Последний вечер в деревне я провёл с семьёй. Мы поужинали картошкой с квашеной капустой и запили компотом, сваренным из засушенных яблок.

Наташка была непривычно тихой, ела сестрёнка медленно и время от времени смотрела на меня серьёзными глазами, в которых стояло что-то взрослое, несоответствующее её семи годам.

После ужина, когда Наташка уснула, я вышел во двор. Летний вечер был тёплым и тихим, над деревней висел запах трав с луга, где мы столько работали весь прошлый месяц. Небо на западе ещё светилось остатками зари, а на востоке уже появились первые звёзды.

Я стоял посреди двора и думал о том, что это последний раз, когда я нахожусь здесь.

Если повезёт, если война пойдёт так, как она шла в известной мне истории, если Красная Армия удержит Москву и переломит ход событий на Волге, то освобождение Смоленщины придёт в сентябре сорок третьего года. Деревня к тому времени, скорее всего, будет сожжена, карательные экспедиции на Смоленщине оставят после себя лишь пепел.

Я смотрел на избы с тёмными окнами, запертый сарай, где возилась и вздыхала коза, которую придётся оставить, потому что вести её в лес невозможно, на колодец-журавль на пригорке, здание правления с флагом, который завтра уберут, чтобы не привлекать внимания и кузницу, из которой всё ценное Захарыч уже вывез и закопал в близлежащем лесочке.

А затем с правой стороны деревни раздался очень знакомый звук. Чем громче он становился, тем отчётливее я понимал, что к нам приближается мотоцикл, нет, неверно, к нам приближались два мотоцикла.

А вот друзья это или враги, пока было непонятно.

Я замер посреди двора, прислушиваясь. Звук мотоциклетных моторов был характерным, с лёгкой хрипотцой, совсем не похожим на рёв советских М-72. Такой звук я слышал только в кино про войну и один раз на военно-историческом фестивале под Москвой, куда меня затащил приятель лет десять назад, там я впервые увидел восстановленные немецкие BMW R75 с колясками.

Сердце упало куда-то вниз, а потом резко подскочило обратно, ударившись в рёбра.

Немцы.

Мотоциклы шли со стороны западного просёлка, значит, разведка. Передовые дозоры вермахта всегда работали мотоциклистами, это я знал твёрдо. Если немцы добрались сюда, значит, фронт сдвинулся значительно быстрее, чем я рассчитывал.

Я прыгнул к крыльцу в три шага, рванул дверь.

— Мам!

Екатерина вышла из-за печной перегородки с ухватом в руках, со спокойным выражением на лице, уже приготовившаяся было выговорить что-то про поздний час и холодный воздух. Но моё лицо, видимо, сказало ей всё без слов. Она мгновенно посерела.

— Что?

— Немцы. На мотоциклах. Со стороны Гороховой просеки идут. Разбуди Наташку, тихо, не кричи. Узлы готовы?

— Готовы, — она уже говорила шёпотом, хотя незваные гости были ещё далеко.

— Возьми самое важное. Только то, что сама унесёшь. Документы, деньги, если есть, хлеб и тёплое на Наташку, но из дома не выходите. Сидите тихо, я скоро вернусь.

Я не стал ждать ответа, выскочил обратно во двор и побежал через огород к дому Степаныча.

Звук моторов нарастал. Судя по нему, мотоциклы шли не торопясь, вразвалку, как ходят люди, которые ничего не боятся на чужой земле. Это раздражало больше всего: не осторожность разведчиков, которые крадутся в неизвестность, а спокойная уверенность хозяев, приехавших проверить своё имущество.

Сволочи.

Я бегом рванул к дому председателя, не стал обходить калитку, перемахнул через плетень одним прыжком и поморщился, когда старая жердь треснула под ногой. Взлетел на крыльцо, забарабанил кулаком в дверь.

— Фёдор Степанович! Степаныч, открывай!

За дверью послышалась возня, скрип половиц, затем тяжёлые, неторопливые шаги. Это не были шаги человека, которого разбудили, в них не чувствовалось сонной заторможенности.

Дверь распахнулась.

Степаныч стоял на пороге уже полностью одетый, в пиджаке, застёгнутом на все пуговицы, в сапогах и с берданкой в руке. Старое ружьё выглядело допотопным даже по меркам сорок первого года.

