

Захарыч внёс Степаныча в дом. Я протиснулся следом.

В горнице было тесно. Анна Ильинична уже склонилась над председателем, расстегнула пиджак и разрезала рубаху ножницами. Степаныч лежал на кровати с закрытыми глазами, лицо его стало серым, как небо перед рассветом, но он пока дышал, пусть хрипло и с усилием, но дышал.

— Всем выйти, — произнесла фельдшерица, — Захарыч, останьтесь, поможете мне.

К то был в избе, поспешили на улицу. Я тоже вышел во двор. Я вышел во двор и поморщился.

На моей ладони кровь уже запеклась коркой. Порез был неглубокий, немецкий нож лишь чиркнул по коже, но всё равно болела. Достал из кармана кусок тряпицы, перемотал.

Стоило оказаться на улице, как я тут же столкнулся с Васькой. Парень стоял прямо передо мной бледный, кусал нижнюю губу и смотрел с непониманием и страхом.

— Лёшка, — произнёс он хриплым голосом, — Это немцы были?

— Да.

Васька помолчал, затем медленно кивнул, и больше ничего не сказав, побрёл в сторону своего дома, опустив голову.

Рядом появился Петька Зуев. Он глядел на меня иначе, без обычной прищуренной настороженности, просто смотрел, ожидая, что я скажу.

— Выходим этой ночью, — произнёс я громко, так, чтобы услышали все, кто столпился у дома председателя, — Не утром, как планировали, а примерно через два-три часа. Мы убили трёх немцев, но один ушёл, он доложит своим, и к рассвету здесь будет уже не разведка.

Тишина стояла секунды три, затем Марья Столярова, которая стояла рядом с сыном, тяжко вздохнула.

— Чего встали, Детей будите, — рявкнула она, — Что с собой взять, уже знаете, должны были подготовиться.

Это стало сигналом. Народ зашевелился и быстро разошёлся по домам.

— Петька, — остановил я Зуева, — Там у правления трупы немцев, надо оттащить в лес и прикопать или просто в ближайший овраг свалить.

У меня предложение получше. Изба на краю деревни пустует, Митрофан бобылём жил, ну ты же помнишь Митрофана, его на сборы забрали одним из первых.

— Угу, — протянул в ответ.

— Так вот у него погреб есть в доме. Закинуть тела туда и вся недолга.

— Отлично, — обрадовался я, — Давай так и сделаем. Оружие забрать, карманы обшарить, вдруг что интересное найдётся. Мотоцикл…

Я задумался.

С одной стороны, транспортное средство при эвакуации было бы не лишним, но громкий гул мотора мог привлечь к нам излишнее внимание. Лучше всего его где-то спрятать.

— Ладно, тогда я побежал, сейчас ещё Илюху позову на подмогу, вместе быстро управимся.

— Хорошо, я тоже сейчас подойду, только… — кивнул в сторону председательского дома, — Узнаю, как Степаныч.

Я поднялся на крыльцо избы и приоткрыл дверь.

— Анна Ильинична…

— Не мешайте, — не оборачиваясь ответила фельдшерица.

— Мы уходим, этой ночью. Степаныча придётся нести или везти на подводе.

Послышался звук инструментов. Фельдшерица не спешила отвечать.

— Пулю я здесь не достану, — произнесла она наконец, — Не тот инструмент, не те условия, да и я не хирург. Не уверена, что он доживёт до утра, — покачала головой Зотова.

— Кха-кха-кха, — закашлялся Степаныч и простонал.

— Оставьте меня, а сами уходите, — пробормотал председатель едва слышно.

— Ты это брось, Фёдор Степаныч, — погрозил я председателю пальцем, — Что-нибудь придумаем.

Я подошел к постели и склонился над раненым. Хреново, пуля попала в бок и прошла по касательной, застряв где-то рядом с печенью. Одно неловкое движение и мужику придёт кирдык. Нельзя Степаныча транспортировать, никак нельзя, во всяком случае, до тех пор, пока не вытащим пулю.

