Свадебное гулянье уже шло на убыль, гармонь возле куреня Меренских почти стихла, песен не играли, а самые стойкие гости перебрались поближе к самовару с горячим чаем. Женщины собирали со столов остатки угощения и уносили горы посуды.

Семен с Илькой остались поговорить с дядей Аркадием. Мне же хотелось увидеть Сашу перед отъездом. Я нашел ее возле столов: она помогала Пелагее Александровне укладывать посуду в корзину. Заметив меня, подошла.

— Уже уходишь?

— Проводить тебя хочу.

— Я и сама дойду, тут два двора всего.

— Все равно провожу.

Она настороженно посмотрела на меня.

— Что-то случилось? Ты будто сам не свой.

— Дело появилось, отложить никак не выйдет. Завтра придется ненадолго уехать.

Саша замерла, держа в руках большое блюдо.

— Опять?

— Угу. Но в этот раз, думаю, дней за десять управимся.

— Куда хоть?

— В сторону Турьего Рога.

Саша накинула шаль, и мы некоторое время молча шли по улице. Ноги сами привели нас к Кубанской, к нашему строящемуся куреню.

— Зайдем?

Внутри было темно и холодно. Сквозь пустые оконные проемы проникало совсем немного света. Саша подошла к одному из них.

— Стол, Андрей, все-таки здесь поставим. Свет лучше падать будет.

Она прошла к дальней стене и показала рукой:

— Тут еще лавку вдоль стены можно поставить. А возле печи полочку сделать.

— Для трав и лекарских склянок?

— И для них тоже.

— Сделаем отдельный шкафчик с дверцами, чтобы дети не добрались.

Саша повернулась ко мне.

— Какие еще дети?

— Наши.

Я взял ее холодные ладошки в свои руки.

— Вернусь скоро. Обещаю. По-другому никак нельзя.

— Понимаю. Только в прошлый раз, когда месяц ждать пришлось, я вся извелась.

— Тогда все было иначе. Но это наша жизнь, Саша. Такое еще не раз случится. Ты же знаешь, за кого замуж выходишь.

— Знаю, — вздохнула она и потупила взгляд, но без упрека. — Только не исчезай без вести. А если задержитесь, передай хоть записку с какой-нибудь оказией.

— Сделаю все, что смогу.

Других обещаний давать не стал. В дороге всякое может случиться.

У калитки бабы Серафимы Саша поправила мне ворот чекменя и перекрестила.

— Ангела-хранителя тебе в дорогу, Андрей.

— Благодарствую, Саша.

— Ступай, тебя небось дома ждут.

Она поцеловала меня в щеку на прощание и скрылась за калиткой.

Во дворе я встретил крестного. Степан Анисимович сидел на крыльце и потягивал трубку.

— Проводил невесту? — спросил он, не поднимая головы.

— Проводил.

— Хорошо все прошло. И ты старшим дружкой не сплоховал: не дал Сашке Меренскому опростоволоситься и с козловскими не сцепились.

Он протянул руку.

— Ну, давай портупею. Чай, наносился уже.

Я снял шашку и передал ему.

— Тебе свою шашку справить надо. Французский тесак твой, может, и хорош в бою, но казаку без своей шашки негоже. Вернешься, съездим в Козловскую. Поглядим, что там имеется по твоей руке.

— Добре, Степан Анисимович.

Крестный снова сел и кивнул на дверь.

— Аркаша в горнице. Зашел со мной проститься, да тебя дожидается.

Дядька сидел за столом с кружкой остывшего чая. Увидев меня, поднялся и кивнул на выход.

— Пойдем, Андрей, проводишь меня.

Он попрощался с крестным, и мы направились к гостевому дому.

— Дядя, один вопрос. Как мы втроем завтра покинем станицу? Овсянников в курсе? Илька недавно на месячную службу при правлении заступил, Семен числится в десятке Остапенко, я в учебной команде.

Дядя достал из-за пазухи сложенную бумагу и протянул её мне. Мы остановились у правления, над крыльцом которого горел фонарь.

Наверху стояла печать Козловского окружного правления. Ниже говорилось, что по ходатайству Южно-Уссурийской изыскательской экспедиции и торгового дома Фролова надлежит выделить трех помощников для уточнения старого торгово-промыслового маршрута в направлении Турьего Рога.

Предписывалось обследовать ключи, заболоченные участки, броды и сухие седловины, определить проходимость пути для вьючных лошадей и легких подвод, составить маршрутный журнал и доставить служебный пакет на пограничный пост.

