Председатель повернулся ко мне, и в его глазах я увидел усталость пополам с решимостью.

— Ты понимаешь, что я сделаю, если начну эвакуацию без приказа?

— Понимаю. Вы спасаете людей, которых власть не торопится спасать сама.

— За это расстреливают, Мишин.

— Я знаю, но вы уже отдали приказ готовить узлы и лошадей…

Степаныч долго молчал, а потом медленно произнёс:

— Это разные вещи, Леша. Выдвигаться будем только по приказу или когда немцы будут не больше чем в сорока верстах отсюда, не раньше. Понял?

Вот же упрямый баран.

— Понял, Фёдор Степанович.

На следующий день деревня работала, как обычно. Бабы доили коров, пололи огороды и несли воду от колодца. Ребятишки гоняли по улице тряпичный мяч, хотя игра была тихой, без обычного визга. Подростки, которые были постарше: Васька, Петька, ещё трое парней нашего возраста, отправились со мной на покос. Покос продолжался, потому что сено нужно было убрать до конца, независимо от того, придут немцы в деревню или нет.

Именно на покосе, в пятницу двадцать седьмого, произошло то, что я давно ожидал и в то же время не был готов принять.

Мы ворошили сено в дальнем углу луга, когда Петька Зуев, шедший рядом, вдруг остановился и посмотрел на небо.

Я проследил за его взглядом.

В западной стороне небосклона, примерно на высоте двух тысяч метров, медленно проплывали самолёты. Их было много, не менее двадцати машин, которые уверенно и ровно двигались на восток. Я пригляделся и узнал характерные силуэты с разнесёнными хвостовыми балками.

Это были немецкие самолёты.

Никто из нас не произнёс ни слова. Люди стояли и смотрели, как строй уходит на восток, в направлении Ржева или Вязьмы.

— Немцы, — произнёс Митрич и сплюнул под ноги.

Дед оказался на лугу и тоже смотрел вверх.

— Немцы, — тихо повторила одна из баб.

Строй скрылся за лесом, и я сжал зубы от бессилия. Хотелось бросить всё и уйти на фронт, бить фашистов, но и деревню я не мог пока оставить. Нужно было сделать всё, что в моих силах для безопасности Екатерины и Наташки, которых я теперь считал своей семьёй.

Дома я застал мать, которая сидела за столом и перебирала вещи. Женщина раскладывала по нескольким мешкам то, что следовало взять с собой, и то, что придётся оставить. Она делала это методично, без лишних движений, как человек, давно принявший решение и выполняющий его не спеша.

— Видел самолёты? — спросила она, не поднимая головы.

— Видел.

— Немецкие?

— Да.

Она не сказала больше ни слова, просто сложила очередной предмет одежды и взялась за следующий. Наташка сидела рядом и молча нанизывала на нитку сухие ягоды рябины, которые насушила для украшения.

Той ночью я долго не мог уснуть, лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал, как за перегородкой дышат мать и сестра. Сознание работало чётко, ясно, без тумана усталости.

Немецкие самолёты над Залесьем означали, что фронт продвигается гораздо быстрее, чем я оценивал по хронологии из своей прежней жизни. Либо история здесь разворачивается иначе, либо мои воспоминания о конкретных датах и маршрутах давали погрешность. Если вспомнить историю, то Бои на Бельской земле начались 22 июля 1941 года, когда Белый оказался на северном фланге Смоленского сражения. На рубеже деревень Черный Ручей — Околица — Лукино двести пятидесятая стрелковая дивизия задержала немцев на семьдесят два дня, только вот я не был уверен, что запомнил правильно, к тому же почему-то в последнее время мне всё больше казалось, что я попал не совсем в прошлое, слишком много было мелочей, которые я замечал и которые не хотели укладываться в привычную картину.

Единственное, что я знал чётко, это то — что нужно было ускорить подготовку к эвакуации и ещё раз поговорить с матерью и убедить её в необходимости покинуть деревню.

Придётся говорить прямо, что через несколько недель нам нужно отсюда уйти, даже не смотря на то, даст Степаныч добро или нет. Мать должна была сделать так, как я скажу.

Утром следующего дня, в субботу двадцать восьмого июня, я встал раньше всех, умылся, подоил козу и вышел на улицу.

