Некоторое время мы с Семеном молчали. В голове по полочкам раскладывались события, прежде вызывавшие вопросы. Теперь стало понятно, почему после дела с разграбленным «Раздольным» Илька так быстро оказался на свободе, откуда получал точные сведения о переходах через Уссури и приготовлениях хунхузов, почему Фролов не только поручился за бывшего матроса, но и снабдил его бумагами, деньгами и оружием.

Да и пароль Исмаила Илька явно не выдумал. Тут определенно дядюшка руку приложил.

— Стало быть, ты у нас, Илларион, — первым нарушил тишину Сема, — не простой охотник, а на государевой службе? Цельный таежный шпион?

Илька спокойно покачал головой:

— Шпион, Семен, на чужой земле что-то вынюхивает, а я помогаю тут порядок сберечь.

— Тоже верно, — признал Рыжий. — И давно ты так?

— После дознания по делу «Раздольного» со мной отдельно говорили люди из службы. Они хорошо знали про наш гасян, тайные переправы через Уссури и хунхузские тропы. Знали, что я говорю по-русски, по-китайски и по-гольдски. Спросили, умею ли читать след, потом проверили.

— И ты согласился? — спросил я.

— Согласился, а чего тут такого? Время неспокойное, чугунка опять же… Вон сколько всякой нечисти она привлекает. В стороне все равно не отсидеться.

Ильке поручили следить за тайными переправами, примечать подозрительных людей, собирать сведения о контрабандистах и хунхузских бандах. Донесения он передавал через нескольких купцов и капитанов, иногда через связных на постоялых дворах. О службе рассказывать запрещалось. Для нас сделали исключение. Позывной Тайга он получил в Хабаровке.

— А нам об этом поведать дозволили? — спросил Бирюков.

— Недавно пришло распоряжение: меня причисляют к вашей команде. Там стояли ваши позывные: Абиссинец и Рыжий.

— Выходит, Андрей тебя братом считает, а ты и от него такое скрывал?

Илька посмотрел мне в глаза.

— Ничего, что могло бы навредить тебе, Андрей, я не скрывал. А про службу… — Он пожал плечами и посмотрел на темнеющее небо. — Тут ты и сам не хуже меня понимать должен.

Он был прав. Я ему тоже многого не рассказывал. Ни о службе дяди Аркадия, ни тем более о памяти Добрецова, доставшейся мне в Африке.

Моросящий дождь сменился противным мокрым снегом. Утро выдалось серым и промозглым. Снег лип к ветвям и тут же превращался в воду. Еще вчера тайга полыхала багряными кленами и желтыми березами, а сегодня впервые почувствовалось дыхание близкой зимы.

На рассвете в гасяне опять закипела жизнь. Возле де Ильки продолжался обмен дарами между его родом и родичами Анинэ. О будущем браке старшие уже сговорились, но срок переезда девушки в гасян жениха пока не назначили. Сперва следовало закончить осенний промысел, подготовить запасы на зиму и получить окончательное согласие стариков из рода Анинэ, которые не смогли приехать.

Сайну я тоже заметил. Она помогала женщинам у очага и несколько раз поглядывала в нашу сторону. Семен старательно делал вид, будто не замечает, но сам то и дело косился на нее.

Анда с самого утра крутился возле нас в игривом настроении. То хватал зубами ремни поклажи, то наваливался лапами на Ильку, то тыкался холодным носом мне под руку. Котенком он уже не выглядел. Полосатая туша доставала мордой почти до груди взрослому человеку, а ударом передней лапы могла сбить с ног.

Старый Пасса вышел из своего де, когда мы уже собирали вещи. В руках шаман держал маленькую склянку и маленький мешочек.

Илька принял оба подарка и передал нам.

— Настойка из корня чертова куста, — пояснил он, поднимая склянку. — Элеутерококк, по-вашему. Дед велел принимать по нескольку капель после тяжелого перехода, переохлаждения или сильной усталости. Для мужской силы тоже годится.

— Да куда уж лучше? Сил и так в достатке. Остается либо Моренченко прибить, либо к Сайне сватов засылать, — со вздохом улыбнулся Семен.

— Сашке Меренскому подарим. У него скоро свадьба, ему точно лишним не будет, — сказал я, забирая настойку. — А это? — Я развязал мешочек.