— Бумага настоящая? — спросил я.

Дядя приподнял бровь.

— А как еще-то?

— Да после моего ареста я теперь ничему не удивлюсь.

— Привыкай отличать ложь от легенды. Легенда не должна быть одной лишь выдумкой. Это правда с небольшими недоговорками. Вы действительно пойдете по старой промысловой линии, станете измерять ручьи, отмечать высоты и вести журнал. Пакет тоже настоящий. Внутри запрос о состоянии переправ, копия старой карты и несколько незначительных бумаг. Если вас остановят, сможете дойти до Турьего Рога, предъявить предписание и получить отметку.

— А срок?

— Десять суток. Если задержитесь, в Лончаково придет дополнительное уведомление.

— Овсянников знает, зачем мы уходим?

— Знает ровно то, что написано в предписании, и этого довольно.

Дядя убрал бумагу обратно в конверт.

— На сегодня все. Ступай. Утром вас вызовут в правление.

* * *

Утром площадь покрывал иней. От лошадиных морд валил пар. После двухдневного гулянья многие казаки выглядели усталыми и разговаривали неохотно.

Прохор стоял у крыльца вместе с Меренским и Илюхой Бортеньевым. Последний низко надвинул папаху и старательно не смотрел по сторонам.

— Здорово ночевал, женихов дружка, — окликнул его Прохор.

— Слава Богу, — буркнул Илья.

— Голова не болит?

— Не болит.

— А Марфу когда сватать станешь?

Бортеньев побагровел.

— Да отвяжись ты!

Рядом засмеялись. Я подошел ближе.

— Что там с Марфой?

Меренский едва дождался вопроса.

— Илюха вчера медовухи перебрал. Вызвался проводить Любашину двоюродную сестру до гостевого дома. Марфа лет на пять его старше, крепкая девка.

— И что?

— А ничего! — вмешался Бортеньев. — Дошли спокойно.

— Угу, — кивнул Прохор. — Только Илюха по дороге совсем размяк. Марфа, почитай, на себе дотащила его до куреня, уложила на сеновале и шалью накрыла. Сама у стены сидела, караулила, чтобы жених не замерз.

— Какой еще жених?! — возмутился Бортеньев.

— Такой! Ты же ей ночью сватов обещал заслать.

— Ничего я не обещал!

— Вот в том-то и беда, — хмыкнул Прохор. — Ты спал, а обещания раздавал. Козловские с утра уже спрашивали, когда сватов ждать.

Казаки вокруг загоготали. Бортеньев хотел что-то ответить, но на крыльце появился Овсянников.

— Громов! Бирюков! Морозов! Ко мне!

Смех стих, и мы втроем поднялись в кабинет.

На столе лежал вскрытый пакет. Рядом сидел Аркадий Игнатьевич, у окна стоял Степан Анисимович.

Овсянников постучал пальцем по бумаге и начал:

— Козловское окружное правление предписывает выделить троих людей в помощь торгово-изыскательской партии. Аркадий Игнатьевич предлагает направить вас.

Глеб Маркелович повернулся к дяде:

— Скажу прямо, Аркадий Игнатьевич: время вы выбрали неподходящее. Громов нужен в учебной команде, им готовиться нужно. Бирюков едва поступил в десяток и толком службы не начинал. Морозов числиться проводником при правлении. В тайге по-прежнему шалят контрабандисты и непойми кто еще.

— Именно поэтому мне и понадобились ваши люди, — спокойно ответил дядя. — Андрей грамоте обучен, сможет вести маршрутный журнал и составлять карту. Семен служил в пластунах и отвечает за охрану. Илларион знает местные промысловые тропы, говорит по-китайски и знаком с гасянами в направлении Турьего Рога.

Овсянников еще раз посмотрел на бумагу. Противиться прямому предписанию окружного атамана Эпова он не мог.

— Хорошо. Вернуться не позднее чем через десять суток, — он обвел нас взглядом. — По прибытии сдать маршрутный журнал и доложиться лично мне.

Он подвинул предписание Парамону.

— Оформляй маршрут. Выступают сегодня на купеческом катере Фролова сроком на десять суток.

Пока Парамон готовил бумаги, я сбегал домой, собрал вещи и отправился к причалу. Там уже ждал купеческий катер Фролова.

Судно было небольшим, с одной трубой и тесной каютой на корме. На палубе громоздились ящики торгового дома, бочки и несколько тюков.

