Окрик Акулины Никитичны всполошил весь дом. Проснулась Татьянка, вскоре послышался голос Олега. Пелагея Александровна перекрестилась и шагнула ко мне, но Степан Анисимович остановил ее.

— Назад, Поля! Татьянку уведи. Матушка, и вы ступайте. Никому к Андрею не подходить.

— Степа, да как же его одного-то оставить? — запричитала Акулина Никитична. — Он же горит весь!

— Не одного. Я останусь. Олег!

Брат показался в дверях, торопливо натягивая штаны.

— Слушаю, батя.

— Бегом за Юдинцевым. Скажешь: жар, сыпь, рвота и понос. Возможно, тиф. Пусть берет все потребное. Сам к больному близко не лезь.

Олег кивнул.

— Сделаю.

— После Юдинцева беги к атаману. Скажи: выставить караул у нашей калитки и никого к нам не впускать. Не шутки, не дай Бог и вправду тиф.

Пелагея Александровна увела Татьянку. Акулина Никитична уходить не желала, но крестный почти силой выпроводил ее за дверь.

— Матушка, приготовьте отдельную посуду: кружку, ложку и миску. Белье голыми руками не трогать. Окно отворите.

— Простынет же!

— Хуже уже не будет, делайте, что велено.

Меня снова скрутило. Я согнулся пополам и стиснул зубы, стараясь не застонать.

Степан Анисимович помог мне добраться до постели.

— Терпи, Андрей, доктор скоро уж будет.

Хлопнула калитка. Послышались торопливые шаги и встревоженный голос.

В горницу заглянул мальчишка от Макара Остапенко.

— Степан Анисимович! Бирюкову совсем худо. Всю ночь живот крутило, рвало, а теперь пятнами пошел. Макар Евсеевич спрашивает, что делать.

Крестный посмотрел на меня, потом на посыльного.

— Близко к Семену не подходить. Выделить ему отдельную комнату и посуду. Окна открыть, проветрить. Юдинцев сперва сюда придет, потом к вам. И передай Остапенко: никого со двора не выпускать.

— Понял, передам слово в слово, — сказал посыльный и убежал.

Я лежал, обливаясь потом. Если это и вправду тиф, заразить я вполне мог весь дом. Да и к Саше сегодня ходил, и еще Бог знает с кем пересекался.

Роман Васильевич появился через четверть часа. Увидев его, я бы рассмеялся, кабы имел на то силы. Вид у эскулапа был тот еще: поверх одежды плотный халат, подпоясанный бечевой, на груди навощенный передник. Рот и нос закрывала сложенная в несколько слоев марлевая повязка. В одной руке он держал саквояж, в другой — жестяной распылитель с длинным носиком. Следом Олег тащил медный таз, свернутые тряпки и мешок для белья.

— Все из горницы, кроме Степана Анисимовича, — с порога распорядился Юдинцев. — Дверь закрыть и никого не впускать.

Он расстелил на полу большую простыню и поставил на нее таз.

— Слушайте внимательно. Больного в баню не таскать. Водкой не поить и не растирать. Сильно не кутать. Белье складывать щипцами в мешок, потом кипятить не меньше получаса. Посуду обваривать. Выгребную яму присыпать золой и известью. Есть известь?

— В сарае мешок стоит, — ответил крестный.

— Пусть Олег займется. И руки всем мыть карболовым раствором. Тиф — дело серьезное.

Из саквояжа Роман Васильевич достал термометр, склянки с карболкой и сулемой, чистую корпию, щипцы и деревянный стетоскоп. Обтер руки раствором, подошел ко мне и принялся за осмотр.

Температура оказалась высокой. Он ощупал живот, осмотрел язык, горло, глаза и сыпь. Несколько раз переспросил, не путается ли сознание, не болит ли голова и не мерещится ли чего.

— Голова тяжелая, — прохрипел я. — Но вас пока узнаю.

— Жар когда появился?

— С вечера. Сперва будто жарче обычного стало.

— Это уже хорошо. Сыпь больно рано появилась, да и живот крутит сильнее, чем при обычном сыпном тифе. Но раньше времени радоваться не станем.

— Что думаешь, Роман? — спросил Степан Анисимович.

— Надо увидеть второго больного. Карантин пока держим строго. Если настоящий тиф, скоро станет видно.