Внутри лежали черные круглые ягоды размером с крупную горошину. Пахли они терпко, немного отдавали смолой.

— Амурский бархат, — сказал Илька. — По одной ягоде съедайте. Две уже многовато. Горькие, зато от слабости шибко помогают.

Я поблагодарил побратима и сложил подарки в ранец. Мы проверили оружие и двинулись в Лончаково, собираясь по пути еще раз осмотреть корневую тропу и чужой схрон.

Семен стоял у начала тропы и поправлял черкеску, когда Анда замер в нескольких шагах от него, припав к земле и медленно водя хвостом.

— Чего уставился, полосатая лошадь? — спросил Рыжий.

Тигр сделал пару крадущихся шагов в его сторону.

— Анда, не дури, — предупредил я, но было поздно.

Полосатая туша прыгнула с места. Семен попытался увернуться, но тигр ударил передними лапами в грудь и сбил его с ног. Папаха слетела и покатилась по мокрой траве.

Анда подхватил ее зубами и рванул в кусты.

— Стой, ирод! Отдай! — обиженно заорал Семен, поднимаясь. — Это ж тебе не баран какой!

Он кинулся следом.

Для Анды все происходящее было веселой игрой. Тигр улегся в кустах, прижал папаху лапами и принялся мотать головой. Когда Рыжий подошел ближе, Анда подхватил свою добычу и перемахнул через поваленный ствол.

— Отдай, скотина полосатая! — Семен полез следом.

Анда отступил, прижал уши и негромко, без злобы зарычал, намекая, что без боя добычу не отдаст.

Семен замер. Шутки кончились. Папаха чудом пережила Сагалло, не потерялась на «Метеоре» и в Адене. Я понимал, что сейчас творится у друга в голове.

Илька резко окликнул тигра по-гольдски. Анда продолжал рычать, но подчинился: нехотя убрал лапы и отступил. Побратим поднял папаху, однако спасать было уже нечего. Донце прокушено, край разорван, мех в грязи и слюне, повсюду следы когтей.

Илька виновато протянул остатки. Семен долго молчал, вертел папаху в руках и разглаживал уцелевший мех.

— Эх, Анда… Да чтоб тебе всю жизнь одни старые сапоги жевать.

Сайна, наблюдавшая за перепалкой Семена с тигром, усмехнулась и убежала в де.

Тигр подошел и ткнулся носом Рыжему в ладонь, не понимая, почему игра закончилась.

— Не кручинься, Сема, — сказал я. — В Лончаково что-нибудь придумаем.

— Я хорошую шкуру отдам, — предложил Илька. — Сделаем новую.

— Да кабы дело в цене или мехе было, — вздохнул Семен. — Это же моя папаха. Я в ней… — Друг сглотнул и замолчал.

— Понимаю, братец, — кивнул Албазов. — Честь твоя от тигриных зубов не пострадала, а папаху новую справим.

Снег падал и таял на волосах Рыжего. Я вспомнил про башлык, присланный Чугуновым с Кубани, и полез в ранец.

— Вот, держи. Повяжи пока, а в Лончаково разберемся.

— Это же твой подарок от Николаича.

— Ну что теперь? Надевай, не ерепенься.

Он все-таки надел башлык, затянул концы вокруг шеи и посмотрел на тигра.

— Все одно сочтемся, полосатый.

Анда заурчал, будто обещал повторить.

К корневой тропе прошли быстро. Илька повел нас другой дорогой, чтобы не оставлять лишних следов на прежнем маршруте. Мы прошли по каменистому руслу небольшого ключа, поднялись к старой вырубке и оттуда обогнули сопку.

Побратим уже осматривал место и теперь шел уверенно, не тратя времени на поиск ориентиров.

Снег то усиливался, то переходил в моросящий дождь. Чекмени намокли, в сапогах начинало хлюпать, хотя с вечера я хорошо промазал их жиром.

— Дальше тихо, — предупредил Илька, подняв руку у старой стоянки.

Мы пошли по одному. Албазов держал винтовку наготове, мы с Семой вытащили револьверы.

Нишу под корнями кедра с первого взгляда не трогали. Листья и ветки лежали как прежде, берестяная крышка скрывалась под ними.

— А сторожок-то пропал. Волоса нет, — заметил Рыжий.