В каюте нас ждал дядька и двое незнакомцев в неброской дорожной одежде. На полу стояли ящики с приборами; рядом лежали гражданская одежда и оружейные чехлы.

Катер дал гудок и отошел от пристани.

Дядя запер дверь каюты и развернул карту.

— Теперь по делу. Старая корневая тропа раскрыта и оставлена как приманка. Наблюдатель следил не столько за тайником, сколько за нашими секретами и дозорами: отмечал время смен, состав караулов и направления подхода. Когда понял, что казаки заинтересовались схроном, настоящий маршрут закрыли.

— Значит, по старой тропе больше никто не пойдет? — спросил Семен.

— Пойдут. Могут пустить мелкого переносчика с женьшенем или пачкой капсюлей. Такой человек знает только один участок и ничего не расскажет обо всей сети. Даже если его возьмут, хозяевам только лучше: так они отвлекут внимание от чего-то более важного.

Дядя указал несколько точек на карте.

— Сеть разделена на несколько звеньев. Мелкие корневщики и контрабандисты переносят товар. Наблюдатели следят за нашими постами и сообщают, какие тропы перекрыты. После этого для каждой партии выбирают новый путь по старым дорогам: промысловым тропам, сухим руслам, телеграфным просекам и временным гатям через болота.

Он провел пальцем от реки к сопкам.

— Но все это годится для пеших связных и вьючных лошадей. Оружейные ящики и другой тяжелый груз по болоту не протащишь. Для них должен существовать отдельный путь. Сначала груз выгружают с лодок, потом перекладывают на подводы.

— Такой спрятать сложнее, — заметил я.

— Верно. Целиком такую дорогу и не прячут. Маскируют места выгрузки и участки, где она пересекает тракты.

— Другие группы тоже их ищут? — спросил Илька.

— Шлыков работает ниже по Уссури, в районе Венюковой. Сыч, Бурый и Монах проверяют еще один участок. Наши люди наблюдают за китайским берегом и речными переправами. Вы должны постараться найти настоящий грузовой маршрут.

Дядя поднял на нас глаза.

— Увидите Руднева, постарайтесь взять живым. Но не лезьте, если нет полной уверенности, что возьмете целым. Он наша нитка ко всему этому клубку. Оборвем ее и снова останемся ни с чем.

Катер шел около двух часов. За это время мы переоделись в гражданское.

Я вновь стал Алексеем Васильевичем Мирским: потертая куртка, темные штаны, картуз и кожаный планшет. Семен превратился в Трофима Степановича Бирюка: простая косоворотка, жилет, грубая куртка и мятый картуз. Бороду ему на этот раз не клеили.

Илька остался Илларионом Морозовым. Выдумывать ему другое имя было глупо: его знали в окрестных гасянах и на промысловых тропах.

Вооружились основательно. Я взял берданку, «Смит-Вессон», бебут Архиповых, зрительную трубку и сложенную в ранец пятнистую справу. Семен нес свой «Винчестер»; в кобуре у него лежал «Смит-Вессон», на поясе висели два ножа. У Ильки были берданка, подаренный мной револьвер, охотничий нож и легкий сидор с припасами.

Катер ткнулся носом в песчаную косу у старой лесной заимки. По судовой роли мы высаживались здесь как помощники изыскательской партии. Матросы перекинули сходни, и мы сошли на берег.

Первым делом устроили схрон. В выворотне старой сосны, под нависшими корнями, нашлось сухое место. На жерди, чтобы снизу не тянуло влагой, уложили свою справу: чекмени, шаровары и папахи. Все завернули в промасленную парусину, закрыли берестой, завалили листьями и мхом.

При нас остались документы прикрытия, маршрутный журнал, карта, компас, мерная веревка, пресс для растений, геологический молоток и мешочки для образцов.

Дядя показал условные зарубки на сосне.

— Если операция сорвется, возвращайтесь сюда на десятый день. Катер пойдет обратно. Решите добираться берегом и не ждать его, поставьте на той березе двойную косую зарубку.

Он пожал руки Ильке и Семену, потом задержал мою ладонь.

— Не рискуй зря, Андрей.

Аркадий Игнатьевич со своими людьми ушел вдоль берега в противоположную сторону, а мы остались втроем.

— Ну что, братцы, — сказал Семен, поправляя мешок. — Первое настоящее дело нашей тройки. В путь, с Богом.

Мы двинулись в тайгу. Илька шел впереди. Я держал направление по карте. Семен замыкал и время от времени отставал, проверяя, не тянется ли кто следом.

