Илька тем временем продолжал обходить лежку по кругу. Спустился чуть ниже, вернулся по каменистому руслу и присел возле выступавшего из земли корня.

— Сюда глядите.

На влажной земле уцелел край отпечатка. Не целый след, лишь узкая пятка и часть подошвы, но Ильке хватило и этого.

— Не китайская это обувь, — сказал он. — И не охотничья. Городской сапог. Каблук вон какой узкий, подошва гладкая. В тайге в таких далеко не уйти.

— Может, перед самым подходом переобулся? — спросил Семен.

— Или большую часть пути проехал верхом, — предположил я.

Илька покачал головой:

— Следов лошади рядом нету. Пришел по ключу. Там камни, след не держится. Уходил той же дорогой.

Он прошел еще немного, раздвинул пожелтевшую траву и показал несколько смазанных отпечатков.

— Приходил не один раз, — сказал Илька. — Следы разного времени. Прежде уходил чисто, а в последний раз поспешал.

Возле лежки глубоко отпечатался носок сапога. Мох там был содран, тонкий корень надломлен, а ниже по склону трава легла полосой, словно человек уже не крался, а торопливо спускался.

— Кто-то спугнул? — спросил Семен.

— Или увидел то, чего не ждал, — ответил Илька. — Вскочил, вещи собрал и ходу.

Я снова осмотрел лежку. Устроена она была тщательно. Даже мусор наблюдатель складывал в небольшую ямку под корнями.

Но в последний раз он и правда снимался в спешке. Возле упора валялся короткий карандаш, чуть ниже за корень зацепился клочок промасленной ткани. Семен раздвинул мох и поднял обрывок вощеной бумаги.

— Карта?

— Слишком мало осталось.

Я расправил тонкую, явно не упаковочную бумагу. На краю виднелась прямая чернильная линия, но понять, что именно там было начерчено, не получалось.

Илька понюхал промасленную ткань и передал ее мне.

— Ружейное масло, и не наше.

Ткань оказалась плотной, редкого переплетения. Похожую ветошь я видел среди английского снаряжения, изъятого у стрелков.

Семен присел возле выхода из лежки и растер между пальцами несколько табачных крошек. Они тянулись вслед за сорванным мхом, будто наблюдатель на бегу опрокинул кисет.

— Табак чужой, не самосад и не маньчжурский.

— Сладковато пахнет, — сказал я. — Заграничный, поди, но в городе такой во многих лавках найти можно.

Мы прошли по следу до каменистого ключа. Дальше отпечатки пропали. Наблюдатель умело скрывал следы и прежде почти ничего не оставлял за собой. Только в последний раз что-то заставило его сорваться с места, не заметив мелочи.

— Вопрос в том, что именно он увидел, — сказал я. — Или кого.

Корневая тропа была раскрыта. Хуже другое: наблюдатель мог ходить не только сюда. Если он изучил подходы к тропе, ничто не мешало ему подобраться к Лончаково, сосчитать пикеты и приметить распорядок службы при правлении.

— Все забираем? — спросил Рыжий.

— Нет. Если наблюдатель вернется и заметит пропажу, сразу поймет, что лежку нашли.

Я достал записную книжку и как можно точнее срисовал уцелевший фрагмент: прямую линию, короткую засечку у края и часть неразборчивого знака. Илька вытянул из надорванной промасленной ткани одну нитку и завернул ее в клочок бумаги.

Карандаш, вощеный обрывок и ветошь мы положили на прежние места. Илька расправил мох, тонким прутиком поднял примятую траву и затер следы наших сапог. Со склона выбрались тем же каменистым ключом.

Овсянников выслушал доклад. На столе перед ним лежали мой рисунок и завернутая в бумагу темная нитка. Глеб Маркелович несколько раз повернул лист, пытаясь разобрать изображение на найденном обрывке.

— На карту похоже? — спросил он.

— Может быть, — ответил я. — Но сохранилось слишком мало. Оригинал и все остальное мы оставили в лежке. Если наблюдатель вернется, он не должен понять, что мы там побывали.

— Правильно и сделали, — одобрил крестный.