Деревня просыпалась в привычном ритме. У колодца уже стояли две бабы с вёдрами и негромко переговаривались. Дым из труб поднимался вертикально, ветра не было, воздух стоял тёплый и густой.

Я прошёл к кузнице. Захарыч возился у горна, разводя огонь. Он кивнул мне коротко, не прерывая работы.

— Тимофей Захарович, — произнёс я, — Ружьё у вас есть?

Кузнец выпрямился и посмотрел на меня из-под кустистых бровей.

— Есть, — помолчав немного, наконец ответил он, — Охотничья двустволка шестнадцатого калибра. А тебе зачем?

— Когда будем уходить из деревни, в лесу оно не помешает.

Захарыч пожевал губу. Он был человеком немногословным, думал медленно и основательно, взвешивая каждое слово, прежде чем произнести его.

— Патроны найдутся, штук двадцать, может, больше, — произнёс он наконец, — Но тебе-то то оно зачем, ты ж стрелять не умеешь?

— Так когда уходить из деревни будем, с ружьём-то всё безопаснее.

— И то верно, — кивнул кузнец, — только я тебе его не дам, даже не проси, сам понесу.

Я проворчал себе под нос о том, что во всей дерене как раз с оружием лучше всего могу управляться именно я.

— Ась? — поинтересовался Захарыч, приложив ладонь к уху, — Ты чего там бормочешь?

— Да так, ничего, просто кое-что вспомнил. Ладно, побежал я, — махнул рукой кузнецу и потопал прочь.

В тот же день нашёл Петьку Зуева. Парень сидел у своего дома на завалинке и чинил порванные сапоги. Увидев меня, он отложил работу.

— Петя, — присел я рядом, — Мне нужно с тобой серьёзно поговорить.

— Говори, — без предисловий ответил он.

— Мы уходим из деревни, не прямо сейчас, но скоро, через неделю, может, чуть раньше или чуть позже. Ты готов?

Зуев помолчал секунду.

— Мать не хочет идти, я пытался уговорить, да только всё без толку. Она говорит, что никуда не двинется без отца. Батька как ушёл на сборы, так и пропал, даже письма не приходят.

Отец Петьки ушёл на сборы за несколько дней до начала войны, и скорее всего, уже служил где-то на западе, в тех частях, которые сейчас отступали или держались из последних сил в окружении.

— Петь, твой отец воюет. Это хорошо, он жив, он сражается за родину. Письма не доходят, потому что почта работает плохо, но ждать его здесь опасно. Он сам, если бы мог, сказал вам уходить.

Зуев посмотрел на меня, сдвинув брови.

— Ты откуда знаешь, что жив?

Врать не стал.

— Не знаю точно, но очень на это надеюсь. Главное, что сейчас нам нужно думать о тех, кто здесь, о твоей матери, о братьях. У тебя же есть братья?

— Двое, одиннадцати и семи лет, — произнёс Петька.

— Уговори мать, хоть как уговори, если хочешь, чтобы они выжили.

Парень долго молча смотрел на меня, а затем кивнул.

— Попробую.

— Нужно, сделать так, чтобы остальные тоже были готовы сняться с места.

Петька посмотрел на меня с тем особым выражением, которое я уже начал узнавать в нём, выражением человека, который думает быстрее, чем говорит.

— Марья Столярова, — произнёс он, — Тётка Маня мужественная баба, если она скажет, другие за ней пойдут.

Я кивнул, Васькина мать действительно боевая женщина и имеет авторитет среди деревенских баб.

— Поговори с ней, но аккуратно, нужно сделать так, чтобы она сама пришла к решению уйти из деревни.

Петька снова кивнул и взялся за сапог, а я поднялся и пошёл к дому.

Оставшиеся дни июня и первые дни июля были для меня очень тяжёлыми.

Степаныч сдержал слово, подводы стояли у амбара запряжёнными с раннего утра, лошади были накормлены и готовы к движению. В амбаре хранился запас продовольствия, который председатель умудрился собрать, не нарушив формальных требований: списанное зерно, которое ещё вчера шло бы на корм скоту, перебранная крупа, которую сочли непригодной для сдачи государству и мешок картофеля.

Валя по-прежнему пополняла тайник на холме, хотя теперь делала это реже, тайник был уже достаточно заполнен.

