Штаб Лангенау

Снайперскую группу встретил на крыльце кряжистый майор с перебитым носом и обветренным лицом, Эрих Шмидт. Смерил опытным взглядом, задержавшись на чехлах с оптикой, представился и проводил вновь прибывших к командиру.

Когда они вошли в кабинет, из-за большого стола, поверхность которого почти полностью занимала развернутая карта, поднялся навстречу сам Лангенау.

— Генрих! — воскликнул он.

— Курт!..

И на глазах у всей группы произошло невозможное: оберст-лейтенант Рейнгардт улыбнулся, шагнул вперёд, и два немолодых офицера обнялись крепко и по-братски похлопали друг друга по спинам.

Мозер покосился на Ростовцева. Тот, в свою очередь, на Хааса, который продолжал смотреть невозмутимо, однако и у него шевельнулась бровь. За месяцы в Дёберице ни один из них не видел, чтобы оберст-лейтенант улыбался. Никто, пожалуй, не был уверен, что он вообще это умеет. И вот теперь…

— Сколько же мы не виделись, Генрих? — Лангенау, вытянув руки, отстранил друга и принялся разглядывать. — С тридцать девятого? Ты не изменился. Всё такой же поджарый да крепкий.

— А ты поседел, Курт. Впрочем, что ж, годы несутся. Никто не молодеет.

— Да нет, это не годы. Это все чёртов город. Чувствую, доканывает меня Сталинград. Фюрер обещал скорую победу, но… не будем об этом, ты сам скоро убедишься. — Лангенау повернулся к группе и оглядел всех разом. — Господа, с прибытием в Сталинград. Знаю, что дорога была долгой. Отто, распорядись.

Адъютант гауптман Крюгер приоткрыл дверь и коротко отдал команду. Через минуту ординарец внёс бутылку шнапса и два стакана один в другом, а сам майор положил на стол тонкую папку.

— За встречу, Генрих. — Лангенау разлил, но буквально по глотку. — И спасибо, что откликнулся на мой призыв. Ты мне здесь очень нужен, дружище. Я на тебя очень рассчитываю.

— Ты знаешь, что я не мог иначе, — ответил Рейнгардт. — Я обязан тебе, старина.

— Знаю. — Лангенау посмотрел на него поверх стакана, и что-то дрогнуло в его лице. — Однако теперь я твой должник до конца дней.

— Ты преувеличиваешь, Курт.

— Преувеличиваю? — Лангенау поставил стакан, и улыбка его испарилась. — Сейчас увидишь.

Он раскрыл папку и выложил на карту, одну за другой, несколько русских газет. Поверх лёг лист с машинописным переводом.

— 1-й отдел Абвера армии прислал. Это «Комсомольская правда», Генрих. Центральная газета Советов. Её читают по всему Союзу. И вот кому она посвящает целые столбцы…

Рейнгардт склонился над газетой.

С газетного серого фотоснимка, еще пахнущего типографской краской, смотрел молодой боец. Он стоял вполоборота, на фоне разбитых стен, привычно держа самозарядную винтовку с оптическим прицелом, и глядел куда-то мимо объектива, вдаль, прищурясь, будто и сейчас высматривал в развалинах очередную цель. Лицо было скуластое и, что бросалось в глаза, спокойное и не по годам уверенное. Подпись под снимком перевели от руки: «Снайпер-комсомолец красноармеец товарищ Сотников Алексей Федорович, истребивший десятки гитлеровцев».

— И вот что странно, Генрих. — Лангенау постучал пальцем по подписи. — Он появился совсем недавно. А сейчас его знает весь фронт, и наш участок, к сожалению, лучше всех с ним знаком. Это и есть тот самый Призрак Сталинграда.

— Признаться… я думал, он старше, — сощурил глаза Рейнгардт. Лицо его вдруг будто осветилось какой-то искрой. — Тут совсем мальчишка. Можно было взять группу поменьше.

— Нет-нет… Генрих, не стоит его недооценивать. Я склонен думать, что под личиной Призрака вообще работают несколько русских снайперов. А политруки раздули миф про этого мальчишку в целях устрашения и пропаганды. Но… Краус, покойный снайпер из Баварии, утверждал, что все-таки это один человек. И мне от этого тревожно. Как? Откуда? Нельзя нести службу спокойно и обстоятельно, пока мы этого не выясним. Я верю, что ты разрешишь все вопросы, старина.

Стало тихо. Из всей группы, застывшей будто изваяния, один Кесслер подался вперёд.

— Разрешите, господин оберст?