Овсянников отложил рисунок.

— Значит, тайник либо изначально служил приманкой, либо его бросили, когда обнаружили наши секреты.

— Раньше он мог быть настоящим, — сказал я. — Но теперь тропу наверняка закрыли или оставили для отвода глаз.

— Снимать наблюдение нельзя, — решил атаман. — Иначе сразу покажем, что разгадали их игру. Еще две смены действуем по-прежнему, потом меняем порядок.

Он повернулся к крестному:

— Степан Анисимович, устройте подвижное наблюдение. Один секрет оставьте на старом месте для вида, но людей там надолго не задерживайте. Основной дозор сегодня поставьте выше ключа, завтра — ниже тропы, послезавтра пусть наблюдает издали. В одно место дважды подряд не выходить, смены проводить в разное время.

— Сделаем, Глеб Маркелович.

— И еще. Проверить дальние подступы к Лончаково, не только со стороны тракта: Гнилой Лог, старую гать, лодочные навесы, выселки и телеграфную просеку. Если этот городской охотник интересуется станицей, рано или поздно мы его поймаем.

Овсянников убрал находки в конверт.

— На сегодня все. Про корневую тропу никому не болтать.

Едва мы вышли из кабинета, снаружи послышался гомон. Дверь правления распахнулась, на пороге показался взволнованный Парамон:

— Глеб Маркелович, вышли бы вы на крыльцо. Там у правления китайцы собрались. Кажется, вся артель разом пришла.

Мы вышли вслед за атаманом и крестным. На площади перед правлением и вправду собралось почти все китайское поселение: мужчины, женщины и дети.

Впереди стояли семь пожилых китайцев, по одному старшему от каждого семейства. На них были чистые синие куртки, длинные косы аккуратно заплетены. Старший Го обеими руками сжимал резной посох и смотрел на атамана.

Ли поднялся на первые ступени крыльца и поклонился Овсянникову, Степану Анисимовичу и нам:

— Глеб Маркелович, пришли решение сказать.

— Говори, Ли, — ответил атаман, сойдя на одну ступень ниже. — Слушаем.

— Наши семьи долго говорить, — начал Ли, обернувшись на стариков. — Старики спорить, молодые тоже. Теперь один голос есть. Хотим подданство русского царя. Хотим жить по закону, работать на станицу и большую дорогу. Креститься тоже все согласные.

Овсянников еще раз оглядел собравшихся:

— Все семь семей согласны? Без принуждения?

— Все семь, — подтвердил Ли. — Но старики просят снова вопросы задать, чтобы при всех ответ был.

— Спрашивайте, — сказал Глеб Маркелович. — По войсковой и станичной части отвечу сам. О крещении и церковной службе спросим отца Филарета. Когда все приготовим, пошлем за ним в Козловскую.

Старший Го сделал шаг вперед и заговорил по-китайски. Ли перевел:

— Если мы вашу веру принять, старых предков забыть надо? Таблички с именами сжечь? На могилы больше не ходить?

Степан Анисимович, стоявший рядом с атаманом, качнул головой:

— Почитать родителей и предков наш закон не запрещает, а велит. Память о дедах сохраняйте, за могилами их ухаживать вам никто не запретит. Правда, как станете делать это на том берегу, не знаю. Но кланяться предкам как богам и приносить жертвы духам по нашей вере уже нельзя.

Овсянников добавил:

— В станице свой порядок. Если решили креститься, вера должна быть не для виду. Но память о ваших корнях останется с вами.

Китайцы переглянулись. Другой старик, Чэнь, спросил:

— После крещения наши имена исчезнут?

— В церковной книге вас запишут христианскими именами, — ответил Овсянников. — Прежние имена останутся с вами, но в документах будут стоять новые. Между собой называйтесь как привыкли.

Самый молодой из старшин спросил о главном для них:

— Мы казаками становиться?

— Нет, — сказал атаман. — Крещение и подданство казаками вас не сделают. Если прошения утвердят, станете российскими подданными и будете жить при станице как иногородние. Получите не только права, но и обязанности: налоги, работы на дорогах, помощь при пожаре и тревоге. Повинности будут такими же, как у прочих иногородних, не входящих в казачье общество.