Мы встречались вечерами у раздвоенной берёзы, переговаривались коротко о том, что изменилось за день, и расходились. Постепенно наши встречи стали напоминать штабные брифинги, только вместо оперативной карты у нас был кусок голубого неба над лесом, а вместо указки, засушенная ветка орешника, которой Валя привыкла жестикулировать, объясняя что-либо.

Я осознал это однажды, когда она деловито расписывала мне, что именно успела собрать за последние двое суток, перечисляя предметы по памяти без единой запинки. Девочка говорила как человек, привыкший к учёту и планированию, хотя никто её этому специально не учил.

Я понимал, что смысла в этом тайнике уже не было, это просто капля в море. Многие бы посчитали, что я маялся ерундой, однако, я бы с ними не согласился. С Валей мы уже обо всем договорились. Припасы из тайника мы брать с собой не станем. Оставим в тайнике, потому что, я уверен не все из деревни снимутся с места, кто-нибудь всё равно останется. Вот именно им и пригодится пусть и небольшой запас продовольствия. Главное, успеть шепнуть о тайнике тем, кто не захочет эвакуироваться.

Двенадцатого июля, в субботу, произошло событие, которое ускорило всё.

Около четырёх часов дня на дорогу с запада вышла группа военных. Их было семеро: пятеро в разных степенях измотанности женщин, парень лет шестнадцати на вид с головой и мужчина лет тридцати пяти в порванной гимнастёрке, у которого не хватала одной руки. Лицо его было сером, с трёхдневной щетиной, а воспалённые глаза устало и обречённо смотрели на мир.

Степаныч вышел им навстречу.

— Откуда? — спросил он.

— Из-под Витебска, — ответил мужик, — Едва успели выбраться до окружения.

Слово окружение упало на деревенскую улицу и прокатилось по ней. Бабы переглянулись. Митрич, сидевший на завалинке, поднялся, постоял и вернулся в избу. Я встал недалече и пытался услышать, как незнакомец, вполголоса, что-то рассказывал Степанычу, а председатель слушал собеседника с окаменевшим лицом.

Потом Степаныч поднял голову, посмотрел на меня и кивнул.

Я понял, что он этим хотел сказать и облегчённо выдохнул. Председатель, наконец-то, принял решение.

Вечером, когда беженцев накормили, дали им отдохнуть в амбаре и снабдили едой на дорогу, я снова оказался в правлении.

— Витебск пал восьмого июля, — произнёс Степаныч без предисловий, и в голосе его послышалась горечь, — Немцы идут быстро, скоро подойдут к Смоленску.

— Значит, здесь они окажутся раньше, чем я думал.

— Неделя, может, дней десять, — подтвердил мои опасения председатель.

Степаныч посмотрел на карту, которая лежала на столе, провёл по ней пальцем от западной границы на восток, вдоль дороги.

— Приказа из района по-прежнему нет, — глухо произнёс он.

— Фёдор Степанович, — сказал я, — Мы не можем больше ждать приказа.

Он долго молчал, жевал ус и тёр ладонью лоб, а затем крякнул и выпрямился.

— Завтра объявлю сбор, — произнёс он наконец, — Выходим послезавтра утром на рассвете.

— Лошади готовы?

— Готовы. Подводы четыре, на каждую по два-три узла и по двое детей. Ходячие идут пешком.

— Сколько человек?

Степаныч поморщился.

— Тридцать четыре примерно, включая детей. Остаться хотят человек восемь, девять, в основном старики, Митрич вот говорит, никуда не пойдёт, ещё две бабы с малышами ни в какую не соглашаются. Я ведь без дела тоже не сидел, потихоньку с каждым в деревне переговорил, многих убеждать приходилось.

— Спасибо, Фёдор Степаныч.

— Да ладно тебе, Лешка, это моя деревня, мои люди и моя ответственность.

Я промолчал, сказать тут было нечего, сам же думал о том, что вряд ли удастся переломить решение тех, которые решил остаться, несмотря на явную угрозу.

Людей нельзя гнать силой туда, куда они не хотят.

— Значит, завтра объявляете. Я буду рядом, если нужна помощь.

— Ты пойдёшь с нами? — произнеся эти слова, председатель как-то по-особенному, с подозрением, посмотрел на меня, будто не верил, что я отправлюсь вместе со всеми.