Юдинцев обрызгал из распылителя передник и сапоги, завернул использованную корпию и направился к двери.

— Я к Бирюкову, а вы, Степан Анисимович, следите, чтобы Андрей пил теплую воду понемногу, по нескольку глотков. Если опять вырвет, позовете.

Юдинцев вернулся на следующий день ближе к полудню, с озадаченным видом.

— Странная у вас болезнь, — сказал он, снимая очки и протирая их чистой тряпицей. — Слишком уж одинаково вы ею болеете.

— В каком смысле? — спросил крестный.

— Началось в одно время. У обоих сперва горло, насморк, озноб, потом живот и сыпь. Сознание ясное, пульс тоже. При тифе пятна так быстро не выскакивают, да и желудок обычно не выворачивает, как у вас.

Он придвинул табурет к кровати.

— Андрей, теперь рассказывай все. Что вы с Бирюковым вместе ели и пили?

— Обычное: мясо, рыбу, кашу и чай.

— После возвращения?

— Я ел дома, Семен — на своем постое.

— Больше ничего?

Я замялся.

— Ну?

— Пасса дал настойку элеутерококка. Мы выпили по нескольку капель, как велел.

— Все? Мне что, из тебя каждое слово щипцами тянуть?

Отпираться смысла не было.

— Ягоды амурского бархата.

— Сколько?

— Илька велел по одной.

— Я спрашиваю, сколько съели вы.

— Я пять. Семен шесть.

Роман Васильевич молча смотрел на меня. Потом медленно снял повязку с лица.

— Пять и шесть?

— Хворь уже подступала, вот мы и решили: лекарства надо побольше.

— Кто хоть додумался до такого?

— Семен.

— А ты, стало быть, башкой думать не захотел и повторил по-братски?

— Да как-то в тот миг доводы его показались разумными.

— Где те ягоды сейчас? — спросил Юдинцев.

Степан Анисимович достал ягоды из ранца. Фельдшер взял одну щипцами, понюхал, разломил ножом и осторожно коснулся языком.

— Амурский бархат. Точно.

Он сел на табурет и потер переносицу.

— В малом количестве их используют как лекарство. Но вы сожрали в пять раз больше, вот и получили рвоту, понос, сердцебиение и пятна на коже. А простудную горячку подхватили в тайге, когда весь день ходили мокрыми.

Юдинцев поднялся.

— Значит так: тифа у вас нет. Дурная голова ногам покоя не дает, да еще простуда до кучи. Вот и все.

В сенях кто-то облегченно ахнул, видать, женщины подслушивали у двери.

— Только карантин пока не снимаю, — добавил Юдинцев. — Еще сутки наблюдаем. Ежели новых признаков не появится и сыпь начнет бледнеть, тогда скажу окончательно.

Степан Анисимович посмотрел на меня.

— Пять ягод, значит?

Я лишь пожал плечами.

— Выздоровеешь, поговорим с тобой.

К следующему утру стало ясно: тифа у нас нет.

Сыпь побледнела, живот понемногу успокоился. Зато простуда разошлась по Лончаково, как пожар по сухой траве. Видать, не мы одни застудились.

Сначала слег Парамон. Потом захворали несколько парней из нашей учебной команды, двое кубанцев и Татьянка. Следом закашляла Пелагея Александровна, через день простуда свалила Олега. Последним сдался Степан Анисимович, хотя еще два дня уверял, будто в горле першит от табачного дыма.

Курень Кравцовых превратился в лазарет.

Только Акулина Никитична держалась. Старушка ходила от постели к постели, носила отвары, раздавала распоряжения и все время спорила с Юдинцевым о лечении.

— Роман Васильевич, я Андрея в баньке легонько пропарю, водочкой грудь разотру, потом в овчину заверну. К утру как рукой хворь сымет.

— Угу, в бане-то он копыта и отбросит, — вздохнул фельдшер. — Какая баня при таком жаре?

— Тогда, может, хоть ноги в горчице попарю всем по очереди?

— Ноги можно, только когда жар спадет. И вода теплая, а не кипяток.

— Гусиным жиром грудь натру?

— Натирайте, только без водки.

— Лук под кровать положу.

— Хоть морковку с репой тащите, если легче станет. Только чесноком не закармливайте.