Ли перевел все до последнего слова. Китайцы зашептались.

— Семейные обычаи можно оставить? — спросил Ли.

— Все, что закону и верности государю не противоречит, останется при вас, — ответил атаман.

Старший Го поднял руку, гася шепот за спиной, и сказал Ли несколько слов. Смысл я понял и без перевода.

Ли повернулся к Овсянникову:

— Мы согласные. Готовиться будем.

— Добре, — подвел итог Глеб Маркелович. — Завтра пошлем гонца в Козловскую за отцом Филаретом. Парамон пока составит именные списки всех семей.

Китайцы ответили поклонами и двинулись к своему поселению.

Овсянников посмотрел им вслед, затем обернулся к нам со Степаном Анисимовичем:

— Ну вот, еще одно дело сдвинулось. Теперь главное, чтобы отец Филарет долго не тянул.

Крещение назначили через четыре дня. Обычно все процедуры занимают около сорока дней, но тут у нас граница, да и китайцы, случай особый.

В часовне поставили обычную купель для детей, а рядом широкую кадку для взрослых. Воду подогрели, чтобы люди не простыли.

Взрослых и детей набралось больше двух десятков. Всем приготовили белые рубахи, а на станичные деньги купили медные крестики на шнурках.

Казаки и казачки стали восприемниками. Крестный стал восприемником Ли, Пелагея Александровна — крестной матерью его жены. Остальных распределили между семьями Огородника, Меренских, Трофимовых, Завьяловых и других станичников.

Отец Филарет сперва обратился ко всем:

— Крещение не плата за защиту. Принимающий его обещает жить по вере Христовой. Кто сомневается, может отказаться сейчас. Никто вас не осудит.

Сомневающихся не оказалось.

Перед началом отец Филарет еще раз спросил каждого, добровольно ли тот принимает новую веру, а восприемники прочитали «Символ веры».

Первым подошел Ли, Батюшка перекрестив, взял его за голову и трижды погрузил в воду:

— Крестяхуся чадо Божье Алексей, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Степан Анисимович, как восприемник, стоял рядом.

Потом батюшка надел Ли крестик на шнурке и сказал:

— С сего дня, чадо Божье Алексий, ты брат нам по вере. Тебя ждет новая жизнь, но Бог милостив и каждому подскажет путь по силам его.

— Аминь, — отозвались станичники.

— Алексей, — повторил Ли, будто привыкая к новому имени. — Значит, теперь я по-настоящему Лешка.

По часовне прошел тихий смешок, даже отец Филарет улыбнулся.

Ван Цзы стал Василием, Чэнь — Михаилом, старшего Го нарекли Николаем, жену Ли — Марией. Среди детей появились Анна, Петр, Иван и другие.

Некоторые женщины плакали. Не разобрать, от страха, облегчения или оттого, что прощались с прежней жизнью.

После крещения новокрещенных облачили в белые рубахи и миропомазали. Затем они по очереди приложились к кресту и Евангелию.

У часовни в честь такого дня по распоряжению атамана выставили длинные столы. Новых христиан накормили горячей похлебкой, взрослым подали красное вино, детям раздали сладости.

Потом мужчины отправились в правление подавать прошения о российском подданстве. Овсянников сразу предупредил:

— Ответ придет не завтра. Бумаги пойдут в Козловскую, потом в Хабаровку. Могут запросить дополнительные сведения. До решения живите при Лончаково на прежнем положении.

Ли взял перо. Прежде он ставил рядом с именем корявый знак, а теперь медленно вывел:

«Алексей Ли».

На следующий день с утра я вместе с Сашкой Меренским и остальными дружками проверял, все ли готово. До свадьбы оставалось два дня. Сперва осмотрели комнату, пристроенную к родительскому куреню.

Вход отделили ситцевой занавеской. В стене прорубили отдельное оконце. У другой стены поставили широкий сундук и кровать с резными спинками. Над кроватью висела небольшая икона Богородицы.

— Для первой зимы хорошо, — заключил я.

