Понедельник, двадцать третье июня, начался с гула моторов.

Я проснулся мгновенно, тело перешло в боевой режим прежде, чем сознание полностью включилось. Гул нарастал и шёл откуда-то сверху, с неба.

Я вскочил с кровати, и бросившись к окну, прижался лбом к стеклу. По серому утреннему небу, низко над лесом, двигалась тёмная точка. Она быстро увеличивалась, приобретая очертания узнаваемого силуэта двухмоторного бомбардировщика.

Сердце заколотилось, а затем я разглядел звёзды на крыльях и выдохнул.

Это был наш, Советский бомбардировщик ДБ-3, если я правильно определил силуэт, он шёл один, без сопровождения истребителей на небольшой высоте, на запад, к фронту и уже через минуту его силуэт скрылся за лесом, а гул стих, словно его и не было.

Это был первый звук войны, долетевший до Залесья.

Деревня в это утро выглядела иначе, звук самолёта разбудил тех, кто ещё спал. Люди выбегали из домов, и задирая головы, вглядываясь в небо. Мальчишки кричали и показывали пальцами, а бабы крестились.

К восьми утра у правления собрались мужчины, получившие повестки. Их было одиннадцать человек, почти все, кто оставался в деревне из призывного возраста.

Стрельцов стоял впереди, затянутый ремнём, с вещмешком за плечами. Рядом с ним мялся Гришка Пятаков, Захарыч-младший и ещё несколько мужиков, которых я знал по именам.

Бабы с детьми толпились чуть поодаль, причитая и всхлипывая. Малыши хватали матерей за подол платьев и вторили плачу.

Степаныч стоял на крыльце с каменным лицом, зачитывая распоряжение из военкомата, ровным безэмоциональным голосом.

Не представляю, как ему это удалось.

Председатель называл фамилии, даты и адреса сборных пунктов.

Я стоял в толпе рядом с Васькой.

Мальчишка цеплялся за мой локоть, кусая нижнюю губу, ведь его отец уехал на сборы шесть дней назад.

Подвода тронулась, мужики пошли за ней пешком, закинув мешки на плечи. Бабы столпились у правления, прижимая к себе детей, и смотрели им вслед. Некоторые плакали, хотя большинство уже перестали, они просто зажали рты ладонями, будто боялись, что, если откроют рот, из него вырвется крик, который уже невозможно будет остановить.

Когда подвода скрылась за поворотом, деревня опустела. Из мужчин остались лишь Степаныч, Захарыч-кузнец, дед Митрич и ещё двое стариков, негодных к строевой по здоровью. Всего пять мужчин на тридцать семь дворов, остальные: бабы, дети и подростки.

Я почувствовал знакомый холодок в спине. Деревня была беззащитна. Единственным шансом являлась эвакуация, и чем раньше она начнётся, тем выше будут шансы на успех.

Степаныч, отпустив мобилизованных, вернулся в правление и закрылся там. Я выждал полчаса, а потом подошёл к двери и постучал.

— Войдите, — раздался усталый голос.

Председатель сидел за столом, обхватив голову руками. Перед ним лежала карта района, та самая, что висела на стене.

— Фёдор Степанович, — начал я, закрывая за собой дверь.

Он поднял голову, глаза председателя были красными и воспалёнными, от бессонной ночи. Я знал этот взгляд, видел его у командиров, на которых давила ответственность за людей.

— Мишин, тебе чего?

— Разрешите сесть?

Он кивнул, удивлённый формулировкой. Я сел на лавку напротив стола.

— Стрельцов вам передал? — спросил я прямо.

Степаныч помолчал, потом медленно кивнул.

— Передал. Сказал, что ты умные вещи говоришь для пацана, слишком умные. Я тоже так думаю, Мишин. С тобой что-то непонятное творится, и голова тут ни при чём, но сейчас мне не до загадок, у меня деревня на руках, без мужиков, без транспорта, полуторку только вчера починили и тут же у меня забрали, для армии нужна. Лошадей из семи осталось четыре, трёх на подводу забрали.

— Фёдор Степанович, — произнёс я, стараясь говорить спокойно, — Вы воевали в четырнадцатом году. Вы видели, как немцы воюют.

