Тишина вокруг стала абсолютной, никто не двигался, с словно не дышал.

Я обвёл людей взглядом.

Марья Столярова прижала обе руки к лицу, глаза женщины расширились от шока.

Стрельников стоял и смотрел на репродуктор с окаменевшим лицом. Степаныч медленно вынул самокрутку изо рта, зажал её в кулаке, не замечая, как огонь обжигает пальцы.

Митрич открыл глаза, долгим, тяжёлым взглядом посмотрел на столб с репродуктором, а затем медленно перекрестился.

До моих ушей долетел женский всхлип.

Марья Столярова заплакала. Женщина не рыдала навзрыд, она тихо, безнадёжно заскулила, прижимая к лицу передник. Её муж ушёл на сборы два дня назад, и Марья раньше других поняла, что он не вернётся через две недели.

Я стоял и наблюдал за выражениями шока и неверия на лицах деревенских жителей.

Бабы бежали к правлению, мужики, сколько их осталось, подтягивались к крыльцу. Со всех сторон послышались крики, вопросы и слёзы.

— Что делать? Куда идти? А наши-то как? Может, ошибка?

Степаныч поднялся на верхнюю ступеньку крыльца. Лицо у председателя было серым, постаревшим разом лет на десять, но голос, когда он заговорил, звучал твёрдо. Это был голос старого солдата, привыкшего командовать.

— Тихо! — рявкнул он, и толпа замолчала, — Слушайте сюда. Война, это уже свершившийся факт, ничего не изменить нельзя. Сейчас нужен порядок. Упокойтесь и постарайтесь не паниковать. Будем ждать указаний из района. Я поеду в Белый, узнаю обстановку. Стрельцов, ты остаёшься за старшего. Всем работать как обычно, скотину кормить, огороды не бросать. Жизнь продолжается, война-войной, а коров никто за вас не подоит.

Он говорил правильные слова, единственно возможные в тот момент, которые удерживали людей от того, чтобы не впасть в панику.

Я слушал и отдавал ему должное, мужик знал, что делать с толпой, охваченной страхом, но я знал и другое, то — что указания из района придут нескоро, что система управления уже начала рассыпаться с верхних этажей вниз, как рушится здание, этаж за этажом.

Районное начальство будет ждать указаний из области, область — из Москвы, а Москва в первые дни будет занята проблемами фронта, и маленькие деревни в глубине территории окажутся предоставлены сами себе.

Я протиснулся через толпу, и выбравшись на задворки правления, быстрым шагом направился к дому.

Екатерина была во дворе, мать стояла у калитки, прижимая к себе Наташку. Она уже знала, что началась война, кто-то из соседок прибежал, крикнул через забор.

Лицо женщины было белым, неподвижным, а губы сжаты в тонкую линию. Сестрёнка, не понимала, что происходит, но чувствуя материнский страх, вцепилась в её юбку обеими руками и молчала, глядя на меня огромными испуганными глазами.

— Мам, — я подошёл, и встав рядом, положил руку ей на плечо.

Екатерина медленно повернула голову, и я вздрогнул, заметив её взгляд, в котором были страх и растерянность, но в месте с ними и надежда, что все происходящее нереально

— Идём в дом, нужно поговорить, — тихо произнёс я.

Она кивнула и позволила увести себя за руку. Как только оказались в избе, я усадил мать на лавку, Наташка прижалась к материнскому боку, уткнувшись лицом в её плечо, а я присел перед ними на корточки.

— Слушай меня внимательно, — мой голос прозвучал не как голос шестнадцатилетнего мальчишки, а как командира, привыкшего к тому, что его слушают, — Война продлится долго, немцы сильные, их армия большая. Уже через несколько недель они окажутся здесь.

Екатерина посмотрела на меня расширенными глазами.

— Здесь? — растерянно повторила женщина.

— Угу, — кивнул утвердительно, — Когда фронт подойдёт, нам нужно будет уйти на восток. Я знаю безопасный маршрут через лес, подальше от дорог, я подготовился.

Екатерина молчала некоторое время, обдумывая сказанные мной слова, потом медленно подняла руку и коснулась моего лба, откинув назад чёлку.

