Путь оказался неблизким. Я не мог мгновенно провести сквозь лес домового, кикимору и банника, который и вовсе не привык ходить куда-то дальше, чем на десять метров. К счастью, Пирожок оказался не против подработать ездовым пони и без видимых усилий тащил на спине облепленного листами крохотного мужчика, который глазел по сторонам и прижимал к груди драгоценный банный веник. Манул чинно следовал чуть в стороне усердно делая вид, что это не он с нами, а мы с ним. Пусть и дикий, но типичный кот, что с него взять?

Шли мы почти всю ночь. Дуся забралась мне на плечо и теперь спала, громко сопя мне прямо в ухо. В другое же ухо безостановочно причитал Кузьмич.

— И какой я домовой без дому-то⁈ — кажется, уже в седьмой или восьмой раз вопрошал он непонятно у кого. — Все домовые, как домовые. Каждый при своей хате. А я что? Скажу кому — засмеют же! Скажут, не домовой ты, Кузьмич, а бездомовой. Ах… — он нарочито шумно вздохнул и покосился на меня из-под кустистых бровей в поисках сочувствия.

Я решил сжалиться над ним.

— Ты всегда можешь переместиться к Забаве. Разве нет? В Валдайском лесу у неё вполне себе подходящее жильё.

— И что я там буду делать? — тут же оживился домовой. — Ты говорил, что хата пустая и вся в корнях да ростках. Да и Забавушка спит пока. Нечего мне там делать.

— А здесь, значит, есть? — мой вопрос был риторическим, так как занятие у Кузьмича действительно имелось — жаловаться на тяжелую судьбинушку и действовать мне на нервы.

Но у него, как всегда, было своё мнение, которое домовой незамедлительно и озвучил:

— Есть, а как же иначе? За тобой вот, непутёвым, приглядываю. — Кузьмич горделиво подбоченился и едва не споткнулся. — Вот вернётся Забавушка, — он выровнялся, — и спросит меня: дедушка, родненький, а где тот негожий леший, что меня спасал? А я ей что скажу? Вона там, деточка, заросший и грязный в канаве валяется да ягоды жрёт! Так что ли? — старичок насупился.

— Я не грязный.

— Зато бездомный! — тут же добил Кузьмич и вновь душераздирающе вздохнул, добавив. — Как и я…

— Насчет тебя не уверен, а вот у меня дом есть, — я развел руками, — мы по нему идём.

— А крыша-то, — домовой ткнул пальцем вверх, навстречу падающим каплям дождя. Несколько из них попали старичку точно по макушке, так что выставленный указательный палец сменился грозящим кулаком. Но грозить небосводу было бессмысленно, и даже ворчливый домовой это понимал, поэтому вернулся к насущному вопросу. — Крыша-то где? В каждом доме она должна быть. Без неё никак.

Ответить я решил цитатой и даже напел её:

— Наша крыша — небо голубое.

Однако Кузьмич остался не впечатлён. Он скорчил кислую мину.

— Какое голубое-то? Глаза-то разуй. Ночь на дворе… — домовой осекся и огляделся, — в лесу тобишь. Ещё через добрую крышу вода на темечко не капает. А сквозь твою льёт, как из ведра. Апчхи! — Кузьмич чихнул так, что перебудил лесных жителей в радиусе километра. Одна лишь Дуся просто всхрапнула и продолжила спать, как ни в чём ни бывало.

— Тогда возвращайся в царский терем, — предложил я другой вариант. — Там и крыша добрая, и харчи богатые, и…

— Никто меня не ждёт, — привычные ворчливые нотки в голосе Кузьмича сменились печальными. В этот раз он обошелся без вздоха и задумчиво уставился в тёмную чащу. — Я же в царские хоромы за Улитой пришёл, матерью Забавушки, прямиком из её отчего дома. Сыновья моей прошлой хозяйки пошли в отца, а вот Забавушка вся в неё уродилась. Привязался я к ней. Теперь, где она, там и я.

— Но её тут нет, — на всякий случай напомнил я.

— Ты это чего, — домовой уставился на меня круглыми жалобными глазами, — гонишь меня?

Я покачал головой и тепло улыбнулся.

— Нет, Кузьмич. В моём лесу тебе всегда рады. Оставайся, сколько захочешь.