Он вскинул на меня тяжёлый, настороженный взгляд.

— Видел, и что?

— Тогда они за два месяца дошли до Варшавы. Сейчас их армия в десять раз сильнее: танки, авиация, моторизованная пехота. Наши будут быстро и далеко отступать, Фёдор Степанович, через несколько недель фронт будет здесь.

Председатель медленно выпрямился в кресле и тяжело вздохнул. Его руки с широкими ладонями, покрытыми шрамами и мозолями, легли на стол.

Он долго молчал, хмурился и жевал ус, а потом всё же решился заговорить:

— Ты откуда это знаешь, парень? — произнёс он тихо.

— Не могу объяснить, просто знаю.

— Стрельцов сказал, что ты ещё до войны про это говорить начал.

— Угу, — отпираться было бессмысленно.

Степаныч ритмично и тяжело побарабанил пальцами по столу.

— Предположим, что ты прав. Допустим, только допустим, что немцы дойдут сюда. Что я, по-твоему, должен делать? Самовольно эвакуировать колхоз без приказа из района? Ты понимаешь, что мне за это будет? Дезертирство в тылу, подрыв обороноспособности, за такое расстреливают.

Я понимал.

Самодеятельность в это время каралась с особой суровостью. Председатель колхоза, самовольно снявший население с места и угнавший скотину на восток, мог быть расстрелян без суда и следствия, даже несмотря на то, что его действия были направлены на спасение людей, формально он нарушал порядок, и в условиях военного хаоса это было смертным приговором.

— Значит, нужно дождаться приказа на эвакуацию, — произнёс я.

— Если он придёт, — проворчал Степаныч.

— Если не придёт, необходимо будет действовать самостоятельно, но к этому моменту всё должно быть готово: подводы, лошади, припасы, намечен маршрут, чтобы в час, когда решение будет принято, не тратить ни минуты на подготовку.

Степаныч посмотрел на карту и провёл пальцем по ленте дороги.

— По дорогам, скорее всего, идти будет опасно, — произнёс он задумчиво, — Если немцы, как ты говоришь, начнут бомбить, мы станем отличной мишенью.

— Уходить надо лесом, — я встал и подошёл к столу, показывая на карте маршрут, который давно выучил наизусть, — Через Вазузу, через лесной массив, на восток. До станции Земцы сорок пять километров. С подводами и детьми, это двое суток пути.

Степаныч изучал карту, водя по ней пальцем, беззвучно шевеля губами.

— Болота тут, — ткнул он в участок южнее маршрута, — Лошади не пройдут.

— Я обошёл этот участок пешком. Севернее, через ельник, есть тропа, она хоть и узкая, но одноконная подвода должна пройти.

Председатель оторвался от карты и внимательно посмотрел на меня. Взгляд Степаныча стал другим, в нём появилось что-то похожее на уважение, смешанное с настороженностью.

— Ты обошёл пешком, когда только успел?

— За последние две недели, пока все думали, что я на рыбалку хожу, — не стал скрывать очевидное, — но уходить нужно не позже первой половины июля, — решил предупредить я

— Почему?

— Иначе нас сметут немцы.

Степаныч горько усмехнулся.

— Вот значит, как…

— Так точно, — вырвалось у меня по-армейски, прежде чем я успел прикусить язык.

Степаныч заметил, конечно, прищурился, опять начав жевать ус.

В этот момент, я увидел отчётливо увидел, что он принял решение не спрашивать, откуда шестнадцатилетний деревенский мальчишка знает такие вещи и почему говорит, как взрослый мужчина.

Он принял это как данность, потому что являлся старым солдатом и понимал, сейчас ему нужна будет любая помощь, даже от странного подростка.

— Ладно, Мишин, — произнёс он, — Вот что сделаем… Приказа на эвакуацию всё равно придётся ждать я, без него никуда не двинусь, но подготовку начну прямо сегодня. Подводы пусть стоят наготове, припасы соберём в амбаре, бабам скажу, чтобы вязали узлы. Ты завтра покажешь мне свой маршрут через лес, хочу своими глазами посмотреть.

— Есть, — снова сорвалось у меня.