В конце концов, слава Богу, сговорились.

По дому разносился запах липового цвета, сушеной малины и калины. Акулина Никитична поила нас теплой водой с медом, готовила брусничный морс и куриный бульон. Возле кроватей лежали разрезанные луковицы и зубки чеснока.

Степан Анисимович ворчал, что весь курень провонял, но отвары пил, как все.

Юдинцев разрешил слабый чай с лимонником, но строго по одной чашке. Отвар ивовой коры выдавал сам, отсчитывая дозу. Горло велел полоскать теплой водой с солью. Вечерами дом окуривали можжевельником, после чего проветривали.

Когда Акулина Никитична от усердия набросала на угли слишком много веток и вся горница наполнилась едким дымом, Юдинцев выскочил наружу, кашляя и ругаясь:

— Я же сказал окурить, а не выкуривать больных, словно тараканов!

На третий день жар начал отступать.

Саша почти все это время помогала Юдинцеву. Приходила дважды в день, готовила отвары и проветривала горницу. Хвори она не боялась, хотя Роман Васильевич заставлял ее надевать полотняный передник и мыть руки карболкой.

Мне было неловко лежать беспомощным под одеялом. Особенно когда Саша застала меня с бумагами.

Парамон болел, в правлении скопились ведомости, и я решил хоть чем-нибудь помочь. Олег принес тетрадь, чернила и перо. Я устроился с ними на постели, написал несколько строк и, как назло, рассыпал песок на простыню как раз в тот миг, когда Саша вошла с кружкой отвара.

— Ты чего такое творишь?

— Работаю.

— А кто тебе дозволил?

— Овсянникову бумаги нужны.

— Переживет твой Овсянников.

Она отобрала тетрадь и всучила кружку мне в руки.

— Пей.

— Саша, я сам могу решить…

— Решать он может. Ты еще вчера до нужника дойти не мог.

Я вздохнул и подчинился, а она села рядом и поправила край одеяла.

— Не стыдись ты меня, Андрей, я уж больных разных перевидала.

— Я и не стыжусь, Саш.

— Угу-угу. Вот даст Бог, скоро станем жить одной семьей. Разного тебя увижу, не каждый ведь день при полном параде ходить будешь. По-всякому в жизни бывает.

Я посмотрел на Сашу и взял ее руку.

— Благодарствую, Сашенька.

— Кстати, свадьбу Меренского на неделю перенесли, — продолжила она. — Из-за карантина и хвори. Агафоновым отправили вестового, те отнеслись с пониманием.

— Сашка, поди, места себе не находит.

— Ничего, неделю потерпит. Любаша от него не убежит никуда.

Дверь приоткрылась, и в горницу просунулась рыжая физиономия.

— Живой, Андрюха?

Семен стоял, закутавшись в старую шинель. На голове красовалась папаха Моренченко.

— Кто тебя сюда пустил?

— Сам пришел. Юдинцев сказал: тифа нет, а дурью молодецкой заразиться нельзя. Ну или почти нельзя... — Он махнул рукой. — Не помню, доктор по-всякому на меня ругался.

Саша покачала головой и вышла, оставив нас вдвоем.

Рыжий устроился на лавке.

— Ну что, братец, арифметика моя подвела.

— Это мягко сказано.

— Давай уговоримся, что больше так делать не станем.

— По рукам, — хохотнул я.

Через несколько дней я впервые вышел на крыльцо.

Лужи прихватило тонким льдом. Женщины проветривали полушубки и рукавицы, готовя зимние вещи. В небе тянулись в теплые края последние косяки перелетных птиц.

Юдинцев явился ближе к полудню и осмотрел меня.

— Все, — объявил фельдшер. — Карантин снимаю.

Едва я выздоровел, в Лончаково прибыла войсковая межевая комиссия. С землемером приехали писарь, двое цепных, казак от окружного правления и два старика-свидетеля из Козловской.

Землемер оказался дотошным. Ходил по станице, сверял старые затесы, спорил со стариками и заставлял цепных перемерять каждый сомнительный угол.

Первым под раздачу попал Семен.

— По книге у вас пай имеется, — сказал землемер, листая журнал, — а на местности его тайга съела.

— Как это съела? — возмутился Рыжий.

— Колышков нет. Затесов нет. Подход не расчищен. Где ваша граница?