— Лёша, — произнесла она тихо, — Откуда ты…

— Мам, пожалуйста, поверь мне. Нужно, чтобы ты потихоньку начала собирать вещи. Возьми тёплую одежду из сундука, сложи её отдельно, чтобы можно было схватить за минуту, подготовь документы, всё, что есть: метрики, справки. Сухари, крупу и соль откладывай в мешок.

Екатерина нахмурилась, глядя на меня так, будто видела впервые.

— Ты другой, — прошептала она, — Ты совсем другой, Лёша. Ты не мой мальчик. Кто ты?

Вопрос, которого я боялся с первого дня. На него не существовало ответа, который можно было произнести вслух, не рискуя быть принятым за сумасшедшего.

— Я твой сын, мам, — произнёс я.

Это была ложь и правда одновременно, потому что за эти две недели я привязался к этой женщине, к этой маленькой девочке на печке, к этому убогому дому, привязался так, как привязывается солдат к людям, которых ему поручено защищать.

— Хм-м, — неопределённо хмыкнула Екатерина.

— Просто удар по голове изменил меня. Я стал… старше, внутри.

Она посмотрела мне в глаза, и я увидел, как в сознании Екатерины идёт борьба. Рациональная часть кричала: это невозможно, шестнадцатилетний мальчик не может так говорить, так смотреть, так думать, материнская часть шептала: это мой ребёнок, моя кровь, я верю ему.

— Ладно, Лёша— произнесла она наконец усталым, хриплым голосом, — Я соберу вещи, но мы никуда не уйдём, пока Степаныч не скажет. Он председатель, ему виднее.

Я принял этот компромисс, потому что в данный момент большего добиться было невозможно. Степаныч уехал в Белый и должен был прибыть обратно к вечеру или завтра утром. Время ещё имелось в запасе.

— Хорошо, мам, спорить не буду, подождём Степаныча, но вещи всё рано собери, — и добавил, — Пожалуйста.

Мать кивнула, а я, поднявшись, поцеловал Наташку в макушку, которая продолжала прижиматься к матери, и вышел из дома, решив пройтись по деревне.

Атмосфера была удручающая, впрочем, другой я и не ожидал.

Бабы стояли кучками, переговариваясь вполголоса. Дети жались к матерям, чувствуя общий страх. Васька, Петька и ещё трое пацанов моего возраста, собрались у забора, напротив правления, и о чём-то спорили, размахивая руками.

Я подошёл к ним. Васька увидел меня первым и метнулся навстречу.

— Лёшка! Ты слышал⁈ Война! — глаза парня были огромными, в них смешивались страх и мальчишеский азарт, — Батька мой… батька же на сборах…

— Знаю, Вась.

— Как думаешь, его на фронт отправят?

Я помолчал секунду. Ответ был очевиден, но произнести его в лицо четырнадцатилетнему мальчишке язык не поворачивался.

— Скорее всего, — выдал в ответ.

Васька сглотнул, кадык на его тонкой шее дёрнулся вверх-вниз. Парень изо всех сил старался держаться, подражая взрослым.

— Мы их побьём немцев? Красная Армия сильная, у нас танков больше, чем у них.

— Побьём, — ответил я, — Обязательно побьём, только это будет не скоро.

Петька Зуев с каменным лицом стоял рядом и молчал. Он не задавал вопросов, не кричал, не размахивал руками. Засунув кулаки в карманы, он смотрел на дорогу, по которой Степаныч уехал в район. Я поймал взгляд Зуева, и Петька едва заметно кивнул мне: коротко, серьёзно, по-мужски. Он вспомнил наш разговор про войну.

— Мишин, — произнёс парень негромко, когда я оказался рядом, — Ты знал.

Это было утверждение.

— Да, — отпираться было бессмысленно.

— Откуда?

— Долго объяснять, Петя, как-нибудь потом, сейчас это не важно.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд, а потом кивнул.

— Ладно. Что делать?

Вот так, просто: что делать?

Мальчишка, которому до семнадцати оставалось два месяца, не стал тратить время на удивление, на сомнения или расспросы.

— Пока, ничего особенного, просто помоги матери по хозяйству и успокой младших. Собери тёплые вещ и еду потихоньку откладывай, чтобы потом не собираться в спешке, а ещё будь готов уйти из деревни вместе с семьёй, когда я скажу

— Куда пойдём, в каком направлении? — Зуев автоматически, на каком-то интуитивном уровне признал меня главным.