— Есть… — передразнил Степаныч, — Ты говоришь, как бывший военный. Откуда только взялись такие замашки, Мишин? Ладно, — махнул председатель рукой, — Иди уже, без тебя дел невпроворот.

Я вышел из правления с ощущением выполненной задачи, пускай маленькой и промежуточной, но реальной. Председатель был на моей стороне, теперь оставалось только подтолкнуть его в нужном направлении, чтобы ускорить эвакуацию.

Оставшийся день прошёл в хлопотах. Степаныч, не теряя времени, собрал баб у правления и объявил о необходимости подготовить узлы на случай, если придётся спешно покинуть деревню.

Председатель говорил сдержанно и официально, ссылаясь на распоряжение районных властей, которого, конечно же, не существовало. Бабы выслушали молча и согласно закивали. Никто не возражал, война в первый же день разрушила привычную уверенность, и приказ готовиться к худшему воспринимался людьми как разумная предосторожность.

Я провёл вечер с Валей, коротко пересказав ей разговор со Степанычем. Девочка слушала внимательно, кивая в нужных местах.

— Значит, председатель с нами? — уточнила она.

— Угу, завтра покажу ему маршрут отхода.

— А если приказ на эвакуацию так и не придёт?

Правильный девчонка задала вопрос. Я помолчал несколько секунд, подбирая формулировку.

— Тогда придётся уходить без приказа, но это тогда, когда станет ясно, что ждать больше нельзя.

— Когда это будет?

— Когда услышим канонаду и когда по дорогам пойдут беженцы с запада, а в небе появятся немецкие самолёты. Любой из этих признаков будет означать, что времени осталось совсем немного.

Валя сосредоточенно кивнула в ответ.

Следующие дни слились в непрерывный поток работы. Днём продолжался покос, ведь в какую бы сторону ни повернулась война, зимой нужно кормить скотину, а по вечерам шла тихая, без лишнего шума, подготовка к эвакуации под руководством Степаныча.

Во вторник я провёл председателя по маршруту до лесной сторожки. Степаныч шёл молча, тяжело, отдуваясь на подъёмах, при этом внимательно осматривая каждый участок пути. У брода через Вазузу он остановился, и потрогав дно палкой, покачал головой.

— Подвода пройдёт, если только вода не поднимется, после дождей тут по пояс будет.

— Знаю, — произнёс спокойно, — Выше по течению есть ещё один брод, шире и мельче.

Степаныч посмотрел на меня тем самым взглядом, который я уже научился распознавать, он глядел со смесь удивления и мрачного одобрения.

— Мишин, ты точно в Залесской школе семь классов кончал, а не Академию Генштаба?

Я промолчал, а Рогов усмехнулся и пошёл дальше.

В сторожке председатель осмотрелся, потрогал стены, заглянул на чердак.

— Крышу залатать можно за полдня, — заключил он, — Тут на десять человек места хватит. Переночевать можно, а дальше что?

— Дальше придётся продолжать двигаться на восток, двадцать километров до просёлка на Земцы. Если идти с подводой, обходя болотистые участки, это займёт примерно тридцать часов.

— Для баб с детьми, двое суток, — подтвердил Степаныч мои расчёты, — Что ж, маршрут годный, но я всё равно жду приказа из района.

— Разумеется, Фёдор Степанович.

Мы вернулись в деревню к обеду. Степаныч ушёл в правление, а я пошёл домой. Екатерина была в огороде, полола грядки с капустой. Увидев меня, выпрямилась, поправила платок.

— Где был?

— Мы с Фёдором Степановичем маршрут эвакуации ходили смотреть, — ответил я, — На случай если придётся бежать.

Мать посмотрела на меня, прищурившись.

За прошедшие двое суток Екатерина стала более задумчивой, а в глазах женщины появилась настороженность вперемешку с волнением.

— Степаныч сказал узлы готовить, — произнесла мать ровно, — Но я уже всё сделала, как ты просил: сложила тёплое в мешок, справки и метрики нашла, муку зашила в холстину, чтобы дольше хранилась.

Я смотрел на эту худую женщину с натруженными руками и думал о том, что деревенские бабы, которых городские жители иногда считали бесхитростными и недалёкими, обладали особым видом мужества. Они всегда первыми принимали удар на себя, а затем вставали, собирали то, что уцелело, и продолжали жить.