Я на секунду растерялся.

— Ты уже…

— Слышу, — коротко ответил он, — Ещё три минуты назад услышал. Мотоциклы немецкие, я в ту войну насмотрелся на ихнюю технику.

— Быстро вы оделись.

— Я с двадцать второго июня одетый сплю, — произнёс Степаныч совершенно спокойно, — Спрячься.

— Что?

— Говорю, спрячься, Лёшка, — В его голосе появился тот самый командирский тон, который я уже научился распознавать, — Иди в сарай, за поленницу, сиди тихо, не высовывайся. Я сам с ними поговорю.

— Фёдор Степанович, вы не понимаете, они могут…

— Я понимаю, — оборвал он, не повысив голоса, — Может, и пристрелят, а может, и нет. Разведка обычно не шумит без надобности. Им нужно знать, что за деревня, сколько людей, есть ли военные.

Он говорил это, уже шагая с крыльца на улицу, берданку держал стволом вниз, двумя руками, небрежно, будто шёл на охоту.

— Степаныч, — я поймал его за рукав, — Они разведка, они передадут координаты, после них придут основные силы. Нам нужно уходить сегодня ночью.

— Знаю, — он не остановился, — Сперва погляжу, что за птицы прилетели, потом решим, иди в сарай, Мишин, и это не просьба.

Я отпустил его рукав.

Секунду поколебался, потом сделал то, что любой здравомыслящий шестнадцатилетний деревенский паренёк сделал бы на моём месте, послушался взрослого человека. Сделал я это не потому, что испугался, а потому, что имел свой собственный план действий, который уже начал вырисовываться в моей голове.

Эти уроды сами пришли к нам в деревню, тем самым выкопав себе могилу. Оставлять ублюдков в живых я намерен не был.

Сарай у председателя стоял в глубине двора, за огородом. Я нырнул туда, нашёл щель между досками в дальней стене, откуда была видна часть улицы, и замер.

Мотоциклы въезжали в деревню.

Их оказалось действительно два. Оба с колясками и в той самой мышино-серой окраске, которую я видел в кинохронике и на фотографиях в учебниках. На каждом из них сидели по трое фрицев: водитель, пассажир в коляске и один сзади. Итого шестеро.

Они ехали медленно, фары были погашены, двигатели работали вполсилы. Разведчики не хотели шуметь раньше времени, видимо посчитали, что деревенские жители не услышат гула моторов. Наивно. Хотя, скорее всего, думали, что просто побоимся высунуть нос из дома.

— А вот хрен вам, — проворчал себе под нос.

Главное, чтобы кто-то ещё не вышел посмотреть, что происходит.

Немцы остановились посреди деревенской улицы, у колодца.

Тот, что сидел в коляске переднего мотоцикла, неторопливо вылез, подтянул перчатку и огляделся. Достал карту, развернул, посветил фонариком, не заметив Степаныча, который шёл от своего двора к колодцу своим обычным тяжёлым и немного шаркающим шагом, берданку он нёс на сгибе локтя, стволом вниз, совершенно открыто. Это был жест, который мог означать всё что угодно, и именно поэтому он был правильным.

Офицер, а это был именно он, поднял голову, увидел Степаныча, сказал что-то коротко на немецком.

Я не слышал слов с такого расстояния.

Степаныч остановился шагах в десяти, поставил берданку прикладом в землю, навалился на неё, как на палку.

— Зачем пожаловали? — произнёс он спокойно, но я видел, как напряжён был Рогов.

Немецкий офицер посмотрел на него, потом сказал что-то одному из солдат. Тот слез с заднего сиденья мотоцикла, подошёл ближе. Переводчик, подумал я или просто тот, кто знал несколько слов по-русски.

— Председатель? — спросил солдат с ощутимым акцентом.

— Он самый, — подтвердил Степаныч.

— Деревня. Как называть?

— Залесье.

— Военные есть?

— Нет, — Степаныч ответил без паузы, — Всех забрали, остались старики, бабы и дети.

Офицер что-то пометил на карте. Солдат снова заговорил:

— Партизан есть?

— Какие партизаны, — Степаныч чуть пожал плечами, — Откуда им взяться? Колхозники одни.