Он взял газету и стал разглядывать, причем не только лицо, а будто всё разом: винтовку, кладку стены за спиной, тени.

— Снято под вечер, на закате, — сказал он, наконец. — Винтовка самозарядная, русская, прицел модели ПЕ. — Он поднял глаза. — А кладка за спиной характерная, снимали внутри помещения, господин оберст. Это ведь не просто фон. Что за место?

— Хороший вопрос. — Лангенау побарабанил пальцами по карте и ткнул в центр города. — Это место мои солдаты называют «Домом на костях». Бывший наш опорный пункт. Русские отбили его меньше месяца назад, и с тех пор мы не можем туда вернуться. И, по всем нашим сведениям, Призрак дислоцируется именно там. Оттуда он и выходит на свои смертельные прогулки.

Мозер не выдержал и вытянулся:

— Господин оберст-лейтенант, позвольте вопрос господину оберсту?

Рейнгардт коротко кивнул.

— Господин оберст, если положение дома известно, почему не вызвать пикировщики или тяжёлую батарею?

Лангенау помолчал секунду.

— Вызывали, ефрейтор. Тяжелые бомбы могут зацепить наши позиции, слишком близко он расположен к линии укреплений. А легкие, с пикировщиков, не причиняют ему особого вреда. — Он вернулся к Рейнгардту. — Но дом — это полбеды, Генрих. Слушай главное. Призрак не стреляет с передовой, как всякий другой снайпер. Он проходит через линию фронта. В наш тыл. И хозяйничает там, как лиса в курятнике.

— Через линию? — Хаас впервые подал голос, спокойный и хрипловатый. — Какова же плотность боевого охранения на участке, господин оберст?

— В том и дело, фельдфебель. Сразу после первых его визитов я усилил линию по всему участку. Посты удвоены, промежутки простреливаются. Патрули ходят без расписания, ракеты пускаем через неравные промежутки, на проходах сигнальные растяжки. Пересечь её незамеченным просто невозможно. — Лангенау резко развёл руками, и в жесте этом была злая беспомощность. — А он пересекает. Как? Не знаю. Потому его так и прозвали. Солдаты и офицеры боятся высунуть голову в собственном тылу. Гауптман Крюгер недавно подсчитал наши потери.

Он махнул гауптману рукой, мол, доложите свои подсчёты сами.

— Меньше чем за месяц потерь по численности примерно на взвод наберётся, — вставил Крюгер, который, как всегда, сидел тенью в углу за своим крошечным столом, заваленным бумагами.

— И в этом списке, — голос Лангенау стал глуше, — баварский Охотник, ты его прекрасно знаешь.

Кесслер медленно положил газету на стол. Челюсти его сжались так, что обозначились крупные желваки.

— Фридрих Краус лежит в этой чужой проклятой земле, — тихо закончил Лангенау. — Я писал тебе. Теперь ты видел лицо того, кто его убил.

Рейнгардт взял газету. Долго, не мигая, смотрел на парня с винтовкой. Ростовцев стоял за его плечом, тоже смотрел и молчал.

«Так вот какое у тебя лицо, Призрак», — подумал Ростовцев. И почему-то отвёл глаза.

— Что ж, — сказал Рейнгардт и аккуратно сложил газету. — Спасибо, Курт. Это больше, чем я рассчитывал получить. У врага появилось конкретное лицо. Уже лучше, чем неосязаемый и бесплотный призрак. Остальное — только лишь вопрос времени.

— Мне нужна его голова, Генрих, — тихо сказал Лангенау. — И как можно скорее. Чем тебе помочь? Только скажи…

Тот коротко кивнул и при этом, как показалось его ученикам, бросил странный взгляд на Лангенау.

— Просто не вмешивайся в мою работу, Курт. Я сделаю все сам. Мы сделаем, — кивнул он на свою группу.

— Отлично! С этого часа Призрак твой, забирай! — рассмеялся Лангенау, с облегчением выдохнув. Холодная уверенность его друга вселяла надежду.

Курт собрал все газеты и протянул их Бруно Хаасу, а полковник продолжал:

— Приказ о прикомандировании подписан, с сегодняшнего дня размещение и питание вашей группы обеспечивает мой штаб. Командировочные предписания и солдатские книжки предъявите адъютанту, он внесёт отметки. Питаться будете при штабной кухне. Предупреждаю сразу: по здешним меркам горячая похлебка уже праздник. Тебе, Генрих, в знак уважения к нашей дружбе я выделил отдельную комнату здесь же, при штабе. Твоим людям — общую, этажом ниже. Конечно, это далеко не номера люкс в отеле «Адлон», но все необходимое имеется.