— Мам, ты всё правильно сделала, — произнёс я, подбодрив женщину.

Она кивнула и вернулась к прополке, низко склонившись над капустой.

Следующие дни потекли в особом ритме, каждое утро люди слушали новые сводки. Радио работало без перебоев, репродуктор на столбе у правления гудел с раннего утра до поздней ночи.

Двадцать четвёртого июня я впервые в живую услышал голос Юрия Левитана и произнесённое им: от СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО…

Он говорил о том, что Красная Армия ведёт ожесточённые бои, рассказывал об отдельных прорывах и контратаках. Слова Левитана звучали бодро, но стрики, воевавшие в молодости, понимали, что дела идут не так хорошо, как хотелось бы.

Захарыч-кузнец больше не стоял у дверей кузницы, прислушиваясь к радио. Он молча работал с утра и до позднего вечера. Позже я узнал, что Захарыч чинил сломанные крестьянские инструменты, ходил от двора ко двору и предлагал помощь. Старый кузнец по-своему готовился к тому, что должно было прийти.

Митрич, который помнил ещё поход германских войск в четырнадцатом году, вечерами сидел на завалинке у своей избы и тихо разговаривать сам с собой.

Я несколько раз слышал, как он ворчал том, что немцы народ дисциплинированный, не склонный к бесполезному насилию, и если вести себя смирно и не давать поводов…

Слова были опасными, они отдавали настроениями, которые в военное время квалифицировались как пораженческие, но никто не доносил на Митрича, потому что в деревне понимали, что таким образом старик себя успокаивает.

В среду, двадцать пятого июня, по дороге через деревню прошли первые беженцы с запада. Это оказалась молодая женщина с узлом на плечах, пожилой мужчина с самодельными костылями и девочка лет двенадцати, тащившая за собой небольшую тележку. Они шли молча, глядя прямо перед собой, и на вопросы деревенских отвечали односложно.

Откуда они шли, узнать не удалось, потому что женщина говорила по-белорусски. Им дали хлеба и воды, они поели у колодца и пошли дальше на восток.

Их появление подействовало на деревню сильнее, чем все радиосводки вместе взятые. Бабы провожали их взглядами, и в этих взглядах читался один единственный вопрос: скоро ли нам придётся идти так же?

Я зафиксировал в памяти эту дату, двадцать пятого июня, первые беженцы. Значит, фронт продвигается быстрее, чем я рассчитывал, или западные районы Смоленщины уже начали пустеть под давлением немецкого наступления, а то, что люди с запада уже бегут, говорило о том, что картина там складывалась очень плохая.

Вечером того же дня я провёл со Степанычем второй разговор. На этот раз председатель сам позвал меня в правление.

— Беженцы прошли, — произнёс он, когда я вошёл и закрыл дверь, — Ты видел?

— Видел.

— Женщина говорила по-белорусски. Значит, откуда-то из западных районов.

— Или из самой Белоруссии, там бои идут с первого дня, Минск уже занят немцами.

Степаныч помолчал. Он не спросил, откуда мне известно про Минск, и я был ему за это благодарен. Председатель давно перестал задавать лишние вопросы и просто принимал информацию к сведению. Умный мужик, толковый и немного суеверный на фоне происходящих событий. Он почему-то решил, что мне после того, как я упал с дерева пришло божественное откровение. И ведь не поспоришь, уж пусть лучше так думает.

— Когда ждёшь немцев здесь?

— Если они идут с той скоростью, которую показывали в первые три дня, через три-четыре недели их части могут быть в этом районе. Это основные силы, а передовые разъезды и мотоциклисты, могут появиться раньше.

— Через месяц, значит.

— Примерно.

Степаныч встал, подошёл к окну, некоторое время смотрел на улицу, где Митрич как раз начинал свой вечерний сеанс умиротворения.

— Приказа из района не было, — произнёс он мрачно, — Я звонил в Белый, там сказали ждать, Никаких инструкций по эвакуации мирного населения не поступало.

— Пришлют, когда немцы уже будут стоять под Белым, — жёстче, чем хотелось, ответил я.