За первые два часа мы дважды делали петли. На влажной низине оставили хорошо заметный след, прошли по каменистому ручью, а затем широкой дугой вернулись к собственной тропе. Полчаса пролежали выше по склону, наблюдая за ней, но никто не появился.

Первую стоянку устроили вне предполагаемого района контрабандной дороги. Илька выбрал сухой распадок, где ветер тянул дым к реке.

Я выкопал между камнями небольшую ямку. Семен наломал сухого валежника, и мы развели маленький костер, почти без дыма. На нем разогрели оставшееся со свадьбы Меренского мясо, достали хлеб и пару луковиц.

Спать решили в стороне от костра. Соорудили под елями три лежки. Между кустами натянули сигнальные нити с погремушками.

Пока грелась еда, Илька присел у березы и поднял с земли лист.

— Гляди, Андрей.

Лист лежал темной стороной к небу, светлой вниз.

— И что?

— Большая часть листьев так легла. Старики говорят: коли березовый лист светлой стороной к земле ложится, зима тяжелая будет.

Семен усмехнулся:

— А ветер, стало быть лист переворачивать не умеет?

— Ветер умеет. Но белка нынче запасы высоко прячет, мыши траву под корни тащат, рябиновая кора грубая стала. И мороз рано пришел. Не только листья об этом говорят.

— Значит, полушубок мне и вправду нужен, да поскорее. Только когда его справить? То свадьба, то дело это. А у самого, кроме «Винчестера», ни хрена нет, — вздохнул Рыжий.

Мы поели. Семен устроился ближе к углям и протянул руки к теплу. В красноватом свете его лицо стало непривычно серьезным.

Я вспомнил слова Пассы.

— Сема…

— Чего?

— Старик говорил, что твой южный ветер пришел из ночи, дыма и закрытой двери.

Семен долго смотрел на угли.

— Больно много разглядел дед Ильки для человека, который меня впервые видел.

Он попытался улыбнуться, но не вышло. Илька молча подбросил в огонь ветку. Семен вытащил трубку, повертел в пальцах, однако набивать не стал.

— Ладно, братцы, слушайте. — Он придвинулся к огню.

— Мне тогда лет семь было. Может, восемь. Батя находился на полевой службе, а мы с матушкой жили не в станице. Перед отъездом отец взял дальний хутор-зимовник у старой кордонной дороги. Лошадей там держали, скотину, сено заготавливали. До ближайшей станицы версты три, а то и все пять.

Семен помолчал.

— Брат у меня, близнец. Василий. Васька. С виду мы одинаковые, даже батя иной раз путал, а матушка различала сразу. Я был шумный, драчливый, а Васька спокойный. Всегда сперва думал, потом делал. Не то что я. — Семен усмехнулся краешком губ.

— Крестики у нас разные были. Мне достался гладкий серебряный, а Ваське — с маленькой насечкой на нижнем конце. Матушка сама ее сделала, чтобы нас по малолетству не путать.

Он расстегнул ворот рубахи и вытащил тонкую цепочку. На ней висел небольшой почерневший крест.

— Ночью на хутор пришла ватага. Вместе с конокрадами были беглые и несколько абреков. Неведомо, как их в одну шайку свело. Я проснулся от лая собак и крика на базу.

Семен говорил спокойно, пальцами сжимая крест на груди.

— Матушка влетела в горницу, схватила меня и затолкнула в голбец под полом. Крышка там дубовая, тяжеленная. Закрыла ее, придвинула сверху сундук и велела сидеть тихо.

Он втянул воздух.

— А Васьки рядом не было, он отпросился в ту ночь спасть в конюшне на соломе, рядом с малым жеребенком. Вот матушка за ним и бросилась.

Угли потрескивали. В распадке стояла тишина. Сема глянул на небо и продолжил:

— Я сидел в темноте. Сначала кричали на базу, потом уже в доме. Слышал матушкин голос. Васька плакал и звал ее. Кто-то ломал мебель, топал сапогами. Потом дверь снаружи подперли и подожгли дом.

Семен провел большим пальцем по кресту, окинув его глазами еще раз.

— Дым пошел в голбец. Я бил ладонями по крышке и кричал. Пытался поднять ее спиной, но сверху стоял сундук. Ногти содрал, пальцы в кровь разбил. А там еще кричали матушка и Васька.

Бирюков замолчал, а в темноте над нами зашумели верхушки елей.