Он осторожно приподнял крышку. Конский волос, оставленный поперек щели, исчез.

— После нас вскрывали, — тихо сказал Семен.

Албазов показал на листья перед тайником:

— Да кто-то тут был.

Шагах в пяти Илька обнаружил еле заметный свежий след сапога. Ни отпечатков китайской обуви, ни следов копыт рядом не было. Кто-то приходил один и налегке.

Мы вскрыли тайник и стали проверять содержимое. Исчез один мешочек с золотым песком и часть капсюлей. Пустая коробка от иностранных патронов лежала немного в стороне. Женьшень и американский капкан остались нетронутыми.

Албазов присел возле тайника и оглядел содержимое. Илька пошел внимательнее изучать следы одиночки. Мы сгрудились у схрона, стараясь не натоптать.

Гольд вернулся минут через десять.

— Пришел со стороны телеграфной просеки. У тайника пробыл недолго, взял что нужно и ушел северной тропой. Место знает хорошо.

— След скрывал? — спросил Албазов.

— Пытался. Шел по корням и камням, но спешил и ошибался.

— Догоним?

Илька покачал головой:

— След не сегодняшний, он был здесь ночью или вчера поздно вечером.

— Чего думаешь? — Албазов посмотрел на меня.

— Оставим как есть. Не пожива нам нужна, а те, кто ею пользуется. Надо понять, кто тут такой шустрый.

Маскировку восстановили, новый сторожок поставили похитрее.

— Надо наблюдать, — сказал Илька. — Проследить, но брать не сразу. Он должен вывести нас дальше по цепочке.

Схрон замаскировали и двинулись дальше. На обратном пути погода испортилась окончательно. Мокрый снег мешался с дождем, вода лилась за ворот с деревьев. Мы вымокли до исподнего.

— Еще осень толком не кончилась, — ворчал Семен, — а я уже в своей черкеске дуба даю. Чего здесь в декабре ждать?

— По росписи должна быть суконная шинель, башлык, папаха, теплое исподнее, — ответил я. — Чай, мерзнуть не придется.

— Той шинелью в тайге разве что от ветра прикрыться, — вмешался Албазов. — Для долгого выхода нужен овчинный полушубок, меховые чулки, рукавицы мехом внутрь, торбаза или унты, снегоступы и теплые шерстяные чесанки на смену. Без этого зимой знающий человек в тайгу не сунется.

— И что все это самим справлять придется? — спросил Рыжий.

— А ты как хотел, пай тебе деден, а ты будь добр себе справить все как положено, — улыбнулся Албазов. Крестный старую шинель обещал, — сказал я. — Только в тайге с ней одной долго не навоюешь.

— Придется мне перво-наперво невесту искать, — вздохнул Семен. — Чтобы полушубок сшила.

— Скорняк, думается, против будет за тебя замуж идти, — хлопнул я друга по плечу.

— Да ну тебя, дурачина! — Рыжий закашлялся и вытер нос рукавом. — Не хворь это. Просто снежинка залетела.

У въезда в Лончаково нас встретил Сашка Моренченко. Он менял часовых у караульного навеса и сразу заметил башлык на голове Семена.

— Бирюков, тебя что, в монахи постригли? — усмехнулся он. — Или Анна Григорьевна папаху отобрала?

Семен посмотрел на него исподлобья.

— Не дождешься, Моренченко. Да и забудь уже про Анну Григорьевну. У меня теперь Сайна имеется.

— Кто?

— Гольдка одна, девка пригожая.

Сашка хмыкнул:

— Быстро же ты! На пару дней в гасян сходил, а уже невесту нашел.

— Дык я времени зазря не теряю.

— Оно и видать. Так куда папаху-то дел?

Семен молча развязал мешок и показал изодранные остатки.

Моренченко не удержался:

— Да это не папаха, а воробьиное гнездо какое-то! Ты с гольдами ею в килу играл?

— Тигр пожевал, — хмуро ответил Рыжий.

— Тигр? — Сашка фыркнул. — Заливаешь небось, Бирюков. Ежели бы тебя тигр встретил, от тебя бы одни пятки остались.

Моренченко взял мешок, разглядел прокушенное донце, клочья меха и глубокие следы когтей. Усмешка сошла с его лица.

— М-да, тут и впрямь латать нечего.