От Меренских пошли к моему куреню. Сруб успел немного осесть, хотя времени прошло не так много. Не исключено, к весне придется править полы, если дом сядет сильнее, но с этим пока оставалось только смириться. Печь была готова, двери навешены, полы настелены. Не хватало только рам и стекол.

Саша вошла следом за нами. Решив, что я уже вышел во двор, принялась рассуждать вполголоса:

— Стол лучше сюда поставить, ближе к окну. Сундук пойдет к той стене. А ткацкий станок можно в дальней комнате, чтобы проход не загораживал.

Я остановился за дверью. Саша уже думала о курене как о нашем общем доме. От этой мысли стало тепло.

* * *

Свадебное утро началось затемно.

В курене Меренских Емельян Федотович и Прасковья Андреевна благословляли сына перед дорогой. Отец держал икону, мать — хлеб на вышитом рушнике.

Сашка встал на колени на расстеленный рушник.

— Благословляем тебя, сынок, на честный брак и семейную жизнь, — произнес Емельян Федотович. — Жену береги, родителей почитай, дом свой держи справно.

Прасковья Андреевна перекрестила сына хлебом, утирая слезу, и обняла его.

Потом Меренскому повязали через плечо свадебное полотенце. Жених побледнел от волнения, но в целом держался.

Я, как старший дружка, надел справу и папаху. Крестный выделил мне на этот день свою шашку. Через плечо мне тоже повязали рушник, только поуже, чтобы каждый видел мою роль.

Свадебный поезд ждал на площади. Снега еще почти не было, поэтому приготовили телеги и тарантасы. Повозки украсили лентами, колокольчиками, да и в гривы коней вплели цветные ленты.

— По местам! — скомандовал Степан Анисимович. — С Богом!

Мы тронулись в Козловскую.

В дороге играли песни. Лончаковские девчата ехали на подводах и перекликались с казаками. При въезде в Козловскую нас встретила местная молодежь.

— Лончаковские жениться едут! Гляди, жениха не потеряйте!

— Не потеряем! А вы невесту готовьте, увезем ее к себе!

Частушки полетели через улицу, одна язвительнее другой. К воротам Агафоновых мы подъехали уже веселые.

Путь преградили родственники Любаши во главе с Константином.

— Стой! Куда это вы направились? — крикнул Костя.

— За невестой, — ответил я.

— Невеста у нас дорогая. У вас серебра и на одну ее ленту не хватит.

— А мы не только серебро привезли.

Начался выкуп.

Сперва велели назвать достоинства Любаши, не повторяя слов. Меренский начал уверенно:

— Добрая.

— Работящая.

— Красивая.

Потом застрял.

— Дальше! — потребовали козловские.

— Умная, — подсказал Прохор.

— Ласковая, — добавил я.

— Голосистая, — сказал Илюха Бортеньев.

— Это ты откуда знаешь? — спросил Костя.

— На сватовстве слышал, как она за занавеской чихнула. Голос у нее прям-таки бархатный.

Все рассмеялись, и первое испытание нам засчитали.

Потом за полотняной занавеской показали несколько девичьих рук. Жених должен был узнать невесту. Сашка долго присматривался и выбрал третью.

Занавеску отдернули. Любаша стояла второй, а третьей оказалась ее двоюродная сестра.

— Все! Забирайте Марфу! — закричали козловские.

— Так, братцы, не пойдет, — сказал я. — Жених от волнения глаза потерял. Давайте еще раз, только без рукавиц.

Со второй попытки он справился.

За косу потребовали отдельный выкуп. Я выложил монеты, ленты, пряники и пару беличьих шкурок. Старшим достались бутылка казенки и табак.

— Какую работу Любаша в доме больше любит? — спросила одна из теток.

— Печь пироги, — уверенно сказал жених.

— Не угадал.

— Прясть?

— Не угадал.

Любаша за занавеской тихо рассмеялась.

— Пасеку она любит, — подсказал я, вспомнив разговоры Сашки.

— Верно!

Последним испытанием стала песня без подготовки. Меренский растерялся, но Прохор затянул первую строку, а мы подхватили хором.