Домовой благодарно кивнул. Немного помолчав, он тихо произнес:

— Уж не серчай на меня, если ворчу много. Я не со зла…

— Понимаю, — я нагнулся и похлопал его по плечу. — Иначе сожрал бы тебя при первой же возможности.

Кузьмич побледнел и стал похож на мгновение показавшуюся из-за туч луну.

— Ты же хохмишь, да? — дрогнувшим голосом спросил он, на всякий случай, отступив на шаг в сторону. Сойдя с тропы, старичок тут же споткнулся о кочку и едва не упал, не подхвати я его.

— Не боись. Не трону.

— Это хорошо, — домовой поправил одежду. — А то мне и так тут неспокойно. То упыри в гости ходят, то волколаки, теперь вот колдунья явилась…

— Кстати о ней, — мысленно я воспроизвёл облик Ягишны. — Ты что-то об этом знаешь?

— Только то, что она тёмный человек, — Кузьмич поёжился, но вовсе не от прохладного ночного ветра. — Если вообще человек. Надо было тебе её пристукнуть — и дело с концом.

Признаться, я так и собирался поступить, но в последний момент передумал. И дело не в том, что от Ягишны исходила аура могущества. Скорее всего мне удалось бы справиться с колдуньей в собственном лесу. Но она могла бы сбежать и натворить всяких дел. А ещё у неё точно имелись ответы на интересующие меня вопросы.

— Она может знать о скверне, — только и сказал я.

— Так это же дело былое, — Кузьмич выглядел озадаченным. — Али нет?

Вспомнив подземную реку под Чёрным лесом, я нахмурился и поджал губы. Чутьё подсказывало мне, что ничего ещё не кончено. Пучай-река несла свои воды под этой землёй очень далеко, и было неясно, что и когда она вскормит вновь. Природа этого явления оставалась для меня загадкой, которую неплохо было бы разгадать. Вот только с какой стороны к ней подступиться?

— Ты же сам говорил, что скотина домашняя теперь не хворает. — Продолжил Кузьмич.

— Говорил.

— Так победили, выходит, скверну эту. — Голос домового звучал так, будто он хотел убедить самого себя в только что сказанном. — Нету её теперь. Была, да сплыла. Так?

— Пока да, — неопределённо ответил я.

— Что значит «пока»? — уже всерьёз забеспокоился Кузьмич. — Она опять за Забавушкой явится?

— Едва ли, — успокоил я домового, и тот облегченно выдохнул. — Но лучше поговорить об этом с тем, кто ведает. Точнее с той.

— Была б моя воля, я бы эту Ягишну век не видел! — заявил Кузьмич. — Пусть и красна она, словно яблочко наливное, но внутри вся червём поточена. Укусишь, а там одна гниль.

— Не собираюсь я её кусать. — Я криво усмехнулся. — Хотя она, кажется, и не против.

Кузьмич издал неопределённый смешок, который мог означать что угодно, и наш разговор прервался. Домовой погрузился в свои мысли, а я в свои. Возможно, мне не стоило давать приют колдунье, но упускать такой источник информации было бы неразумно и недальновидно. Пусть живёт. Пока. А если начнёт чудить, враз об этом пожалеет. Уж я-то прослежу.

Пройдя тропами, которые создавал для меня лес, мы поднялись на высокий холм. Таких холмов вокруг было полно, и конкретно на этом мне доводилось бывать множество раз. Но всё, что на нём имелось, так это старый трухлявый и невысокий пень. Он давно прогнил и стоял тут неизвестно сколько, упрямо цепляясь за почву остатками корневой системы. Вот только толку от этого не было — само дерево давным-давно умерло. А ведь когда-то оно, наверняка, возвышалось над лесом и шелестело листвой вместе с ним. Но если кто-то и слышал его песню, так это прошлый Белояр. Теперь же на поляне осталась только трава, да и та пожухла и опала.

Манул замер чуть в стороне. Пирожок улегся рядом на траву, а дремавший у него на спине Васька проснулся и потёр глаза, оглядываясь.

— И чего мы тут забыли? — домовой потопал вперед, обошёл пень, на что ему потребовалось больше минуты, и вернулся ко мне.

— Скоро узнаем, — сняв с плеча Дусю, я подошёл к мёртвому дереву и опустился перед ним на колено. Стоило кончикам пальцев коснуться гнилой древесины, как я ощутил едва уловимую волну тепла. Отклик, которого раньше тут не испытывал.