— Через лес, на восток, так безопаснее, дорогу я знаю.

Петька ещё раз кивнул, и развернувшись, широкой, уверенной походкой пошагал в сторону своего дома.

Я посмотрел на Ваську, который стоял рядом, слушая наш разговор. Он вопросительно глянул на меня.

— А мне что делать?

— Вась, — произнёс я мягко, — Беги домой, ты сейчас нужен родным.

— А рыбалка? — спросил он, и в этом вопросе было столько непосредственности, что у меня перехватило горло.

— Потом, Вась, рыбалка потом.

Пацан кивнул и поскакал к дому Столяровых, а я с грустью смотрел на его рыжий затылок, тонкую шею и мелькание босых пяток по пыльной дороге.

В следующие несколько часов я делал то же, что и все, ходил к правлению, слушал радио и обсуждал новости с соседями.

По радио передавали военные марши, перемежая их короткими сводками, из которых невозможно было понять реальное положение дел.

Говорилось, что наши войска ведут бои с противником, перешедшим границу и что немецкая авиация бомбардировала ряд городов.

Люди надеялись, что мы быстро становим врага, и лишь один я знал реальную картину происходящего. Уже сейчас шёл разгром приграничных аэродромов, в первый же день войны немецкие танки прорвутся на глубину пятьдесят-семьдесят километров, будут взяты в окружение целые дивизии, и взяты в плен десятки тысяч советских граждан.

Однако, по радио люди слышали только бодрые заверения о скором разгроме врага.

Молотов сказал:

— Враг будет разбит, победа будет за нами, — и деревенские верили этим словам просто потому, что по-другому быть не могло.

К четырём часам пополудни я нашёл Валю. Бледная, с красными пятнами на скулах, какие бывают от сдерживаемых слёз, девчонка стояла у калитки и терла лицо руками. Громова увидела меня, и резко выпрямившись, стиснула зубы.

— Ты оказался прав, — произнесла она едва слышно, когда я подошёл ближе.

— К сожалению.

— И что теперь?

— Пока будем ждать. Степаныч уехал в район, к вечеру вернётся с новостями. Первые дни ничего страшного не произойдёт, немцы пока далеко, но всё равно, скажи матери, чтобы собрала узел на случай эвакуации.

Валя кивнула, посмотрев на меня сухими, совсем взрослыми глазами.

— Батька мой, — начала она и замолчала на секунду, — Говорит, что немцев отобьют за неделю, и что Красная Армия сильнее всех в мире.

Я вздохнул, понимая, что сказать на это у меня нечего, зато произнёс совершенно другое:

— Делай то, что я сказал, Валь, остальное обсудим завтра.

Она ушла в дом, а я развернулся и побежал к лесу. Нужно было проверить тайник, пополнить запасы, пройти ещё раз по маршруту. Каждая минута мирного затишья, пока фронт был далеко, а дороги свободны, являлась подарком судьбы, который следовало использовать с максимальной отдачей.

На холме я провёл около часа. Проверил содержимое тайника, переложил вещи плотнее, убедился, что клеёнка защищает от влаги. Добавил горсть соли, которую Валя передала утром. Потом стоял на вершине и смотрел на запад, туда, откуда через несколько недель придёт беда.

Горизонт был чистым, спокойным, подсвеченным вечерним солнцем. Ничего не выдавало того, что в шестистах километрах отсюда горят города, рвутся снаряды и умирают люди.

Обратно возвращался быстрым шагом, почти бегом.

У околицы столкнулся с Стрельцовым, который после отбытия Кольцова на смотры, занял место бригадира. Он шёл мне навстречу, мрачный и сосредоточенный, в расстёгнутой на две верхние пуговицы гимнастёрке. Увидев меня, Стрельцов замедлил шаг.

— Мишин, ты откуда бежишь?

— На речку ходил, Илья Федорович.

Кольцов посмотрел на меня пристально, а я заметил, что на его поясе висит армейский ремень с пустой кобурой.

— Слушай, малой, — он понизил голос, оглянувшись по сторонам, — Завтра утром мне повестка придёт, это уже решено. Степаныч из района звонил в сельсовет. Всех мужиков до пятидесяти, кто ещё не на сборах, забирают.

Я кивнул. Этого следовало ожидать.