Когда невесту наконец вывели, оказалось, что один сапожок у нее исчез.

— Козловские украли! — закричали девчата. — Без сапога невеста из дома не выйдет!

Пришлось снова раскошелиться. Сапожок вернули за полтину, ленту и пару пряников.

Игнат Олегович и Оксана Петровна благословили дочь иконой и хлебом. Мать поправила платок на голове Любаши, отец коротко напутствовал:

— Мужа почитай, дом береги. Но и себя в обиду не давай. А коли обидит шибко, то дорогу к отчему куреню знаешь.

Меренский заверил, что обижать не станет, а Игнат Олегович вручил зятю нагайку, вместе с ней передавая право управлять новой семьей, своей дочерью и, конечно, защищать ее.

В Николаевской церкви было многолюдно. Отец Филарет совершил обручение, кольца трижды переменили на пальцах молодых. Затем над их головами подняли венцы. Один держал я, второй — Костя.

Любаша стояла спокойно, а у Сашки на лбу выступил пот, хотя в храме было прохладно.

После Апостола и Евангелия молодым подали общую чашу. Они трижды обошли аналой вслед за священником. Хор пел, свечи потрескивали, пахло ладаном.

Отец Филарет благословил молодых. С этого мгновения Любаша стала Любовью Игнатьевной Меренской, хотя для всех вокруг по-прежнему оставалась Любашей.

В Лончаково свадебный поезд встречала вся станица.

У ворот дома Меренских стояли Емельян Федотович и Прасковья Андреевна. У отца в руках была икона, у матери — хлеб-соль.

Молодых осыпали хмелем и зерном. Детвора бросилась под ноги собирать монеты и сладости, которые Любаша доставала из мешочка. Вдовам приготовили отдельные подарки: кому монетку, кому хлеб, кому отрез ткани.

Молодая жена поклонилась новому дому, вошла под руку мужа и первым делом коснулась печи, затем перекрестилась на образа в красном углу.

Во дворе уже выставили подарки.

От родителей досталась молодая телка. Трофимовы привели ягненка. Кто-то подарил пару гусей, мешки зерна, муку и соль. Женщины внесли перину, одеяла и рушники. Появились самовар, чугунки, сковорода и набор плотницких инструментов.

От станичного кузнеца молодые получили топор и пилу. Степан Анисимович подарил конскую сбрую. Олег притащил небольшой улей с крепкой пчелиной семьей. Старики дали икону и несколько серебряных монет на обзаведение.

Кубанские переселенцы сообща смастерили резной стол для будущего куреня.

Я подарил Меренскому оконные рамы. Два больших и одно маленькое окно пригодятся, когда станут ставить свой курень. Сашке не придется бегать по лавкам и искать сухое дерево.

— Вот это дело, Андрюха! — обрадовался он. — Век помнить буду.

Саша подарила Любаше вышитую кофточку и свадебный рушник.

Столы поставили во дворе, в гостевом доме и даже под навесами. Свадьбу-то играли на две станицы, иначе всех было не рассадить.

От еды разбегались глаза: караваи, круглики с рыбой, мясом и капустой, кулебяки, свадебная лапша на курином бульоне, жареные гуси, поросенок, фаршированный гречкой, заливная красная рыба, щука с начинкой, пельмени и пироги с черемуховой мукой. Рядом стояли грузди, икра, копченая изюбрина, сладкие шаньги и орехи в меду.

Главным украшением стола стал целый запеченный таймень. Отдельно подали пирог с гусиными потрохами и сладкий круглик с кедровыми орехами.

Из напитков имелись ставленый мед, ягодная наливка и узвар на любой вкус. Казенку старшие держали под присмотром, чтобы молодежь не разнесла двор.

Когда первый голод утолили, заиграла гармонь.

Первым в круг вышел Моренченко.

Он сделал широкий круг, несколько раз ударил ладонями по голенищам и пустил дробь, аж доски загудели. Потом ушел в присядку, выбрасывая ноги, перешел в ползунец и поднялся без помощи рук.

Движения стали резче: выпад, уход в сторону, поворот корпуса, будто от удара. Ладонь легла на воображаемую шашку. Моренченко рубанул воздух, отступил и закончил пляску притопом.