— Руку потом помой, — посоветовал из-за плеча Кузьмич, с нескрываемым отвращением наблюдая, как мои пальцы всё глубже погружаются в трухлявый перегной. — Мерзость-то какая…

— Это не мерзость, — в отличие от домового, я видел то, чего многие не замечали — благодатную почву для новой жизни. — Когда-то тут росло первое дерево, с которого и началась история Белоярского леса.

— Такая себе история, — Кузьмич подошел поближе и поковырял остатки ствола лаптем. — С гнильцой.

Я сурово поглядел на него и сказал лишь одно слово:

— Выселю.

Примирительно подняв руки. Кузьмич отступил. Проснувшаяся кикимора уже неотступно следовала за ним.

— Если это дерево такое важное, — тихо и уже без пренебрежения начал домовой, — то чего оно захирело?

Ответ дал мне лес, а я лишь повторил его для остальных:

— Оно было связано с первым лешим Белояром, моим предшественником. Когда он поддался скверне, то вместе с его сердцем сгнило и древо.

— Так теперь оно с тобой связано, да?

Я покачал головой.

— Нет. Это не моё дерево.

— Ты меня запутал, — Кузьмич почесал затылок. — Тут разве не каждое дерево твоё?

— Каждое, кроме этого, — терпеливо пояснил я. — Оно мертво.

— А лес-то стоит…

— Рад, что ты это заметил, — пробормотал я, занятый своими мыслями.

— Но как он стоит, когда самое главное дерево увяло?

— А как живут дети, когда увядают их родители? — вопросом на вопрос ответил я. — Важно посеять семена, чтобы те дали ростки. Такова жизнь.

Домовой всплеснул руками.

— Причем тут люди-то⁈ И, ежели это дерево своё дело уже сделало, то чего мы тут тогда топчемся?

— Там, где есть смерть, — я полез за пазуху, — там будет и новая жизнь.

Затаив дыхание Кузьмич наблюдал, как я достаю полученный в дар от Богуша мешочек, в котором лежали семена заморского дерева. У меня так и не нашлось времени высадить их. Теперь же для билобы из далёкого Хитая, кажется, нашлось местечко.

Шепча наговоры, я высыпал семена на покрытую перегноем ладонь, и те тут же дали ростки, сплетаясь между собой и формируя единое семя. Сжав его в кулаке, я опустил его внутрь прогнившего пня так глубоко, как только смог. В оставленную моей рукой дыру тут же полилась дождевая вода. Земля под нашими ногами задрожала, а песнь леса стала явственнее. Сплетаясь с шумом ливня и воем ветра, она звучала, как гимн новой жизни, которая прямо сейчас пробивала себе путь сквозь смерть и разложение.

— Что делается-то, что делается! — забубнил Кузьмич, пятясь назад.

Все последовали за ним. Я отступил последним, не сводя глаз со стремительно вытягивающегося зеленого ростка. С каждым мгновением он рывками поднимался всё выше и выше, расширяясь и разбрасывая в стороны многочисленные ветви.

Сомневаюсь, что в своём обычном состоянии подобные деревья вырастают таких размеров, но сила моего леса изменила росток, да так, что тот вытянулся вверх метров на шестьдесят, если не больше. В толщину же могучий ствол втрое превосходил водонапорную башню. Раскидистая, состоявшая из больших желтых листьев крона приветственно зашелестела под дождём, перехватывая большинство капель до того, как те касались земли. У подножья древа поднялась сочная трава, а промеж его корней зажурчал весёлый родник.

— Дела-а-а-а, — только и выдохнул Кузьмич.

Крутящаяся подле него Дуся весело захлопала в ладоши.

Я не проронил ни слова, наблюдая, как наверху ветви сплетаются в нечто напоминающее крышу просторной беседки. Ствол древа разошелся в стороны, обозначая вход. Внутри один за другим загорались огоньки светлячков и люминесцентных грибов.

— Это как это? — домовой первым подошёл к импровизированному порогу, но так и не решился перешагнуть его.

— Это так это, — в тон ему ответил я и первым вошёл внутрь дерева.

Остальные осторожно двинулись следом. Последним двигался Ганя. Манул опасливо оглядывался и грозно топорщил усы, всем своим видом демонстрируя то, что затея ему абсолютно не нравится. Но мокнуть коту нравилось ещё меньше, поэтому вскоре он замер рядом с нами. Стоило всем оказаться внутри, ствол древа вновь стал цельным, с тихим хрустом сомкнувшись за нашими спинами.