— Так вона от того кедра.

— Мы по кедрам да березам счет не ведем. Ступайте с комиссией и показывайте участок.

Семен попробовал отшутиться, но его заставили идти вместе с цепными, таскать колья и прорубать подход.

Со мной вышло, наоборот.

Когда землемер дошел до моего пая, долго разглядывал колышки, потом велел еще раз натянуть цепь.

— Кто заднюю межу ставил?

— Мы со стариками, — ответил я. — Боялись на соседнюю землю заступить.

— Перестарались. До оврага еще вся полоса твоя. И по ширине несколько саженей не добрали.

Он собственноручно передвинул границу.

Теперь хозяйственная часть двора получилась просторнее. Отдельно мне обозначили клин под пашню и сенокос.

— И запомните, Громов, — пояснил землемер, — это не вольное владение: где хочу, там и ставлю. Ваш надел находится внутри станичного юрта. Пользуетесь землей по приговору общества и войсковым правилам.

В журнале сделали отметку. Окончательный план обещали внести в Козловскую поземельную книгу.

После отъезда комиссии жизнь снова вошла в привычную колею. По утрам особенно чувствовалось приближение зимы, и Саша напомнила о нашем уговоре сходить на дедовский двор.

На выселок Горючкина мы отправились, когда земля подмерзла и тележные колеса перестали вязнуть на раскисшей колее.

Телегу взяли у крестного и на этот раз добрались без приключений. Пока Саша перебирала вещи в дедовском курене, я выносил все, что могло пригодиться зимой.

Мы собрали старые снегоступы, меховые чулки, камусные торбаза, рукавицы, выделанные изюбрьи и оленьи шкуры, несколько кусков ровдуги. Из сарая вынесли пчелиный инвентарь, инструменты, мешки с сушеными травами и остатки воска.

В сундуке нашелся добротный дедовский полушубок. Я надел его и сразу утонул в нем. Рукава почти закрыли пальцы.

— Великоват он мне, — заключил я.

Саша обошла вокруг, оглядела.

— Ничего. Плечи перешьем, рукава укоротим, застежки тоже заменить надо. Новый воротник поставлю, слабые места ровдугой подобью. Еще послужит.

Когда телегу нагрузили, Саша пошла запирать курень, а я еще раз обошел выселок. С высокого берега хорошо просматривалась Уссури. Внизу хватало места для пристани, возле дороги можно было поставить конюшню и склады. При таком устройстве приезжий люд не станет толкаться в самой станице.

Все подтверждало прежнюю догадку: продавать такую землю второпях не следовало.

— Помнишь, я просил тебя не торопиться с продажей? — спросил я, когда Саша подошла. — Теперь и сам гляжу и уверен, что место хорошее. Если железная дорога пройдет неподалеку, здесь можно устроить перевалочный двор с пристанью, складами и конюшней. Со временем и постоялый двор с харчевней открыть.

Саша посмотрела на пустой двор, потом на реку.

— Легко сказать, только как такое хозяйство поднять?

— Одной не придется. Ты же скоро мне женой станешь! Али передумала? — Я улыбнулся и слегка приобнял ее за плечо.

Она на это только фыркнула, а я продолжил:

— Но сперва надо все по порядку обсудить с крестным, Овсянниковым и станичным обществом. Берег не наш, да и дорога наверняка пройдет по общественной земле.

— Значит, пока ничего не продаем?

— Пока нет. Сначала узнаем, что нам дозволят здесь устроить и во сколько обойдется хозяйство. Тогда и станем решать.

Саша немного подумала и кивнула:

— Добре, тогда ждем.

На том и порешили.

По дороге в станицу я свернул к песчаной косе, где берег поднимался валом, и достал из сумы оставшийся из двух трофейных «Смит-Вессонов».

— Это тебе.

Саша удивленно отступила.

— Андрей, ты что? Зачем же?

— На выселке ты уже однажды осталась без защиты. Второго раза мы допустить не должны. Сама знаешь, где живем.

— Но я…

— Не бойся. Сейчас все покажу. Тяжеловат он, конечно, но пока как так.

Я начал показывать, как проверить, разряжен ли револьвер.

— Первое: никогда никому не верь на слово, что оружие пустое. Раз в год и палка стреляет, потому всегда проверяй сама.

