Андрюшка выпрямился — ни жив, ни мёртв. Язык прилип к нёбу. «Жираф» смотрел на него сверху вниз. И гвоздь под колесом он явно заметил.

Кое-как мальчик собрался с силами. Натянул жалобную улыбку, с которой всегда чистил сапоги, и заговорил по-немецки, старательно выговаривая слова, хотя и с заметным акцентом:

— Херр зольдат! Их хабе ден нагель гезейен унд вольте ин нур хебен… ауфхебен! (Господин солдат! Я увидел гвоздь и хотел его только поднять!) Дамит дер ваген нихт драуффэрт! (Чтобы машина на него не наехала!)

Недаром он считался лучшим учеником у Татьяны Германовны. Да и здесь, в Сталинграде, живя бок о бок с немцами, он слушал их речь и запоминал. И выполнял наказ разведчика Федотова: «Ты, брат, учись немецкому. Это твоё преимущество. Вникай в каждое слово, разговаривай с ними. Пусть привыкают. Пусть думают: безобидный русский мальчонка, ещё и старательный».

Но этот немец ему явно не поверил.

Он неторопливо подошёл. Присел на корточки, так близко, что Андрюшка увидел короткую рыжеватую щетину на его щеке и свежий шрам, уходящий под воротник. Двумя пальцами вынул гвоздь из ослабевших Андрюшкиных пальцев.

«Всё, — обмер Андрюшка. — Сейчас поведёт в комендатуру».

Но немец не повёл!..

Он повертел гвоздь, примерился и поставил его под скат колеса заново. Вплотную к резине, да ещё вдавил и подоткнул камешком, чтобы крепче было. Проверил пальцем, не шатается ли. И проговорил негромко и медленно, отделяя слово от слова, чтобы мальчишка всё верно понял:

— Зо мусс ман ден нагель зетцен. Мерк дир дас. (Вот так надо ставить гвоздь. Запомни.) Зо штихт эр зихер дурхь. (Так он проколет наверняка.)

Андрюшка стоял, приоткрыв рот. Он слышал слова, различил каждое, и не понимал ничего.

— Абер мах дас ни видер, — продолжал немец так же тихо. — Зонст вирст ду эрвишт унд эршоссен. (Но больше так не делай. Иначе тебя поймают и расстреляют.) — Он сделал характерный жест, будто стрелял из пальца, поднялся, отряхнул колени и посмотрел мальчишке прямо в глаза. — Ду хаст мих нихт гезеен. Унд их дих аух нихт. (Ты меня не видел. И я тебя не видел.)

Немецкий солдат поправил карабин на плече, повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.

Андрюшка смотрел ему вслед и не мог сдвинуться с места. Сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел вниз. Под колесом грузовика, вдавленный крепкой солдатской рукой, торчал его гвоздь, поставленный теперь гораздо надежнее.

Можно не понять слова, но это уж никуда не денешь.

«Не может быть, — билось у Андрюшки в голове. — Не может быть… Этот Жираф… он что же… он за нас?..»

* * *

Домой, к Марфе, Андрюшка нёсся во весь дух, а в подпол к Федотову скатился чуть ли не кубарем — и, захлёбываясь, выложил всё: и про грузовик, и про новоприбывших снайперов, и про гвоздь, и про Жирафа.

Федотов слушал, не перебивая. Только глаза его в полутьме подпола делались всё внимательнее.

— Погоди, — сказал он, когда Андрюшка выдохся. — Как, говоришь, выглядел этот немец?

— Ну… высокий такой. Молодой. И страсть какой злой!

— Злой, говоришь?

— Ну… нет. — Андрюшка задумался и сам себе удивился. — На вид он, пожалуй, на добряка похож. Это просто форма у него немецкая, и оружие, вот и кажется, что злой. А так… Длинный, тощий. Шея длинная. Лицо узкое. Я его Жирафом назвал. Он ещё тогда, у того дома, в оцеплении стоял, когда нас… ну, когда нас вперед живым щитом гнали.

Федотов вдруг подался вперёд.

— Шрам. У него шрама не было? Свежего?

— Был! — ахнул Андрюшка. — На шее, под воротник уходит! Я видел, когда он на корточки присел!

— Знаю я его, — медленно проговорил Федотов. — Это Рудольф Фогель.

— Кто?

— Рудольф Фогель. Сотников мне про него рассказывал. Да и я его видел, когда этот немец был в плену, в самом доме Потапова. Потом ушёл к своим. А после ещё раз показал, что он за человек, и опять с хорошей стороны. Сотников о нём очень хорошо отзывался. Говорил: если получится наладить с Рудольфом связь, его можно использовать как нашего агента.

— Агента? — Андрюшка захлопал глазами. — А что это значит, «агента»?

— А вот это уже не твоего ума дело.

— Ну, дядя Лёша! Расскажи! Раз уж начал!

— И так лишнего сболтнул. — Федотов поскрёб небритую щёку. — Ну… это вроде шпиона, только нашего.

— А-а, шпиона!

— Тихо ты. Шпион, он такой: про него даже думать шёпотом положено.

Андрюшка посидел, повозил пальцем по земляному полу. И спросил, хитро сощурившись:

— Дядя Лёша, а как же вы с ним связь наладите? Вы же сами к штабу не пойдёте. Вы, вон, ещё не окрепли.