Вопрос застал меня врасплох, или нет, не застал, я ждал его, просто не знал, как отвечу.

— До сторожки точно пойду, — произнёс я, — Может до станции Земцы, а дальше, как как карта ляжет.

— Ох, и чудно ты говоришь, Лешка. После того, как с дерева упал, совсем изменился, не узнать даже, словно другой человек.

Я хмыкнул, никак не прокомментировав слова Степаныча, спросил другое:

— Никак не могу вспомнить, что я забыл в том лесу, ещё и со справкой в котомке. У матери не хотел спрашивать.

У меня были предположения на эту тему, и они мне не особо нравились, поэтому расстраивать Екатерину и вызнавать подробности не спешил.

— Не помнишь значит, — вздохнул председатель, — Эх, горе ты луковое.

— Почему это?

— В город ты хотел сбежать к тётке Зине. Уже несколько месяцев только об том и говорил. Мать у тебя против была, но ты же упёртый, всё по-своему норовил сделать, вот и убёг, а уж что на дереве делал, то мне неведомо. Поэтому и сейчас спрашиваю, ты Алешка всегда был себе на уме, а теперь и подавно. Пусть странностей у тебя прибавилось, но они, как бы это сказать, на пользу, что ли…

Степаныч посмотрел на меня долгим взглядом.

Пожал плечами.

— Уж какой есть.

— Ладно, — произнёс председатель, и помедлив, добавил, — Раньше у тебя ветер в голове был, а теперь ты вроде как правильным стал, за деревню переживаешь, вещи непонятные рассказываешь. Вот откуда ты про войну узнал? Про наступление? Хотя, — председатель непроизвольно поморщился, — Не говори. Я ничего не знаю и знать не хочу.

Усмехнулся.

— Угу, меньше знаешь, крепче спишь.

— Это ты, Лёшка, правильно, точно подметил.

— Ещё вопрос можно, Фёдор Степанович.

— Ну задай, раз уж у нас пошёл такой откровенный разговор.

— Вот я вас помню, мать помню, Петьку Зуева помню, Ваську Столярова…

— Ближе к делу Мишин, что ты как корова телишься.

— Так вот их я помню, а почему у меня руки не такие как у остальных ребят, не помню.

— В смысле не такие? Вроде как обычные руки или что, в полнолуние как у упыря когти вырастают?

— Да ну вас, Фёдор Степанович, я серьёзно. У всех ребя кожа загрубевшая, плотная, а у меня… не то, чтобы нежная, но и не такая как у других. Словно я последние полгода тяжёлым трудом не занимался.

— Так ты и не занимался, — кивнул в ответ председатель, — Тебя в том году осенью Детка копытом лягнула, да так, что ты на месяц слёг, потом правда очухался, в школу пошёл, с Васькой гулять на речку бегал, но как начинал за что-то серьёзное браться, так плохо тебе становилось.

М-да, не повезло парню, хотя, сдаётся мне Алексей Мишин очень удачно симулировал, отлынивая от работы.

— А почему мне об этом не рассказали?

— А зачем? Екатерина не хотела, чтобы ты об этом вспоминал, даже Ваське с Петькой наказала не говорить, а уж как радовалась, что ты про город забыл.

Объявление о сборе прошло на следующий день воскресным утром. Степаныч собрал деревню у правления и сложив руки на груди, заговорил:

— Завтра на рассвете выходим лесом на восток. Дети и старика поедут на телегах, остальные пойдут пешком. С собой взять еду и воду, тёплые вещи, документы, всё лишнее оставить.

Реакция была разной. Люди, хоть и готовились к эвакуации, но всё равно надеялись, что им не придётся сниматься с насиженного места.

Марья Столярова согласилась немедленно. Несколько баб, которые ещё вчера колебались, услышав ответ женщины, тоже решили идти. Старик Митрич отказался категорически.

За ним отказались ещё двое, сославшись на нездоровье или неспособность бросить скотину.

К вечеру того же дня у нас была группа: сорок пять человек, включая двенадцать детей до десяти лет и восьмерых подростков от тринадцати до шестнадцати.

Четыре подводы, уже были нагруженные узлами и продуктами. Захарыч стоял рядом с охотничьим ружьём, как и обещал.