— А то сам не вижу, — проворчал Семен. — Не сыпь соль на рану.

Сашка вернул мешок, немного помолчал, потом снял с головы свою папаху и протянул Рыжему.

— На, держи.

Семен настороженно посмотрел сперва на папаху, потом на Моренченко.

— Это еще с чего?

— Не обольщайся, Бирюков. Носи. Эта у меня старенькая, а мне войсковую справили, с желтым суконным донцем. В этой я с Кубани ехал. Все равно менять надо.

Семен все еще стоял, не зная, принимать ли такой подарок. Моренченко нахмурился.

— Нюрка — дело наше личное. А земляка без папахи не оставлю, каким бы дурнем он ни был. Тем более у меня другая имеется. Бери, кому сказано, пока не передумал.

Рыжий наконец принял папаху, разгладил ладонью потертый черный мех и надел.

— Благодарствую, Саня. Как новую справлю, эту верну.

— Вернешь, вернешь! И гляди в ней тигров за версту обходи.

Рыжий снял мой башлык и вернул.

— Благодарствую, Андрюха.

Личная неприязнь между ними никуда не делась, но Саня в нужный момент подставил плечо. И, как мне показалось, Семен это оценил.

В правлении было прохладно. Печку еще толком не успели протопить. Парамон сидел за столом, закутав шею шерстяным платком. Шмыгал носом, кашлял в рукав и пытался переписывать ведомость.

— Парамон, ступай домой, — велел Овсянников, поглядев на него.

— Глеб Маркелович, я ведомость еще…

— Какая ведомость? Ты сейчас тут своей хворью всех заразишь!

Парамон сложил бумаги и ушел, а атаман посмотрел на меня:

— Громов, садись. Видать, снова тебе работы привалило.

«Ну вот и отдохнул», — подумал я, устраиваясь за столом.

Албазов подробно доложил по корневой тропе.

— Значит, тропой пользуются несколько групп, — заключил Овсянников. — Что предлагаете?

— Покуда тот схрон не трогать, — ответил Албазов. — Поставить наблюдение и определить, как часто к нему приходят. Отдельно выяснить, откуда взялся мешок изыскательской партии.

— Дозвольте, Глеб Маркелович, — поднял я руку.

— Говори.

— Надо сделать запрос на прииск по клейму пломбы, только тихо, без лишних кривотолков. Мешок показать начальнику изыскательской партии Михаилу Юрьевичу Брежневу, но не говорить, где нашли. Спросить, не теряли ли его люди имущество, инструменты, патроны или припасы.

— Верно, — кивнул Овсянников.

В итоге постановили: Ильке с гольдами поручить скрытое наблюдение; через Козловскую отправить закрытый запрос на прииск; Брежневу показать клеймо и мешок, не раскрывая места находки; Албазову проверить торговые знаки капкана и, если получится, происхождение патронов. О схроне пока молчок.

Закончив с тропой, Овсянников велел позвать Ли. Китаец вошел настороженно и остановился у двери.

— Садись, Ли, — сказал атаман. — Разговор важный.

Ли присел на самый край лавки.

— Временный лагерь не может стоять вечно. Холода начинаются, скоро пойдут работы по железной дороге, а станице нужны рабочие руки.

Китаец слушал и изредка кивал.

— Предлагаю так, — сказал Овсянников. — До весны ваши семьи останутся на заимке у нижней протоки под защитой станицы. Мужчины наймутся на общественные работы, а позже — на строительство железной дороги. Наши законы вы знать должны. Если будет воровство, драки или, не дай Бог, связь с хунхузами, отвечать станете по всей строгости.

— Хорошо, — осторожно произнес Ли. — Наши люди работать будут и законы тоже блюсти.

— Это еще не все. Из окружного правления пришел ответ.

Ли насторожился.

— В общем, так. Если семьи намерены остаться здесь насовсем, мужчины должны перейти в российское подданство. Кроме того, вам придется принять православную веру.

Ли долго молчал, словно не сразу понял последние слова.

— Всем русскую веру принять?

— Всем, кто хочет поселиться под защитой казачьей станицы, — подтвердил Овсянников. — На первое время мы дадим вам кров и защиту, не бросим на расправу хунхузов. Но окружное правление не дозволяет постоянно держать здесь поселение инородцев. Хорошенько подумайте и за зиму решите.