— Второе: не направляй ствол на человека, если стрелять не собираешься.

— Третье: палец на спусковой крючок клади только перед выстрелом.

Саша взяла револьвер уверенно. Я сразу заметил: новичком она не была.

— Дед учил?

— Из ружья учил, а револьвер в руках держала один раз.

Я показал, как переломить рамку, выбросить гильзы и зарядить барабан. Затем поправил ей хват и стойку, указав на торчащий из песка трухлявый пень.

Первого выстрела Саша испугалась и вздрогнула. Пуля ушла в песок. Вторая прошла левее цели, зато третья угодила в середину пня.

— Видал, как я? — обрадовалась Саша.

— Видал. Теперь чистить научу.

Она приняла подарок, но сразу поставила условие:

— Значит, ты мне револьвер, а я тебе зимнюю справу. Так честно будет.

— Уговорились, раз тебе так спокойнее, — улыбнулся я.

Пока я показывал, как разобрать и протереть револьвер, начало смеркаться. Мы убрали оружие, вернулись к телеге и продолжили путь.

На обратной дороге Саша перечисляла все, что еще требовалось приобрести для зимней справы:

— Нужно темно-зеленое сукно и желтое на лампасы, плотное полотно на подкладку, фланель на теплое исподнее. Еще пуговицы без блеска и крепкая льняная нить.

— Запомнил.

— И теплые зимние штаны сошью.

В Лончаково въехали уже в сумерках. Олег помог разгрузить телегу, а Саша прошла в дом посоветоваться с Акулиной Никитичной, как перешить дедовский полушубок и лучше переложить мех на воротнике.

Когда вечеряли я рассказал Степану Анисимовичу о выселке и задуманном перевалочном дворе.

Крестный выслушал, покрутил ус и спросил:

— Сам выселок кому принадлежит, Саша, знаешь?

— По дедовым бумагам мне, — ответила она. — Курень, сарай, пасека и земля вокруг.

— Это хорошо. Но берег и будущая пристань касаются уже не ваши, это точно, — сказал Степан Анисимович. — Как и дорога к выселку. Без Овсянникова и схода тут ничего не решишь.

Он немного подумал.

— Гостевой дом при правлении уже имеется, зато на выселке можно поставить постоялый двор с трактиром, людей кормить. Так приезжий люд хотя бы станице мешать не станет. Ежели мы не поставим, пришлые дельцы быстро найдутся. Перевалочный двор под речные грузы и будущую железную дорогу — дело стоящее: конюшня, склады, навесы, помещения для изыскателей и приказчиков. Но это со временем.

Саша покачала головой:

— Денег на такое у меня все равно нет.

— Не все сразу, — ответил крестный. — Сперва окончательно закрепим за тобой землю и выясним, что дозволено строить. Потом траты прикинем. Может, станица войдет долей, может, купца какого привлечем. Но продавать выселок сейчас и вправду не нужно.

— А с Глебом Маркеловичем когда поговорим? — спросил я.

— Когда у него время будет. Сейчас он по уши в делах. Сперва я сам переговорю, потом пойдем втроем и все разложим по порядку.

Через несколько дней Илька вернулся в Лончаково на месячную службу при станичном правлении. Мы встретились у коновязи, где он привязывал своего низкорослого мохнатого конька.

За плечом у побратима висела берданка, на боку — походный сидор, а поверх седла были приторочены несколько свернутых шкур.

— Здравствуй, анда, — сказал он, крепко пожимая мне руку.

— Слава Богу, Илька.

Ильке определили отдельную комнату в новом гостевом доме. Наружных замков там пока не было, зато изнутри дверь запиралась на засов. Мы сразу пошли осматривать жилье.

Здание вышло справным: высокий сруб, широкие сени, большая общая горница с длинными столами и огромной печью. По сторонам располагались пять отдельных комнат для чиновников и приезжих.

На чердаке устроили сенники. Имелись кладовая, сарай, коновязь, крепкие ставни и внутренние засовы на случай тревоги.

Илька оставил сидор в своей комнате, поставил берданку в угол и оглядел пустые нары.

— Хорошо, — сказал он. — Только холодно пока.

— Печь еще не протопили. К вечеру нагреется.

Илька кивнул и словно между прочим спросил:

— А Рыжий где?