— Любо!

Рыжий тут же вышел отвечать.

У Семена пляска вышла другой: мелкая частая дробь, быстрые переступы, вращение на месте. Он ушел в присядку, выбросил ногу и, подскочив, шутливо поманил Моренченко ладонью.

Саня уже собирался снова выйти, но Нюрка строго посмотрела на обоих. Они только хмыкнули.

Молодые танцевали чиннее. Любаша плыла по кругу, слегка придерживая юбку. Меренский держался на расстоянии и не касался ее без приглашения. На каждый поворот отвечал притопом и поклоном.

Потом заиграли «Барыню», круговую и кадриль. Кубанцы показали свой гопак. Даже старики поднялись с лавок.

Гольды, пришедшие вместе с Илькой, тоже не остались в стороне. Двое мужчин вышли в круг. Под удары небольшого бубна они изобразили охотничью пляску: крались, высматривали след, натягивали невидимый лук и уходили от броска зверя.

— Это не свадебный обряд, — пояснил Илька. — Просто подарок молодым.

К вечеру козловские снова взялись за свои шутки.

Любаша исчезла.

Меренский заметил не сразу, а когда понял, заметался по двору:

— Андрей! Невесту украли!

— Не ори. Неподалеку спрятали.

Дружки разделились. Прохор проверил сараи, Моренченко — конюшню, Семен отправился к гостевому дому. Первым невесту нашел Илька. Она сидела в комнате проводников вместе с козловскими девчатами.

— Я же говорил, — невозмутимо произнес гольд. — Охотник везде сыщет.

За Любашу потребовали серебро, бутылку медовухи, песню и отдельную пляску жениха.

Последнее требование выдал подвыпивший Костя:

— А еще обещайте первого ребенка назвать в честь деда Агафона!

Меренский уже открыл рот, чтобы согласиться на все подряд, но я зажал его ладонью.

— Нет уж, братцы. Детей молодые сами нарекут по святцам. А деда Агафона мы сейчас в песне помянем, да так, что вся станица услышит.

Прохор тут же затянул припевку. Требование утонуло в смехе. После новой песни, медовухи и пляски невесту вернули.

К первой брачной ночи молодых провожали всем двором. Женщины отвели Любашу в приготовленную комнату, Меренского сопровождали дружки. У двери спели несколько обрядовых песен, после чего Прасковья Андреевна выставила всех посторонних.

Кто-то из подвыпивших гостей завел разговор о простыне, которую наутро полагается показать.

Акулина Никитична так зыркнула на говорившего, что тот поперхнулся медовухой.

— Не на ярмарке, чай. Честь молодой семьи не для чужих глаз. Уяснили?

Спорить никто не стал.

Утром Любаша вышла с убранной косой, в женском головном уборе. Принесла свекру и свекрови воду, подала рушник. Прасковья Андреевна перекрестила невестку и вручила ей связку ключей от сундука, кладовой и комнаты молодых.

Так в доме Меренских появилась новая хозяйка.

Гулянье продолжалось и на второй день. К пристани Лончаково подошел небольшой паровой катер.

С катера сошел дядя Аркадий.

Он поприветствовал Овсянникова, передал ему запечатанный пакет, условился со мной поговорить вечером и отправился поздравлять молодых.

До вечера дядька, как и все, ел, слушал песни и разговаривал со Степаном Анисимовичем. Когда шум немного стих, нашел меня у куреня.

— Андрей, поговорить надо.

Я сложил в ранец сшитые Сашей образцы, и мы перешли в гостевой дом. В комнату позвали Ильку и Семена. Овсянников знал лишь, что дядя хочет поговорить с племянником и его товарищами по делам торговой экспедиции. Такого прикрытия хватало.

Я разложил перед Аркадием Игнатьевичем образцы нашей будущей справы.

Дядька долго мял ткань, проверял швы, поднимал куртку к свету, а потом заставил меня надеть ее.

— В лагере черная одежда и вправду была заметна, — заключил он. — А пятна разбивают силуэт. Мысль хорошая.

Он провел пальцами по карманам.