Офицер произнёс ещё несколько слов, солдат перевёл:

— Оружие сдать, завтра придут наши. Кто будет стрелять — расстрел. Кто будет прятать солдат — расстрел. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Степаныч, — Оружия у нас нет, кроме этой вот старушки, — он приподнял берданку.

Офицер что-то коротко бросил солдату, тот шагнул вперёд и протянул руку.

— Сдать, давай.

Степаныч не двинулся с места.

— Это охотничье ружьё, — произнёс он ровно, — Не военное, хозяйственное.

Переводчик что-то сказал офицеру, тот поморщился, снова заговорил, и в его голосе появились жёсткие, нетерпеливые нотки.

— Сдать, — повторил переводчик, — Приказ. Всё оружие сдать.

— Не отдам, — произнёс Степаныч так же спокойно, как говорят о погоде.

Я вжался в щель между досками, наблюдая. В груди натянулась тонкая струна напряжения. Видел, как офицер коротко кивнул двум солдатам, которые до этого оставались у мотоциклов. Те слезли, закинули автоматы за спину и неторопливо подошли к председателю.

Несмотря на ту уверенность, с которой держался председатель, я не сомневался, что справиться с фрицами у него не получится. О чем он вообще думал, выходя один против шестерых?

И я тоже хорош, надо было отговорить мужика так глупо рисковать своей жизнью. Он ведь воевал, значит знал, что в врагами народа нужно действовать по-другому, но нет, попёрся разговаривать.

Первый удар пришёлся Степанычу под рёбра, председатель не успел среагировать, даже берданку вскинуть не успел. Всё же травма, полученная на прошлой войне, дала о себе знать. Степаныч не упал, только согнулся, выпустив из рук винтовку. Второй солдат тут же подхватил её.

— Русская свинья, — произнёс переводчик почти без акцента, и в этой фразе не было ни злобы, ни ненависти, просто констатация факта.

Эта тварь не считала русских за людей, относясь к как к скотине.

Первый солдат ударил ещё раз, теперь по лицу, и Степаныч упал на одно колено. Я видел, как он попытался подняться и как его снова ударили, теперь сапогом, и председатель растянулся на земле.

Я не думал. Рука уже сама нашла нож в кармане, тот самый складной нож из жестяной коробки, прихваченный машинально из дома несколько часов назад, когда я ещё не знал, что он понадобится именно в это мгновение. Лезвие было коротковато для того, что я задумал, но это всё, что у меня было.

Открыл нож, сжал рукоять.

Вышел из сарая и тихонько пошёл вдоль плетня, пригибаясь, используя густую тень от яблонь и кустов бузины, что росли вдоль председательского двора. Ночь была тёплой, почти безлунной, только звёзды давали слабый рассеянный свет, которого хватало видеть силуэты, но не детали лиц.

Офицер стоял у переднего мотоцикла, склонившись над картой, рядом с ним находился переводчик. Два солдата расположились у второго мотоцикла, один сидел в коляске и поглядывал по сторонам, второй курил, облокотившись на руль. Ближайшие двое продолжали заниматься Степанычем, который попытался снова встать, но они не дали ему это сделать.

Я двигался медленно, выверяя каждый шаг, ставя ногу сначала на носок, потом перенося вес. Трава была мягкой, вечерняя роса приглушала звуки. Двадцать лет армейской выправки превращали это лёгкое тело в инструмент, о котором тот, кому оно принадлежало раньше, не мог даже догадываться.

До ближайшего немца оставалось метров восемь, когда с другой стороны улицы что-то мелькнуло в темноте.

Я замер.

Тёмная, грузная фигура выходила из-за угла кузницы, неторопливо и бесшумно.

Я сразу узнал Захарыча, а вот немцы его пока не видели.

Кузнец, держав руках охотничью двухстволку, зашёл с другой стороны, двигаясь параллельным курсом, и теперь мы с ним оказались по разные стороны от немецкой группы.

Офицер поднял голову от карты.

Один из солдат, тот, что курил у мотоцикла, что-то крикнул, указывая в сторону Захарыча. Офицер рявкнул приказ.

Переводчик крикнул по-русски:

— Стоять! Бросать ружьё!

Захарыч не бросил.

Офицер произнёс ещё одно слово, короткое и чёткое, как удар молотка.