Я сразу заметил, что один из свертков он так и не положил вместе с остальными.

— Ему подарок привез.

— Сейчас найдем. Он либо у караулки, либо возле правления околачивается.

Далеко идти не пришлось. Едва мы вышли из гостевого дома, из-за сарая показался Семен с охапкой дров. По наряду его вместе с двумя казаками отправили протопить здание.

Заметив Ильку, Рыжий бросил дрова под навес и широко ухмыльнулся:

— Гляди-ка... Здорово был, Илларион.

— Слава Богу, Семен.

Илька протянул ему сверток:

— Это тебе.

— Мне? За какие такие заслуги?

— За папаху, которую Анда съел. Сайна велела передать.

При имени девушки Семен сразу перестал ухмыляться. Бережно принял сверток и развязал тесемки.

Внутри лежала высокая папаха из дорогого черного выдрового меха. Верх был темно-зеленым. Швы безукоризненные, подкладка мягкая, шелковая.

На подкладке красной и черной нитью вышили след кошки, от которого расходились волны.

— Дорожный оберег, — пояснил Илька. — Сайна сама кроила и вышивала.

Семен снял папаху Моренченко и осторожно надел новую. Сидела как влитая и смотрелась богато.

— Эх, конечно, не по уставу, но носить буду. Особенно когда к вам в гасян наведываться стану. Так я ей все-таки приглянулся?

— Видать, да, коль с такого меха тебе на папаху справила.

— А родня?

— Не против знакомства.

Рыжий расплылся в улыбке.

— Так что же, теперь я с ней знакомиться могу?

— Можешь. Только весь род ее вчера уехал в гасян за Турий Рог.

Семен замер.

— Это далеко?

— Смотря как идти.

— Так сколько?

— Сперва до Турьего Рога доберись.

Рыжий снял папаху, еще раз полюбовался вышивкой на подкладке и сложил ее в сверток.

— И когда они вернутся?

— Не скоро. Через месяц, а может, позже.

— А самому туда дойти можно?

Илька пожал плечами:

— Можно, если дорогу знать.

— Вот и славно, — задумчиво произнес Семен.

— Добре, — сказал я. — Илька только приехал, давай сперва поможем ему устроиться.

Вместе мы перенесли дрова, растопили печь и разложили на нарах принесенные Илькой шкуры.

Я потрогал мех на одной из них.

— На продажу привез?

— Нет, эти старые, для постели, — ответил Илька. — Настоящий промысел уже скоро. Как мороз устоится и мех дойдет, можно будет соболя, колонка и лису бить. Раньше нельзя: волос еще редкий, мездра синяя, купец цену сразу собьет.

Он поправил шкуру и посмотрел на нас с Семеном.

— Мы артель собирать станем. Вступайте. Я, вы и еще двое наших охотников. Добычу сдадим Фролову, расходы вычтем, остальное разделим.

Деньги на курень, зимнюю справу и хозяйство были нужны постоянно.

— Если Овсянников со службы отпустит, считай, я в доле.

— Отпустит, — уверенно сказал Рыжий. — Это я возьму на себя.

Когда с жильем управились, мы вышли на улицу.

— Теперь куда? — спросил Семен.

— Я хотел Ильке свой курень показать.

— Тогда и я с вами. Все одно в конюшню потом идти.

Так втроем мы направились на мой баз.

Курень был почти готов: полы настелены, печь сложена. Не хватало только оконных рам и стекол.

Там мы встретили Сашку Меренского. Он как раз осматривал сложенные у стены бревна и прикидывал, сколько леса понадобится ему самому.

— После свадьбы с Любашей пока у отца жить будем, — рассказал он. — К нашему дому уже пристроили отдельную комнату. А летом свой курень поставим, тоже на Кубанской улице. Землемеры участок подтвердили, осталось внести в Козловскую книгу.

Мы немного поговорили о стройке. Потом я отправился в правление заменить Парамона, которого должны были послать в Козловскую с бумагами.

В кабинете сидели Овсянников и почти оправившийся Огородник. Денис Иванович ходил с палкой, но выглядел куда лучше прежнего.

— По кассе не сходится семнадцать рублей с копейками, — сказал Овсянников прямо. — Денис Иванович, объясните?