Что-же, придётся всё делать самому, раз Зотова не в состоянии, главное, чтобы не мешала и не вставляла палки в колёса.

— Анна Ильинична, он не перенесёт дорогу. Нужно действовать прямо сейчас.

— Я же сказала, здесь пулю не вытащить, если бы можно было отвезти его в Белый.

— И кто его туда повезёт?

— Я повезу, — нахмурившись выдала фельдшерица.

— На чём? Телеги все загружены и нужны для эвакуации. Да и до Белого немало пути, он и до туда может не доехать.

— И что ты предлагаешь?

— Анна Ильинична, накипятите воды, найдите чистые тряпки, я сам достану пулю.

— Мишин, ты сошёл с ума? Хочешь угробить Степаныча прямо тут? Совсем рехнулся, мальчишка. Я тебя к своему пациенту не подпущу, то же мне, хирург нашёлся.

— Анна Ильинична, я знаю, что делаю, просто не мешайте, а лучше помогите. Уверен, вместе мы справимся. Поймите, выхода всё равно нет, — произнёс я, вкладывая в эти слова всё спокойствие, которое только мог собрать.

Анна Ильинична резко обернулась. Лицо у неё было красным от напряжения, тёмные глаза горели возмущением, какое бывает у человека, которому только что сказали что-то совершенно невозможное.

— Ты понимаешь, что говоришь, Мишин? — произнесла она негромко, но в её голосе прозвучала сталь, — Ты пятнадцатилетний мальчишка, и ты предлагаешь делать хирургическую операцию в деревенской избе посреди ночи?

— Шестнадцатилетний, — машинально поправил я.

Знала бы она сколько мне на самом деле и что за двадцать лет службы, я вытащил в полевых условиях не одну пулю.

— Без разницы, — она шагнула ко мне, заслонив кровать с председателем, — Иди отсюда. Пойди помоги матери собрать вещи. Займись делом, которое тебе по возрасту.

— По возрасту, — медленно повторил я и заставил себя посмотреть ей прямо в глаза, — Анна Ильинична, я понимаю, что это звучит безумно, понимаю, что вы видите перед собой деревенского паренька с ободранными руками, но выслушайте меня одну минуту. Одну. Если после этого скажете уходить, я уйду.

Фельдшерица смотрела на меня с выражением, которое я хорошо знал по своей прежней жизни. Так смотрят опытные военврачи на молодых офицеров, которые пытаются давать медицинские советы, с усталой снисходительностью человека, который знает, как бывает на самом деле.

— Одна минута, — произнесла наконец женщина, скрестив руки на груди, — Говори.

Я кивнул.

— Пуля зашла снизу слева, судя по тому, где он держит руку. Выходного отверстия нет, значит, застряла. Судя по характеру ранения и тому, как он дышит, лёгкое не задето, иначе бы мы слышали другое. Кровь тёмная, не алая, что хорошо, артерия, скорее всего, не задета, но пуля сидит где-то близко к печени, и если его сейчас положить на телегу и везти сорок километров по просёлку, тряска сделает всё то, чего пуля ещё не сделала. Вы это знаете не хуже меня, а ещё…

— Но… — прерывала меня Зотова, всё ещё сомневаясь.

— Анна, — простонал председатель, — Дай мальчишке договорить. Я ему доверяю и пускай попробует, как понимаю, мне уже терять нечего.

Анна Ильинична молчала. Я увидел, как чуть изменилось её лицо, едва заметно, только напряглись скулы.

— Пулю нужно достать здесь, — продолжал я, — У вас есть инструменты, не хирургические, я понимаю, но есть то, чем можно работать. Зонд, корнцанг, щипцы, обезбол в конце концов что-то из этого должно быть в саквояже? Я знаю анатомию. Я знаю, что делать. Нам потребуется хорошее освещение, кипяток, чистая ткань и ваши руки. Вы будете держать и контролировать, я буду делать.