Солдат, который мутузил Степаныча выпрямился, снял с плеча Mauser 98K и направил его в сторону председателя, который лежал на земле, опираясь на одну руку и тяжело дышал. Приклад лёг точно в плечо, голова чуть наклонилась к прицельной планке.

Времени не осталось.

Захарыч выстрелил первым.

Грохот двустволки разорвал тишину деревенской ночи, разбудил всех собак и нескольких куриц в ближайшем дворе. Солдат с Маузером дёрнулся, выстрелил, уже падая, и пуля ушла не туда, куда он целился, но и не совсем мимо.

Степаныч охнул и завалился полностью на бок.

Остальное произошло очень быстро.

Солдат с Маузером лежал и не двигался, заряд картечи с двенадцати метров не оставил ему шансов. Немцы развернулись на звук выстрела, а это были доли секунды, которые я и использовал.

Выскочил из тени и прыгнул на ближайшего сзади, левой рукой обхватив голову, правой проведя нож поперёк горла, резко и коротко, как учили. Мышцы шестнадцатилетнего тела справились. Солдат захрипел, ноги подломились, и я удержал его вес только секунду, потом опустил на землю.

Второй успел обернуться. Увидел меня, потянулся к винтовке.

Я бросил нож и сделал то, что умел лучше всего, захват за автоматный ремень, рывок на себя и одновременно удар коленом в пах, потом предплечьем по затылку. Немец упал лицом в траву и не поднялся.

Оставалось трое: офицер, переводчик и тот, что сидел в коляске.

Переводчик вскинул оружие, но я уже катился в сторону, за скрываясь за колодцем. Очередь прошла выше, срезая щепки с бревна.

Захарыч выстрелил снова из второго ствола.

Переводчик упал.

Офицер что-то выкрикнул, выхватил пистолет, и на ходу, практически не оглядываясь, выстрелил несколько раз, чтобы тут же рвануть к мотоциклу. Тот, что сидел в коляске, развернул установленный там МГ-34 и дал очередь в сторону Захарыча, веером, наугад в темноту.

Кузнец отступил успел скрыться за углом, я же сделал перекат и очутившись практически около мотоцикла, резко вскочил на ноги.

Офицер уже завёл двигатель, но я бросился вперёд, и в два прыжка достигнув цели, ухватился за руль.

Немец нажал на курок, но выстрела не последовало, а я злобно оскалился ему в лицо и занёс нож для удара, но ублюдок оказался быстрее, ударив меня рукояткой Люгера по голове. Угол был неудобным, поэтому удар получился несильным, но в ушах всё равно зазвенело, правда руль я так и не отпустил.

Мотоцикл дёрнулся, меня мотануло, я держался на чистом упрямстве.

В это время, сидевший в коляске фриц потянулся к пулемёту.

Нет, дружок, так ты прибьёшь своего командира.

Видимо немец подумал о том же самом и откинув брезент, выхватил ещё одну винтовку.

Плохо дело. Пришлось забыть об офицере. Я резко выпустил руль и прыгнул вбок, прямо на солдата, сидевшего в коляске. Правой рукой я вцепился в его горло, левой перехватил ладонь, в которой он сжимал винтовку и толкнул вперёд, выдёргивая ублюдка из коляски. Мы полетели на землю, а Мотоцикл рванул вперёд. Офицер не стал задерживаться и помогать своему солдату, решив спасти свою шкуру.

Мы с немцем закувыркались по траве. Ублюдок оказался здоровым детиной. Он вывернулся, оттолкнул меня в сторону, при этом успев нашарить нож на поясе. Пришлось укоряться, я с трудом соображал, как дальше действовать, молодой организм оказался неподготовлен к таким вывертам судьбы, но всё-таки нож из руки солдата я выбил, порезавшись при этом о лезвие, потом провел несколько ударов, пропустив в ответ хук справа. Еще бы немного и фашист меня завалил, но я сумел извернуться и сделать выпад. Рука с зажатым в ней ножом рванула вперёд и лезвие с чавкающим звуком вошёл в лёгкое. Немец вскрикнул, ещё на автомате попытался несколько раз меня достать, но потом схватился за грудь и начал заваливаться на землю.

Я успел схватить его за воротник и быстро провел лезвием по горлу, чтобы наверняка.

— Сдохни, сволочь!