— Потом голоса их стихли, остался только огонь и мои удары в этот проклятый люк.

Семен прикрыл глаза.

— В подполье был узкий продух. В него едва проходила моя детская рука. Я прижался к щели ртом и так дышал. Не знаю, сколько пролежал. Казаки пришли только днем. Дом выгорел почти дочиста. Меня нашли под полом уже без памяти.

Он сглотнул.

— Матушка у порога была, а вот Ваську не нашли.

Семен показал крест.

— Только это лежало возле входа. Шнурок оборван, край оплавлен. Батя несколько лет искал Ваську: к абрекам пробовал сунуться, через купцов узнавал, надеялся выкупить. Все выведывал про уведенных и проданных детей, но след пропал с концами.

Он убрал крест под рубаху.

— Ваську записали погибшим. Наверное, так оно и есть, только вот тела никто не видел.

Семен помолчал, глядя на угли.

— С тех пор я не люблю закрытые подвалы, тяжелые крышки и запах горелого дерева. Иногда просыпаюсь оттого, что сам стучу пальцами по стене. Или снова слышу тот крик и стук из детства. — Сема пожал плечами. — А когда шучу, балагурю, все это понемногу глохнет. За столько лет привык уж.

Я не знал, что сказать.

— Раз тела не нашли, значит, надежда еще есть, — произнес я наконец. — Может, отыщется твой Васька. А если нет... Все равно без следа он не пропал, память о нем живет.

Илька кивнул:

— Пока человек живет в твоей памяти, след не потерян.

Семен посмотрел на нас и слегка улыбнулся.

— Только не вздумайте теперь жалеть меня, а то обоих загрызу.

— Анда тебе папаху погрыз, видать и ты от него пристрастился, — сказал я.

Рыжий хохотнул, и напряжение понемногу отпустило.

Мы затушили огонь. Угли залили водой, перемешали с землей, яму засыпали и вернули дерн на место. Потом отошли к приготовленным заранее лежкам.

Спали по очереди, а на рассвете, свернув стоянку, двинулись дальше.

На карте обозначались три возможных пути: старая промысловая тропа, цепочка из двух марей и сухая седловина между сопками. Илька предложил начать с болот.

— Ночью мари прихватывает льдом, — пояснил он. — Пеший человек пройдет почти без следа. Днем лед оттает, вода все сотрет, и погоня туда не сунется. Этим и пользуются.

Первая топь оказалась небольшой. У самого края нашлись две длинные слеги и старый одиночный след мягкого сапога.

— Связной ходил, — решил Илька. — Может, корневщик.

Вторая марь тянулась далеко между двумя сопками. Мы обошли ее по краю, нашли насечки на березах и небольшой тайник с сушеной рыбой.

Семен ткнул слегой в темную воду. Та ушла почти по самую руку.

— Для человека худо-бедно годится, но подвода здесь не пройдет. Даже если ночью сверху схватится, нужен настоящий мороз.

— Значит, пешие связные и тяжелый товар двигаются разными дорогами, — сказал я.

Мы устроили привал без огня и развернули карту.

— Известные тропы идут по долинам, — рассуждал я. — Там уклон меньше, но казаки их знают и проверяют. Тяжелому обозу нужна широкая дорога, вода и место для разворота. И к реке она должна выходить: где-то же груз с лодок перекладывают на телеги.

Илька молча рассматривал карту. Потом ткнул пальцем в участок к северо-востоку.

— Тут думаю.

На карте была отмечена скалистая сопка, рядом с ней ключ. С речной стороны тянулась сплошная гряда. Судя по карте, путь там заканчивался.

— Почему?

— Между двумя скалами там есть седловина. С тропы ее не видно. За ней длинный сухой карман. Старики рассказывали: раньше туда лесорубы ходили. Потом пожар прошел, дорогу бросили, а вход с тропы бурелом закрыл.

— Подвода там пройдет? — спросил Семен.

— Может, и пройдет, — пожал плечами Илька.

До места было не меньше пяти часов хода. Откладывать не стали. Илька вел нас через каменистые русла и обходил открытые склоны. Семен по-прежнему проверял тыл.

Первые признаки дороги появились возле старой вырубки. На коре зацепился клок конских волос. Чуть дальше ветку недавно срубили топором. На плоском камне блестела царапина от железного обода.

— Колесо прошло, — сказал Семен.

В распадке мы нашли навоз, присыпанный землей и листьями. На кусте висел клочок рогожи. Возле ключа несколько молодых жердей были недавно срублены.