— Только все выступающие части надо убрать. Никаких наружных крючков и болтающихся ремней. Иначе на первом же буреломе останешься без куртки. Для лета нужно больше зелени, для осени этот серо-бурый рисунок годится.

Аркадий Игнатьевич развернул белую накидку.

— Зимний вариант тоже неплох. Добавьте отдельные белые рукавицы и чехол на папаху.

Он немного подумал и вынес решение:

— Сшей ещё два таких комплекта. На всю вашу группу.

Я уже хотел свернуть ткань, но дядька достал кошель и отсчитал деньги.

— Нет. Три. Один заберу в штаб. Если начальство одобрит, попробуем заказать такую справу для всей службы.

Покончив со справой, дядька уселся за стол и развернул карту.

— Собранные сведения подтверждают прежние подозрения. Хунхузские группы, контрабандисты и часть китайских посредников связаны в одну сеть. Пока неясно, кто ею управляет.

Он ткнул пальцем в карту.

— Оружие идет хунхузам, туда же вывозят золото, женьшень и пушнину. По тем же каналам проходят боеприпасы, карты и инженерные бумаги. Последние особенно интересуют вражескую разведку. Убийства изыскателей, попытка взорвать Урсати, налеты на станицы — все это нужно, чтобы сорвать или хотя бы задержать строительство железной дороги и устроить беспорядки на границе.

Мы рассказали о корневой тропе и находках в лежке. Аркадий Игнатьевич сказал, что подобных маршрутов между Владивостоком и Хабаровкой десятки, едва ли не у каждой станицы. Но следы городского человека на нашей тропе заставили его задуматься.

Дядька достал из папки несколько листов.

— Сейчас мы ищем одного человека. Савву Ильича Руднева. Контрабандиста, посредника по иностранному оружию. Он связан с Владивостоком, Миллионкой и китайским берегом.

Мы с Рыжим одновременно переглянулись.

Дядька сразу это заметил.

— Что?

Я прокашлялся.

— Дядя... Мы знаем Руднева.

Аркадий Игнатьевич медленно опустил бумаги на стол.

— Откуда?

Пришлось рассказать все: как в Хабаровке мы искали патроны, пришли в дом возле пристани, угодили в засаду, перебили людей Григория и нашли в подполе связанного Савву Ильича. Как освободили его, получили патроны, американский капкан и приглашение искать Руднева на Миллионке.

С каждым словом лицо дядьки становилось мрачнее.

— Значит, вы нашли человека, которого ищет ведомство, освободили его, оставили ему оружие убитых и ушли?

Аркадий Игнатьевич вскочил.

— Вы хоть понимаете, кого отпустили? Банда Григория не собиралась просто ограбить Руднева. Им нужны были его склады, люди на китайском берегу и связи во Владивостоке. Руднев мог быть одним из главных посредников между английскими поставщиками и лаода хунхузских шаек!

— Мы тогда этого не знали, — сказал я.

Оправдание прозвучало неубедительно. Теперь я и сам понимал, какую ошибку мы допустили.

— Потому обо всем подозрительном и надо докладывать! После вашей встречи Руднев исчез. Где он теперь, никто не знает.

Дядька еще немного прошелся по комнате, затем остановился, взял себя в руки и снова сел.

— Ладно. Ругать вас поздно. Придется исправлять последствия.

Он развернул карту полностью.

— Это ваше первое задание втроем. Нужно найти новый маршрут контрабандиста и выйти на городского наблюдателя. Возможно, это и есть Руднев.

Он положил перед нами фотографическую карточку. На ней был мужчина средних лет с короткой бородой, в добротном городском сюртуке.

Савва Ильич выглядел куда приличнее, чем в тот вечер, когда мы вытаскивали его из подполья.

— Если Руднев снова встретится, брать живым. Он может вывести на того, кто управляет всей сетью.

За окном продолжалась свадьба. Играла гармонь, смеялись гости.

На разложенной перед нами карте красная линия тянулась от Владивостока через Турий Рог к Хабаровке. Дядя ткнул пальцем в первую точку.

— Выдвигаетесь завтра.