Ли опустил взгляд.

— У нас старики есть. Они предкам поклоняются. Если принять вашу веру, скажут: Ли забыл отца, деда, весь род.

— От памяти о предках отрекаться никто не требует, — вмешался Кравцов. — Но крещение принять придется. Иначе обращайтесь в Хабаровку, чтобы вам выделили другое место для поселения, подальше от границы.

— А наши имена?

— При крещении получите христианские имена, — ответил Овсянников. — Меж собой можете по-прежнему звать друг друга привычно, но в метрические книги вас запишут по-русски.

— Если мы креститься, казаками станем? — поднял голову Ли.

— Нет, — сказал атаман. — Крещение и подданство не делают казаком.

— Хунхузы придут — казаки защищать будут?

— Если примете условия и подданство нашего царя-батюшки, будете под нашей ответственностью.

Ли снова замолчал.

— Я один решить не могу, — наконец сказал он. — Надо говорить со стариками. С каждой семьей отдельно.

— Разумеется. Насильно крестить вас никто не собирается, и дело это нескорое. Но торга здесь не будет. Так своим и передай.

— Сколько времени думать?

— До конца недели расскажи, что думают люди. Окончательное решение примете за зиму. В любом случае перезимовать здесь можете. Если решитесь креститься, подготовку начнем заранее.

— Я передам. — Ли медленно поднялся и поклонился. — Буду говорить с людьми.

Он вышел. Когда дверь закрылась, крестный заметил:

— Не все согласятся.

— Знаю, — ответил Овсянников.

Он убрал письмо обратно в папку.

— Ладно, с этим пока все. Албазов, Громов и Бирюков задержитесь.

Он повел нас в соседнее помещение. У стены в стойках стояли винтовки, на полках лежали револьверы, коробки с патронами и разобранные замки. На длинном столе отдельно разложили ту часть захваченного оружия, которая попала в опись.

Овсянников придвинул мне тетрадь.

— Андрей, бери перо. Перепишешь оружие, потом отметишь, кому что пойдет. Пока я не проверю, ничего не брать.

Я устроился с краю и раскрыл тетрадь.

Атаман принялся перебирать трофеи. Каждый ствол осматривал сам, иногда передавал Денису Палычу на проверку. Негодное оружие сразу откладывал, исправное распределял с учетом оценки.

— Бирюкову, — сказал Овсянников, откладывая револьвер. — Американский «Кольт Лайтнинг» образца семьдесят седьмого года, тридцать восьмого калибра. К нему две коробки патронов.

Следом он поднял ружье со скобой под ствольной коробкой.

— Это Албазову. Американский «Винчестер» образца тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года, двенадцатого калибра. К нему двадцать пять патронов и ремень с патронташем.

Семен проводил ружье таким взглядом, что Денис Палыч улыбнулся.

Мне достались коробка патронов к «Смит-Вессону», добротный подсумок, небольшой охотничий нож и восемь рублей серебром.

Я перечитал записи. Атаман сверил их с разложенными долями и кивнул:

— Все верно, забирайте.

Мы разобрали оружие и припасы, после чего вышли в коридор. Овсянников осмотрел помещение, запер дверь и убрал ключ в карман.

Мы вернулись в кабинет. Я сел разбирать бумаги, Овсянников вышел по своим делам, а Денис Палыч положил полученный «Винчестер» на лавку. Рыжий несколько раз покосился на него и наконец не выдержал:

— Денис Палыч, дай хоть поглядеть.

— Ну погляди, коли неймется. Двенадцатый калибр, трубчатый магазин, перезаряжается скобой. Порох дымный правда, но на коротке и на охоте вещь отменная.

Семен проверил патронник и магазин, убедился, что разряжено, и несколько раз осторожно передернул скобу.

— Вот это машинка!

Он прижал приклад к плечу, направив ствол в пустой угол под потолком.

— Сколько в магазине?

— Пять патронов, если гильзы обычной длины.

— Хорош! — Семен неохотно вернул ружье и достал из кобуры свой новый трофей.

— А этот «Кольт», стало быть, редкий?

Денис Палыч взял револьвер и внимательно осмотрел.

— «Кольт Лайтнинг» образца семьдесят седьмого года. Тридцать восьмой калибр, двойного действия. Вещь компактная и дорогая. Только механизм больно капризный.