— Илья Федорович, — решился я, — Когда уедете, кто в деревне за бригадира останется?

Стрельцов помрачнел ещё сильнее.

— Степаныч, его по ранению и по возрасту оставляют.

— Тяжело ему будет, — произнёс задумчиво.

— Справится, в случае чего Захарыч поможет.

— А если немцы сюда дойдут?

Бригадир вздрогнул, словно я ударил его наотмашь.

— С чего ты взял? Немцев отобьют, слышал, что Молотов сказал? Красная Армия…

— Илья Федорович, — перебил я, и снова мой голос прозвучал слишком уверенно, слишком по-взрослому для шестнадцатилетнего подростка, — Германия за два месяца раздавила Францию. У французов была одна из сильнейших армий в Европе. Вы думаете, нам будет легче?

Стрельцов уставился на меня так, будто увидел впервые. Скулы его напряглись, желваки заходили под кожей.

— Ты чего несёшь, Мишин? — прошипел он, наклонившись ко мне, — За такие разговоры знаешь, что бывает? Пораженческие настроения, статья, срок. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — ответил спокойно, — Поэтому и говорю только вам. Илья Фёдорович, я прошу об одном, перед тем как уедите, скажите Степанычу, чтобы начал готовить эвакуацию. Баб с детьми нужно увезти на восток, до того, как подойдут немцы. Необходимо заранее подготовить подводы, лошадей и продовольствие.

Стрельцов хмуро посмотрел на меня сверху вниз. Лицо у мужика выглядело замкнутым и недоверчивым, но в глубине глаз я уловил искру понимания. Бригадир не был дураком, он служил в финскую и знал, что армия далека от той картинки, которую рисовала пропаганда.

— Ладно, — произнёс он наконец, — Я скажу Степанычу, только ты придержи свой язык язык при остальных, понял?

— Понял, — кивнул в ответ.

Стрельцов хмыкнул недовольно, развернулся и пошёл прочь.

Я же смотрел ему вслед и думал о том, что завтра этот крепкий сорокапятилетний мужик уйдёт из деревни и скорее всего не вернётся никогда.

Вечер прошёл напряжённо. Люди в основном сидели по домам, прислушиваясь к репродуктору, который снова и снова передавал речь Молотова и военные марши.

У правления горел свет, Степаныч вернулся из района поздно, привёз стопку повесток. Завтра утром начнётся мобилизация.

Екатерина сидела у окна в горнице, не зажигая лампы. Наташка давно уснула на лежанке, обняв тряпичную куклу. Мать смотрела в темноту за окном, где мерцали далёкие звёзды, и молчала. Руки её неподвижно лежали на коленях, сложенные одна на другую.

Я присел рядом на лавку. Мы сидели в темноте, бок о бок, и я чувствовал, как от Екатерины исходит горькая, тяжёлая тоска женщины, которая уже однажды потеряла мужа и которая теперь инстинктивно сжималась, ожидая новых потерь.

— Лёш, — прошептала она, — Тебя ведь не заберут? Тебе шестнадцать, тебя ведь не возьмут?

— Не возьмут, мам. Я с вами.

Она протянула руку в темноте, нашла мою ладонь, сжала крепко. Пальцы у неё были холодными и слегка подрагивали.

— Ты обещаешь?

Я помолчал, потому как не мог обещать подобное с чистой совестью, ибо не знал, как повернётся судьба через месяц, через два, через полгода: партизанский отряд, армия, оккупация, любой из этих вариантов мог разлучить нас.

К тому же, я не собирался отсиживаться в тылу. Я военный, я служил Российской Федерации, драться за свою родину мне не впервой, и я буду делать это до последнего вздоха.

— Обещаю, что буду рядом, пока это возможно, — произнёс я, понимая, что по-другому ответить просто не мог.

Екатерина поняла меня правильно, чуть разжимая пальцы на моей руке.

Женщина услышала эти слова, но не приняла их, хотя, когда она повернулась в мою сторону, я увидел, как не смотря на страх, в её глазах засветилась гордость за своего сына.

Мы посидели ещё несколько минут в тишине, потом женщина поднялась, перекрестилась на икону и ушла спать. Я остался один в тёмной горнице, слушая тиканье висевших на стене часов, отмерявших минуты первого дня войны.