— Лепота-то какая, — выразил общие мысли Кузьмич, делая осторожный шаг и оглядываясь.

Внутри гигантская билоба выглядела словно деревянная башня с покрытыми мягким душистым мхом стенами, сплетенными из ветвей предметами мебели и витыми лестницами. То там, то тут предметы интерьера обвивал дикий плющ, а в деревянном полу виднелся лаз вниз. Из него доносилось мелодичное журчание. Блики светящихся грибов отражались от воды.

Кузьмич тут же засеменил проверить, что там.

— Вроде как погребок, — доложил он, вернувшись. — Прохладно там, светло и водичка чистая. А наверху что?

Прежде чем я успел хоть слово сказать, деловитый домовой уже ринулся проверять всё сам. Выглядел он при этом весьма воодушевлённо и радостно. Сверху только и слышалось:

— Ого! Вот так да! Дела-а-а-а! Бывает же! Чудеса-то какие!

— А ты что стоишь? — я поглядел на кикимору, которая робко держалась крохотными ручками за мою ногу. — Располагайся.

Дуся глянула на меня полными надежды глазами.

— Я же сказал, что ты со мной. Места тут всем хватит.

Неестественно широко, но очень душевно улыбнувшись, Кикимора подпрыгнула на месте и побежала следом за домовым изучать наше новое обиталище, а Васька направился в подвал, где уже зашлепал босыми ногами по воде. Ганя тоже куда-то пропал, и только Пирожок, вдоволь напившись из родника, растянулся на моховой подстилке в углу.

— Уже нашел себе местечко? — спросил я, медленно шагая вперёд.

Пёс поднял морду, вильнул огрызком хвоста и пошевелил носом, после чего вновь растянулся на мягкой растительности и прикрыл глаза. Всё-таки к долгим переходам он не привык. Как-никак полжизни на цепи провёл. Но, ничего, ещё освоится.

Оставив собаку отдыхать, я начал подниматься по лестнице. Определённо лес создал это место основываясь на моих воспоминаниях из прошлой жизни. Память у нас с ним была общая, вот он и решил уважить нового стража подходящими хоромами. Почему лес не поступил так раньше, мне оставалось лишь догадываться. Может, испытывал меня, может, ждал, когда появится нужда, а может я его просто об этом не просил. В любом случае, теперь это уже не имеет значения.

— Спасибо, — я коснулся ладонью чуть тёплой стены и почувствовал, как она слабо пульсирует в такт моему сердцебиению. Теперь мы с Белоярским лесом действительно едины.

— Да зачем тебе печка-то? — воскликнул откуда-то сверху Кузьмич.

Дуся зашипела и защёлкала в ответ.

— На огне можно готовить, — заявил домовой.

Поднявшись по лестнице, я увидел эту парочку на третьем этаже. Как обычно, они уже начали ссориться.

— Ты её понимаешь? — прервал я гневную проповедь Кузьмича.

Тот погрозил Дусе кулаком и ответил мне:

— Когда как. — Кузьмич пожал плечами. — Порой, вроде как и понятно всё, а иногда ничего не понятно. Совсем. Женщины, — философски резюмировал он с таким видом, будто это всё объясняло.

Дуся тут же наступила домовому на ногу, показала язык и была такова. Зашипев не хуже Гани, да и самой кикиморы, Кузьмич бросился вдогонку. В тот же миг новый дом стал мне немного роднее. Кому-то другому такая суета была бы в тягость, но не мне. То ли привык, то ли просто не заострял внимания, ведь в лесу постоянно что-то происходит и хорошо, если ничего плохого. А суета, что суета? В ней сама жизнь.

Ступени кончились, и выше меня поднимала двигающаяся ветвь, напоминавшая некий волшебный эко-лифт. Она помогла мне добраться до самого верха дерева. Здесь располагалась мансарда, которую я тут же определил, как свои главные покои, уже больно мне тут понравилось. Из этого помещения наружу вёл еще один выход. За ним, почти на самой верхушке находилась открытая площадка. Отсюда весь Белоярский лес был как на ладони.

Вон царский терем едва виднеется, вон горы, вон деревни. Одна, вторая, третья и…

— Да чтоб вас, — в сердцах выдохнул я, глядя на зарево пожара далеко за рекой.