— Спасибо, — отозвался Рейнгард, уже снова серьёзный, будто каменный, будто бы вновь разучившись улыбаться.

— Устраивайтесь, господа.

Группа потянулась к двери. Уже на пороге Мозер оглянулся: два немолодых и бывалых офицера стояли над картой города, плечом к плечу, и молчали.

— Что ж, — негромко сказал Рейнгардт. — Скоро познакомимся, Призрак.

* * *

Ванька полз первым. Через нейтральную полосу шли привычным путём, тайным лазом — по старой дренажной трубе, в которой можно было передвигаться только на четвереньках. За морячком следовали разведчики: сержант, который назвался Николаем Воробьевым, и второй, помоложе, ефрейтор Евгений Горин. Замыкающей была Татьяна.

За спиной у Николая горбилась скатка плащ-палатки, через плечо висел моток верёвки: если Федотов окажется не ходок, придется нести.

У дальнего выхода Морячок остановился и долго возился в темноте: осторожно, на ощупь, разбирал завал-маскировку. Потом так же осторожно проверил свои минные ловушки. Ставил он их не у самого выхода, а поодаль, на ложных подходах.

Был Ванька до всякого дела любознательный, схватывал на лету, и сапёр, закреплённый за домом, сперва гнал его прочь, а после рассудил, что за ходом всё одно кому-то смотреть надо, и обучил сколько мог, хоть и малому: проверять растяжки, восстанавливать маскировку, ставить простейшую ловушку да накрепко помнить безопасную тропу.

— Давай за мной, — прошептал Морячок, обернувшись через плечо. — Всё спокойно.

Он выбрался первым, на правах хозяина, огляделся. Николай и Женя вылезли следом, прижимая ладонью автоматы к груди, чтобы не брякнули о камень.

— Вон в той стороне, — Ванька махнул рукой на тёмную коробку полуразрушенного здания, — у фрицев казарма была. Лежбище ихнее. Это пока Скрипач их оттуда не выкурил. Теперь они подальше отошли, и это хорошо: не так их опасаться можно. Но пулемёт там оставили. Кстати… Насчёт пулемётчиков… — Он оживился. — А может, мы это, того? Снимем их? По-тихому?

— Отставить, — шёпотом скомандовал Николай. — У нас другая задача.

— Ну, одно другому не мешает, — не унимался Ванька.

— Запомни, Иван. Хорошая разведка та, что прошла без единого выстрела. Чтобы враг о ней вообще не узнал. Сечёшь?

— Эх, — вздохнул Морячок. — Скучно живёте, товарищи.

— Зато дольше, Иван.

— А зачем такая жизнь? — уже совсем тихо произнес Морячок.

Разведчики, конечно, это услышали, но на подколку не обиделись: привыкли. Их и в полку звали бесшумными бойцами, кто с уважением, а кто и с усмешкой. Николай к усмешкам относился философски, это и объяснял Морячку.

— Мы врага другим бьём, Иван. Сведениями ценными, которые добываем. Плененными языками, которых своему командованию доставляем. А, знаешь, палить из окопа всякий может. Вот ты попробуй бесшумно возьми в плен врага, да еще и офицера, желательно штабного, и на брюхе протащи его через линию обороны так, чтобы ни одна ракета не взлетела. Вот тогда и поговорим про скуку.

Последней из трубы выбралась Татьяна.

— Танюша, давайте руку, — галантно потянулся Николай.

— Я сама.

Она выбралась, отряхнула колени, поправила платок.

— Так, ну что, Татьяна? — Сержант не сводил с неё глаз. — Теперь куда? Командуйте.

— За мной, товарищи. — И она первой шагнула в темноту, к развалинам.

— Нет-нет. — Николай аккуратно придержал её за локоть. — Вы только направление говорите.

Таня стряхнула его руку и нахмурилась. Сверкнула недобро глазами.

— Ну что вы, что вы так, — миролюбиво подмигнул сержант. — Вы же не разведчица. Первым пойдёт дозорный, так положено. Жень, давай вперёд. А Танюша будет направление задавать, при надобности корректировать.

— Я не Танюша. Я Татьяна Германовна, — проговорила Таня с расстановкой и по-учительски строго.

— Всё, всё. — Сержант поднял ладони. — Понял. Идёмте, Татьяна Германовна.