Значит, мы шли верно.

К вечеру добрались к скальному участку. Впереди стоял бурелом: сплошная стена из кустов и поваленных стволов, перепутанных ветвями.

Илька присел, разглядывая заслон.

— Не росли они здесь.

— В смысле?

Он показал на куст.

— Корней нет, гляди. Ветки связаны лыком. Это стенка.

Мы осторожно отодвинули край. За кустами открылось каменистое русло, достаточно широкое для подводы. Через десяток саженей оно переходило в старую лесовозную дорогу.

На мягких участках лежали настилы из жердей. Возле пересечения с охотничьей тропой колеи заметали ветвями, а дальше, внутри кармана, дорога оказалась хорошо укатанной.

В одном месте устроили ремонтную площадку. Под навесом лежали запасные оси, деревянные клинья, ведро с дегтем для смазки и охапки сена.

— Давно они тут ходят, — сказал Илька.

Я коснулся края свежей колеи. Земля еще не успела подсохнуть.

— И, похоже, ходят регулярно.

Мы не стали задерживаться на дороге. Илька нашел каменный уступ выше кармана. Ветер тянул от нас к реке, унося запах. За спиной уходил вниз склон оврага, по которому можно было отступить.

Я достал пошитую Сашей пятнистую справу и надел поверх одежды. Куртка и шаровары хорошо сливались с пожухлой травой и серыми камнями, капюшон прикрыл голову.

Мы измазали лица сажей, чтобы кожа не отсвечивала. Рыжий проверил «Винчестер» и положил рядом револьвер. Илька лег ближе к краю уступа и прижал ухо к сухому корню.

Я наблюдал через зрительную трубку и вел счет. Илька слушал дорогу и следил за передним краем. Семен держал тыл и правый склон, где могло пройти боковое охранение.

Солнце ушло за сопку. Сумерки быстро сгущались, деревья вдоль дороги сливались в темную стену. К тому же заметно похолодало.

Первым движение услышал Илька и подал нам знак.

Вскоре и я различил в темноте скрип оси. Потом донеслись приглушенный звон упряжи, дыхание лошадей и неразборчивые слова.

Впереди показался передовой дозор. Двое пеших шли по сторонам дороги, один верховой держался немного позади них. Стволы винтовок поблескивали в руках в лунном свете. Дозорные проверяли кусты и время от времени останавливались, слушая.

Следом появилась первая подвода.

Я приник к трубе.

Телега была накрыта рогожей. По сторонам шли четверо вооруженных людей.

Вторая.

Третья.

— Пять, — едва слышно шепнул я через некоторое время.

Колонна тянулась по скрытой дороге, соблюдая интервалы. Русские варнаки, китайцы и еще кто-то. Все вооружены, но чем именно, в темноте не разглядеть. На одних были добротные дорожные куртки или старые шинели, другие выглядели сущими оборванцами.

— Десять.

Семен едва заметно коснулся моего сапога, показывая, что справа идет боковое охранение.

Я перевел трубу. Между деревьями двигались двое. Они держались выше дороги и проверяли склон.

— Шестнадцать, — закончил я счет.

За последней подводой шла задняя группа из пяти человек. В стороне на поводках вели двух собак.

Всего в колонне было около тридцати вооруженных людей. Целый отряд.

На телегах лежали ящики. Сомнений не осталось: перед нами шел караван контрабандистов.

В середине колонны верхом ехал, похоже, их главный: темное пальто, меховая шапка. Он время от времени останавливал коня, проверял порядок охраны и сверялся с карманными часами.

Я навёл трубу на лицо, стараясь рассмотреть черты.

Короткая борода. Чуть опущенное правое веко. Голова наклонена к собеседнику.

Теперь он выглядел совсем не так, как в подполье хабаровского дома.

— Узнал? — прошептал Семён.

— Руднев.

Савва Ильич вдруг натянул поводья и остановился почти напротив нашего уступа. Поднял голову, всматриваясь в тёмный склон.

Вся колонна замерла, колеса перестали скрипеть. Илька указал на собак: от них можно было ждать беды.

Один из дозорных подошёл к Рудневу. Савва Ильич что-то тихо спросил, затем снова посмотрел вверх.

— Проверьте верхний склон, я вам сказал! — донёс ветер его голос.

От передового охранения отделились двое и начали подъем к нашему уступу. Карабкались они споро, держа в руках факелы. До ближайшего оставалось меньше сотни шагов.