Она долго молчала после того, как я закончил говорить. За стенами дома слышались голоса, шаги, скрипели телеги. Деревня собиралась в дорогу.

— Ты говоришь как доктор, — произнесла Анна Ильинична очень тихо.

— Я не доктор, — ответил её правду, — Но я знаю достаточно. Поверить мне или нет, это ваш выбор, но, если вы откажетесь, и он умрёт на телеге, вы никогда себе этого не простите, не простите, что могли бы попробовать достать пулю, но не решились.

Я давил на больное, но по-другому сейчас было нельзя.

Фельдшерица долго смотрела мне в глаза, затем медленно повернулась к кровати, где Степаныч лежал с закрытыми глазами, тяжело и часто дыша.

— Захарыч, — произнесла она, не повышая голоса.

Кузнец появился из угла, где стоял с того самого момента, как принёс председателя в дом.

— Ставь воду на огонь, всю, сколько есть и принеси лампы, которые найдёшь в доме, если не хватит, попроси у соседей. Нам нужен свет.

— Есть, — отозвался Захарыч и быстро вышел.

Анна Ильинична открыла саквояж. Руки у неё двигались привычно, быстро, перебирая содержимое. Я подошёл ближе и заглянул через её плечо. Там было то, что и должно было быть в полевом фельдшерском наборе: бинты, вата, несколько ампул с йодом, ланцет, зонд с тупым концом, длинные щипцы с кольцами на рукоятях.

— Корнцанг есть? — спросил я.

Она покосилась на меня.

— Есть, — произнесла коротко и выложила на чистое полотенце продолговатые щипцы с закруглёнными губками.

Я кивнул. Этого должно было хватить.

— Ну вот, а вы говорили, что нет инструментов. Мне нужно вымыть руки, — произнёс я.

— Вон рукомойник.

— С Мылом.

— На полке справа посмотри, там должно быть.

Я поднялся и пошёл к умывальнику.

— Ага, нашёл.

Пока Захарыч носил в горницу лампы, одну за другой, пока закипала вода в большом чугуне на печи, я тщательно, остервенело мылил руки над лоханью. Мыло скрипело, вода была ледяной, но я тёр ладони, пальцы, промежутки между ними, ногти, запястья.

За окном слышались шаги и негромкие голоса. У нас ещё было время, но стоило поторопиться.

Степаныч застонал на кровати. Анна Ильинична подошла к нему, что-то проверила, пальцами нащупав пульс на шее.

— Плохо, — произнесла она вполголоса, ни к кому особо не обращаясь.

— Не умрёт, — произнёс я, не отходя от рукомойника. — Не позволим.

— Ты самоуверенный мальчик, — отозвалась она, но в голосе уже не было прежней жёсткости, осталась лишь одна усталость и тревога.

Захарыч расставил лампы по четырём углам кровати. Горница наполнилась жёлтым, колышущимся светом, и то, что до этого тонуло в полутьме, выступило вперёд с пугающей отчётливостью. Степаныч выглядел плохо. Лицо было пепельным, губы слегка посинели, дыхание стало частым и неровным. Рубаха была разрезана, рана прикрыта марлевым тампоном и сверху ватой, напитавшимся тёмной кровью.

Я подошёл к кровати, Зотова остановилась напротив меня с другой стороны.

— Анна Ильинична, — произнёс я, — Мне нужно осмотреть рану, когда уберёте тампон, держите наготове чистую ткань.

— Я знаю, как работать, — коротко ответила она.

— Да, простите.

Ещё пару секунд фельдшерица медлила, а затем осторожно убрала тампон.

Я наклонился.

Рана была небольшой, входное отверстие с рваными краями, чуть ниже последнего ребра с правой стороны, почти у бокового края. Кровотечение оказалось замедленным и это был хороший признак, хотя скорее всего это Зотова успела вколоть Степанычу что-то кровоостанавливающее.

Я потянулся к зонду.