Двинулись уступом, всё время смещаясь чуть в сторону. Женя пошёл дозорным, шагах в пятнадцати впереди. За ним Николай, следом Таня, а Морячок замыкал, держа в руках верный ППШ.

Там, где путь терялся в завалах и проходы выглядели одинаково черно, Женя останавливался, оборачивался, и Таня тихо подсказывала, как лучше пройти. Открытых пространств группа избегала вовсе, обходила стороной и жалась к стенам, к разваленным домам. Женя всю дорогу оглядывался: проверял, не отстала ли Таня.

— И гляди-ка ты, — восхищённо шептал Ванька, кивая на Татьяну, — как кошка в темноте видит. Для меня эти развалины все на одно лицо. Я вообще не пойму: где мы, куда мы, чего мы. Нет, по звёздам-то я сориентируюсь, как всякий моряк. Только звёзд нынче не видать. Заволокло всё гарью да дымом, так и тучи ещё сегодня низкие.

Так прошли, наверное, с полчаса.

Впереди Женя вдруг остановился, будто что-то заметил. Наклонил голову, постоял. И сделал ещё шаг, заворачивая за угол капитальной кирпичной стены.

Он успел сделать за углом ещё, наверное пару-тройку шагов, никто точно не видел, когда там сухо хлопнуло, негромко, как ладонью по бочке. А через несколько секунд ночь разодрало грохотом. По кирпичной кладке простучали осколки, и ефрейтора выбросило обратно: он рухнул на спину у самого угла, в нескольких шагах от остальных.

Таня вскрикнула.

— Замри! Ни шага! — рявкнул Николай и рывком дёрнул её назад, к себе, на то место, где только что стоял сам. — Мины!

Морячок застыл, где стоял. Реакция у него была хорошая, но всё же такого он не ожидал. А вот разведчик оказался готов ко всему.

Хотя, выходит, всё-таки не ко всему.

Женя лежал на спине у самого угла и не шевелился. Ватник на груди был изрешечен. Вместо лица — сплошное кровавое месиво. Он не шевелился. Никто бы не выжил в таком состоянии, это все понимали, но Таня рванулась к нему на помощь, не раздумывая. Николай перехватил её за запястье.

— Не трогай. Он мёртв. И там может быть вторая.

— Как же так… — выдохнула Таня. — Это я виновата. Я повела…

— Замолчите! — шикнул Николай. И тут же, сам не заметив, перешёл на ты: — Ты не могла знать. «Лягушка», шпринг-мина на растяжке. Подскочила и сорвалась на уровне пояса. — Он говорил быстро. — Моя ошибка. Проход единый, узкий: тут её и следовало ждать. А я послал молодого.

Последнее он сказал уже больше будто бы в укор себе.

Над крышами взлетела осветительная ракета, и развалины на секунду стали плоскими и чёрными, как вырезанные из бумаги. Когда она догорела, где-то сбоку темноту начали полосовать желтые лучи фонарей. Послышались резкие немецкие выкрики.

— Уходим, — потянул Николай. — Назад, к трубе.

— Нет. — Таня сказала это тихо, но так, что оба обернулись. — До трубы три квартала, а они уже почти там, между нами и лазом. Прорвёмся — приведём их к выходу. Нельзя. Дом останется без хода через нейтральную полосу.

Николай и Ванька на мгновение замерли. Тут и думать было нечего: она права.

— Верно, — сказал сержант. — Уходим в немецкий тыл. Веди.

И они побежали, пригибаясь, держась в тени развалин.

— Сюда! За мной! — Таня свернула и повела дворами, потом через заваленный пустырь. — Там дальше… аптека была. Старая, ещё дореволюционная. Под ней склад, глубокий, и до войны из него служебный ход вёл в подвал соседнего дома. Перегородку бомбёжкой проломило: можно выйти в другой двор…

— Нет, — отрезал Николай на бегу. — В подвале мы как в ловушке. Уйдём поверху.

И тут впереди, в чёрном провале улицы, блеснули фонари. Раз, другой. Кто-то шёл навстречу.

— Твою же за ногу! — выдохнул Ванька. — Обложили, черти!

Николай оглянулся: сзади фонари, спереди фонари, справа глухая стена в два этажа.

— Ладно, Татьяна, — процедил он. — В подвал! Командуй!..

И снова они побежали, пригибаясь и спотыкаясь о битый кирпич, к чёрным развалинам старой аптеки. Успели ввалиться в пролом, а уже через краткий миг над двором вспыхнула новая ракета.

И всё вокруг опять стало плоским и чёрным, только их фигур среди этих очертаний уже не было.