Огородник задумался, листая расходную тетрадь.

— Сейчас вспомним. Часть выдавали вдове Звягина, потом кормили китайские семьи. Были расходы после взрыва катера. Рыболовные пошлины записывали еще по старой амурской форме.

Он листал книги, пока не добрался до нужной страницы.

— Вот. При учреждении Уссурийского войска Парамон переносил остаток. Кажись, не в ту графу сумму поставил.

Ошибка нашлась быстро: при переносе остатка Парамон пропустил целую строку. Отсюда и взялась недостача.

Овсянников закрыл книгу и поднялся.

— Виноват, Денис Иванович. Проверить я был обязан, но подозревать вас без доказательств не имел права.

Огородник только махнул рукой:

— Служба такая, Глеб. Лучше лишний раз проверить.

Пока они разговаривали, в кабинет зашел Семен и передал Овсянникову караульную ведомость.

Овсянников убрал счетную книгу в ящик и лишь тогда заметил сверток с новой папахой Рыжего.

— Бирюков, что это у тебя?

Семен расправил плечи:

— Подарок из гасяна, Глеб Маркелович. От одной уважаемой девушки.

Овсянников усмехнулся:

— Покажи.

Он покрутил папаху в руках.

— Справная, но не строевая. Не по уставу, сам понимаешь.

— Понимаю, Глеб Маркелович. Но подарок есть подарок. По-домашности носить буду. Я вот к чему веду: мне бы поручение в сторону Турьего Рога.

— Зачем еще?

— Места разведать. Дороги проверить. Мало ли какие там хунхузы.

— Вон оно как. А я-то думал, к гольдке свататься собрался.

— Одно другому не мешает, но сами знаете, что служба прежде всего.

— Будет тебе поручение, Бирюков. Но сперва отправлю в дальний секрет на Хабаровский тракт, в противоположную сторону от Турьего Рога. Дней на пять.

— Так точно, Глеб Маркелович! — вытянулся Рыжий.

Мы с Денисом Ивановичем едва сдержали улыбки. Семен понял, что сам себя перехитрил, но отступать было поздно.

Овсянников вернулся за стол и велел позвать Ильку. Тот уже ждал за дверью.

— Илларион, докладывай, что у вас по корневой тропе, — обратился к нему Овсянников.

Наши люди несколько дней наблюдали за тайником, потом их сменили казачьи секреты. За целую седмицу никто не появился, схрон остался нетронутым. Словно контрабандисты провалились сквозь землю.

Мы с Семеном переглянулись.

В учебном лагере нам не раз повторяли: если долго никто не появляется, то возможно, наблюдают уже за тобой.

— Глеб Маркелович, дозвольте проверить иначе, — сказал я. — Не выходить к тропе, а обойти места секретов с тыла и подняться выше по склону.

— Думаешь, они заметили наблюдение?

— Не исключено. Если за схроном следят давно, то должны знать все удобные места для засад.

Албазов, до того молча стоявший у окна, кивнул:

— Громов дело говорит. Мы все время смотрели на тайник снизу. Стоило бы проверить, откуда могут смотреть на нас.

Овсянников немного подумал.

— Добре, идите втроем: Громов, Бирюков и Морозов. Денис Палыч покуда нужен здесь. Только к самому схрону без нужды не приближайтесь.

На следующее утро мы вышли из Лончаково еще затемно.

К корневой тропе не приближались. Илька провел нас по каменистому ключу, затем круто повел вверх по склону. Мы шли медленно, проверяя каждый уступ и заросли.

След нашел Семен.

— Сюда гляньте.

Под облетевшим кустом был примят мох. След старый, но человек лежал здесь долго. Ветви раздвинули и закрепили тонкими прутьями.

Из лежки прекрасно просматривались корневая тропа, подходы к тайнику и место, где стоял наш первый секрет.

Чуть в стороне обнаружился упор для винтовки или подзорной трубы.

Илька прошел кругом.

— Один был. Сидел долго. Приходил несколько раз. Ходил по камням, прятал следы.

С этой позиции неизвестный видел и гольдов, и сменивших их казаков. Знал время смены и направления подхода.

Я лег на примятый мох и посмотрел вниз.

—Он не исчез, Сема. Он всё это время держал под прицелом и гольдов, и казаков — знал каждый наш шаг.