Он проверил ход курка и проворот барабана. Рыжий покосился на лежавший рядом «Винчестер».

— Денис Палыч, а давай махнемся?

— С чего вдруг?

— Я тебе «Кольт» и двенадцать рублей серебром, а ты мне «Винчестер», двадцать пять патронов да ремень с патронташем.

Албазов снова осмотрел револьвер, теперь уже придирчивее.

— Ловко придумал. Самую лучшую вещь из моей доли забрать хочешь. Пружины у этого «Лайтнинга» тонкие, будто часовые: чуть грязь попадет — заклинит.

— Зато такого «Кольта» во всем округе второго не сыщешь. Механизм почистишь, подладишь — у тебя руки золотые. А этот ствол, поди, не единственный.

Коллекционер в Албазове явно начал брать верх.

— Змей ты, Бирюков.

— Значит, по рукам?

— Двенадцать рублей мало. Пятнадцать.

— За пятнадцать еще патронов добавишь.

— Обойдешься.

— Тринадцать рублей?

— Четырнадцать — и больше не торгуюсь.

Семен еще раз взял «Винчестер», приложился к прикладу и сдался:

— Добре, четырнадцать, по рукам, — улыбнулся Рыжий и начал отсчитывать серебро.

— Андрей, ты там отметь, что мы поменялись, — сказал Денис Палыч. — Чтобы в описи путаницы не вышло.

Я подвинул к себе тетрадь.

— «Кольт» с двумя коробками патронов отошел Албазову. «Винчестер», двадцать пять патронов и патронташ — Бирюкову. Доплата четырнадцать рублей серебром. Верно?

— Верно, — подтвердил Албазов.

— Чистый грабеж, — вздохнул Семен, прижимая ружье к груди. — Но уговор есть уговор.

Я внес изменения и дал обоим расписаться. Рыжий расплылся в счастливой улыбке и снова принялся разглядывать теперь уже свой «Винчестер».

— Пойдем, Сема, — сказал я. — Кажись, все сделано.

— Погоди ты. Я ж еще ремень не примерил.

Вечером я направился к Саше. Семен увязался следом. У калитки нас встретила Анна Григорьевна.

Рыжий поздоровался сдержанно:

— Здорово были, Анна Григорьевна.

Ни усов веером, ни поклонов до земли, ни комплиментов. Нюрка даже немного растерялась.

— И тебе не хворать, Семен.

Она постояла секунду, а затем ушла в дом.

Я посмотрел на Рыжего:

— Ты чего это с Нюркой так?

— Тактика, Андрюха. Молодой ты еще, ничего не понимаешь в этих делах. Пущай сама думает, отчего я вдруг угомонился. Ишь, цаца станичная. И не такие крепости брали.

— Может, тебе Сайна больше по нраву пришлась?

— Сайна хороша, — вздохнул он. — Девка пригожая, глаза какие… Только Анна Григорьевна — случай особый. Таких трофеев у меня еще не бывало.

— Ты бы потише с «трофеем». Ежели Нюрка услышит, оглоблей по хребту перетянет.

— Как говорил наш Александр Сергеевич: чем меньше за девушкой ухлестываем, тем быстрее под венец поведем.

— Эка ты «Евгения Онегина» коверкаешь.

— Кого?

— Неважно. Я к Саше вообще-то, а ты здесь обожди.

Я поднялся на крыльцо и постучал. Из сеней донеслись легкие шаги. Дверь открыла Саша и, увидев меня, улыбнулась.

— Здорово дневал, Андрей! Куда ты пропал?

— Слава Богу, Саша.

Почти двое суток не виделись, а казалось, прошла целая неделя.

— Так и будешь на пороге стоять? — спросила она.

— Да вот на тебя гляжу.

Саша чуть покраснела и отвела глаза.

— Насмотрелся?

— Нет еще.

— Заходи, а не то дом выстудишь.

Я шагнул в сени, прикрыл дверь и, убедившись, что баба Серафима не показывается, осторожно взял Сашу за руку.

— Я скучал, — признался я.

Она перестала улыбаться и посмотрела мне прямо в глаза.

— Всего два дня прошло.

— Почти два дня.

— Ах, почти… Тогда дело серьезное.

Но руку она не отняла. Напротив, легонько сжала мои пальцы.