— Мишин? — произнесла фельдшерица,

Я поднял голову. Женщина смотрела на меня, и в её взгляде была та самая смесь, которую я знал: профессиональное сомнение, страх ошибиться и надежда на то, что мы всё делаем правильно.

— Ты уверен? — произнесла она тихо.

— Нет, — ответил честно. — Я не могу быть полностью уверен, но это лучшее, чем оставить всё так, как есть. По крайней мере, если всё получится, у Степаныча появился шанс выжить.

Анна Ильинична кивнула, едва заметно, одним движением головы вниз.

— Хорошо, работаем.

— Наркоз? — поинтересовался я.

— Эфирной маски нет, только новокаин.

— И-то хлеб. Обкалывайте.

Я посмотрел на большой железный шприц, который достала Зотова, поморщился, тяжело вздохнув.

После того, как местный наркоз начал действовать.

Медицинские инструменты к этому времени уже прокипятились. Теперь нужно было очистить кожу вокруг раны и соответственно удалить из раневого канал кровь и посторонние частицы, чтобы кровь не мешала нащупать и зацепить пулю. Хорошо, что спринцовка и пинцет имелись в чемоданчике Зотовой.

Анна Ильинична справилась этим довольно быстро, а затем настала моя очередь действовать.

Эх, мне бы сейчас эндоскопический зонд, мигом бы вытащил, но чего нет, того нет.

Эх, чувствую себя коновалом.

Пришлось брать корнцанг. Инструмент был старым, чуть погнутым, но достаточно тонким. Я мысленно воспроизвёл то, что знал из всех прочитанных когда-либо полевых медицинских справочников, из того, что видел в разных ситуациях на протяжении двадцати лет службы, из разговоров с военврачами в промежутках между боями.

Новокаин не сильно помог, доза была совсем небольшая. Степаныч дёрнулся, стиснул зубы, и на лбу у него мгновенно выступила испарина.

— Держите его плечи, — произнёс я.

Захарыч молча положил свои огромные ладони на плечи председателя, прижав мягко, но надёжно.

Я двигался медленно, осторожно, чувствуя каждый сантиметр. Рука не дрожала, и я был благодарен молодому телу именно за устойчивость и точность, которых не хватало от усталости в прежней жизни.

— Глубже семи сантиметров не уходи, — произнесла Анна Ильинична рядом.

— Знаю. Она должна быть примерно на пяти-шести, если пошла по касательной и не изменила курс…

— Там, — вдруг сказала она негромко.

Я почувствовал это сам почти одновременно с её словами.

— Есть, — произнёс тихо.

Степаныч снова дёрнулся и что-то прохрипел, что именно, я не разобрал, но, по-моему, просто выматерился.

— Потерпите, Фёдор Степанович, — произнесла фельдшерица, — Немного осталось.

Руки чувствовали себя уверенно, и это было странно, потому что логически я понимал, шестнадцатилетний сельский парень не может работать вот так, но я не был шестнадцатилетним сельским парнем. Я был подполковником Дроновым, который успел за двадцать лет навидаться всякого, в том числе оказывал первую помощь в условиях, где до ближайшего медика были часы и километры.

— Держите, — бросил я.

— Держу, — ответил кузнец, и голос у него был совершенно спокойным.

Щипцы нащупали металл. Я медленно сжал рукояти, контролируя усилие. Пуля была деформирована при ударе, это я почувствовал сразу, форма неправильная. Придётся выводить аккуратно, чтобы не разорвать ткани при извлечении.

— Анна Ильинична, тампон наготове.

— Готов.

Я начал медленно тянуть. Степаныч застонал. Я видел, как он сжимал зубы, слышал его хриплое дыхание.

— Ещё немного, — произнёс я, — осталось совсем чуть-чуть.

Пуля пошла медленно, с сопротивлением, с влажным чавкающим звуком, который заставил Анну Ильиничну резко прикрыть рот ладонью, но она не отступила, стояла рядом и держала тампон наготове.