— Я тоже скучала, — сказала она тише. — Думала, когда ты вернешься.

— Я бы раньше пришел, да дел навалилось.

Несколько мгновений мы так и стояли в полутемных сенях. Потом Саша спохватилась, высвободила руку и кивнула на дверь горницы:

— Идем. Я тебе кое-что покажу.

На столе лежал готовый пятнистый комплект: куртка и шаровары, а рядом с ними съемный капюшон и широкий пояс.

— Вчера поздно вечером закончила, — сказала она. — Хотела сегодня передать, да ты сам явился. Давай примеряй.

Я снял чекмень и прямо в горнице надел обнову поверх рубахи. Поднял руки, присел, вытянул их вперед. Куртка нигде не тянула и не стесняла движений.

Съемный капюшон крепился на пуговицах. Его можно было снять, свернуть и убрать в карман или ранец. Шаровары получились свободными, с накладками на коленях.

Саша обошла меня, одернула куртку на спине и поправила ворот.

— Руки еще раз подними.

Я послушался.

Она внимательно оглядела складки под мышками и потянула ткань у плеча.

— Не жмет?

— Нет.

— А здесь?

— Тоже нет.

— Сядь на корточки, — распорядилась Саша. — Теперь встань и подними ногу.

Я поднял колено почти до груди.

— Да не так высоко! — рассмеялась она. — Ты же не плясать собрался.

— Капюшон надень, надо проверить, хорошо ли видно тебе в нем.

Я застегнул роговые пуговицы и натянул капюшон. Саша отошла на шаг, прищурилась, потом поправила край у виска.

— Поверни голову.

Я повернул сначала вправо, затем влево.

— Ну как? — спросил я.

— Страшилище лесное, — объявила она. — Увидишь такое ночью — сам убежишь.

Дверь отворилась, и в горницу вошла баба Серафима.

В полутьме она увидела пятнистую фигуру в капюшоне и отшатнулась, торопливо перекрестившись:

— Свят, свят, свят! Неужто лешак?

Саша звонко рассмеялась:

— Не бойтесь, бабушка. Это Андрей к колядкам готовится.

— До колядок еще далеко, а он уже пугать вздумал, — проворчала Серафима. — Сымай, не то у старухи сердце екнет.

Саша тем временем достала из сундука другой сверток.

— Я тут подумала: через две седмицы тайгу снегом накроет, и вся твоя задумка до мая пролежит. Вот я и сшила кое-что для зимы.

Она развернула сверток.

— Вот, посмотри.

На стол легла свободная белая верхняя рубаха с капюшоном, широкие белые чехлы на ноги и полосы ткани для обмотки оружия. Все покрывали неровные грязно-серые пятна.

— Если сделать только белое, на снегу все равно будет хорошо видно, — пояснила Саша. — Потому я добавила серые пятна, как в той твоей придумке. — Она махнула на пятнистые куртку и шаровары. — А это надевать надо поверх полушубка.

— Хорошо придумала.

Саша отложила белую справу и прищурилась:

— А зимой ты в чем ходить собрался?

— Крестный шинель обещал, башлык у меня есть.

Она покачала головой:

— Если в тайгу пойдешь, околеешь разом. Зимы у нас не чета кубанским, еще успеешь понять. Нужны короткий овчинный полушубок, меховые чулки, шерстяные чесанки, меховые рукавицы, камусные торбаза и снегоступы.

— Сговорились вы все, что ли? Албазов мне про то же самое талдычил.

— Просто ты еще зиму нашу не знаешь. А на дедовом выселке остались старые снегоступы, меховые чулки, камусные торбаза, выделанные изюбрьи и оленьи шкуры. Ровдуга тоже должна быть.

— Давай сходим на выселок и заберем дедовы вещи. Глядишь, что-то подойдет. Обносишь, а не подойдет — перешить дело нехитрое. Для нового полушубка понадобится четыре-пять хороших овчин, сукно сверху и мех на воротник. Но сама я такое еще не шила, надо посоветоваться.

Я хотел ответить, но чихнул. Саша сразу приложила ладонь к моему лбу.

— Горячий, что ли?

— Нет, нормально. В тайге просто промок малость.

— Тогда ступай домой и отогрейся как следует, — велела она. — А то и вправду разболеешься.

Я оделся и у двери на мгновение задержал ее руку в своей.

— До завтра, Саша.

— До завтра, гляди не простудись.

Во дворе меня дожидался Рыжий. По дороге домой я понял, что дело и вправду худо. Знобило все сильнее, голова стала тяжелой, в горле першило. Целый день в мокром чекмене даром не прошел. Да и друг выглядел не лучше.

— Кажись, хворь подступает, — заключил он. — Давно меня эта зараза не брала, уж и не помню.

— Угу.

— У тебя снадобье Пассы при себе?

— Дома в ранце лежит.

Мы зашли к Кравцовым. Сема отговорился и остался в сенях, мол чтобы не разносить заразу, а я достал из ранца склянку и мешочек.

Налил в кружку воды и накапал настойки, как объяснял Илька. Половину выпил сам, вторую отдал Семену. Минут через десять в голове немного прояснилось.

— Гляди-ка, Андрюха, хорошее зелье. Горькое больно, правда, — сказал Рыжий. — Теперь ягоды давай.

Я развязал мешочек и высыпал на ладонь несколько сушеных плодов.

— Илька говорил, амурского бархата по одной ягоде жевать надо.

— По одной — здоровому, — рассудительно сказал Семен. — А нас хворь уже одолеть пытается, значит, лекарству надо силы прибавить.

— У тебя, Сема, арифметика как у коновала.

— Хочешь дальше хворать — ешь одну. А мне вот это все, — он неопределенно покрутил рукой в воздухе, — не уперлось. — Семен забросил в рот сразу шесть ягод.

— Да погоди ты! — не успел я его остановить.

Рыжий морщился, но уже жевал. Я тоже решил не отставать, приняв его доводы за разумные, правда, взял только пять ягод.

Они оказались мерзкими: горькими, маслянистыми, с неприятным смолистым привкусом. Я с трудом проглотил их и запил водой.

— Чем лекарство гаже, тем лучше помогает, — уверенно заявил Рыжий. — Так мне бабка сказывала.

Семен ушел на свой постой на Кубанской, а я, чувствуя нарастающий озноб, отправился в постель.

Ночью меня разбудила боль. Живот свело так, что терпеть мочи не было. Я подтянул колени к груди, глубоко вздохнул, но не попустило.

Боль усиливалась, к горлу подступила тошнота. Пришлось вскочить, кое-как натянуть сапоги и бежать до ветру.

На улице было холодно, землю прихватило морозцем. Я кое-как добрался до нужника, стараясь не поскользнуться.

Вернувшись в дом, выпил воды и снова лег. Меня затрясло от озноба, зубы застучали, лоб горел. Через четверть часа живот, как назло, скрутило снова.

В этот раз добавилась рвота. Меня выворачивало до тех пор, пока в желудке ничего не осталось.

Я умылся ледяной водой и, шатаясь, вернулся к постели. Голова кружилась, перед глазами плавали темные пятна. Кожа на груди и боках зачесалась. Когда прихватило в третий раз, я бросился во двор и по дороге сшиб лавку. Видать, этим всех и разбудил.

На обратном пути в сенях меня встретила Акулина Никитична. Поверх ночной рубахи она накинула теплый платок, в руке держала зажженную керосиновую лампу.

— Андрей? Ты чего это среди ночи до ветру бегаешь?

— Живот прихватило, бабушка. Видать, съел чего не того.

— А ну поди-ка сюда, касатик.

Она подвела меня к свету, положила сухую ладонь на лоб и испуганно отдернула.

— Господи помилуй… Да ты горишь!

— Промокли мы с Семеном в тайге. Простыл, наверное.

— Какой Семен? Бирюков, что ли? — Акулина Никитична быстро перекрестилась. — Стой смирно и рубаху подними.

— Зачем?

— Подымай, кому сказала!

Я поднял исподнюю рубаху. На груди, животе и боках проступили красные зудящие пятна. Некоторые уже сливались. Я почесал бок, но Никитична шлепнула меня по руке.

Старушка нахмурилась.

— Поля! Степан! Вставайте! — крикнула она.

Вскоре из своей комнаты выбежали крестный с теткой Полей.

— Матушка, что такое стряслось?!

Акулина Никитична поставила лампу и принялась крестить меня дрожащей рукой.

— Тиф, похоже, у нашего Андрюшеньки!