— Окреп я уже, окреп, — проворчал Федотов. — Скоро возвращаться.

Андрюшка окинул его снова взглядом и с видимом сомнением пожал худым плечиком:

— Ну хорошо, пусть окрепли. А всё равно: как вы к штабу подойдёте? Встанете у крыльца и скажете: здравствуйте, я тут с вами связь налаживать буду, чтобы вы нам шпионили? — Андрюшка уже откровенно улыбался во весь рот. — Всё же с этим агентом через меня будет. Да?

Федотов посмотрел на него долгим взглядом, так что у Андрюшки аж под лопаткой зачесалось. Потом крякнул и поскреб в затылке.

— Вот пострел. Соображаешь… Ну ладно. Значит, так. Сперва понаблюдай за этим немцем. Чем занят, на какой он службе…

— Да это я и так знаю! Он раньше в караул ходил. При комендантской службе штаба состоит. Хотя… — Андрюшка задумался. — Может, теперь его на какую другую службу поставят, после возвращения.

— Ладно. — Федотов помолчал, взвешивая. — Тогда сделаешь вот что. Заговори с ним невзначай. Один на один чтобы, без свидетелей. И скажи ему только одно: с ним хотят встретиться. Привет от Скрипача, мол.

— От Скрипача? — Андрюшка наморщил лоб и тут же просиял: — Так это же дядя Лёша Сотников! Его же так прозвали, потому что он немцев бьёт как по нотам!

— Точно. — Федотов усмехнулся в полутьме. — Больше ничего не говори. Ни слова. Только: привет от Скрипача.

— А где встретиться-то?

— Вот тут думать надо. — Федотов заговорил медленно, будто сам с собой. — Надо так, чтобы Марфу не подставить. И тебя. И вообще никого. Чтобы, если не сладится дело, один я погорел…

— А я знаю, где назначить встречу! — воскликнул Андрюшка.

Федотов невольно поднял бровь и уставился на него с интересом:

— Ну и где же?

* * *

Добрынин обещание выполнил.

Через два дня он пришел к нам в сопровождении бойца с ведомостью, и на расстеленную поверх койки плащ-палатку одна за другой легли, звякнув, пять винтовок Мосина. Две из них были снайперской модификации: отогнутая книзу рукоятка затвора и короткий прицел ПУ на боковом кронштейне. Боец подал ведомость, и я расписался пять раз, напротив каждого номера.

— Держи, Сотников. Будешь получать на занятия, после занятий сдавать все под замок дежурному по медсанбату. За оружие отвечаешь головой.

— Есть.

— Повезло тебе. — Добрынин пригладил усы. — Командование вообще-то твои снайперские курсы восприняло очень хорошо. Приказано инициативе всячески способствовать и помогать. По медсанбату будет издан отдельный приказ: о задействовании в стрелковых курсах выздоравливающих и легкораненых, способных к меткой стрельбе. Я, конечно, предполагал, что дело выгорит. Но чтобы вот так… Как узнали, что курсы будет вести сам Призрак Сталинграда, вопросов ни у кого не осталось. Даже Пахомов не возражал.

— Какой Пахомов?

— Да есть там один штабной политработник. Вреднючий, до всего докапывается. Полковник Пахомов. — Добрынин махнул рукой, как от мухи отбивался. — С начальником госпиталя всё утрясено. Тебе предоставят список выздоравливающих. Только вот что: их-то слишком много для пяти винтовок.

Я нахмурился.

— Мне много не надо. От кучи народу толку не будет.

— Ну, ты же сам хотел на широкую ногу, — улыбнулся Добрынин.

— Тогда сделаем так, товарищ батальонный комиссар. Всех стрелять я не научу: срок короткий, программа, скажем так, облегчённая. Предлагаю вот что: соберём всех по списку, прогоним через стрельбище. Я отберу несколько лучших. И все силы, всё, что знаю, отдам им.

— Дело говоришь, Сотников. Дело. — Добрынин покрутил пальцем ус и глянул на меня с прищуром. — А ты до войны кем был?

— В каком смысле, товарищ комиссар?

— Ну, до войны. В тире, поди, работал?

Спросил — и глаз с меня не сводит.

— А, вы про это. Да нет… музыкой занимался.

— Музыкой? — кустистые брови комиссара полезли вверх, да так и застыли.

— Ну, вы же тоже ведь учителем были, — улыбнулся я. — Война всё меняет.

— Ну да… Ну да, — одобрительно закивал комиссар. — Только не думал, что из музыкантов хорошие снайперы получаются. Удивил…

* * *

Отбор я провёл в два дня.

Народу по списку пришло десятка четыре. Для отбора я взял две простые трёхлинейки, бой обеих заранее проверил сам, и каждому дал по три патрона. Стреляли через открытый прицел. Пока боец стрелял, я смотрел еще и на другое: как ложится, как дышит, как жмёт спуск, дёргает или дожимает. А после стрельбы задавал вопросы.

Лучшему стрелку первого дня, положившему все три в «грудную», я сказал:

— Хорошо. А теперь ответь: сколько ворон сидело у дальней копны, пока ты стрелял?

— Ворон?.. — Он захлопал глазами. — Не глядел я на ворон, товарищ инструктор.

Зато щуплый ефрейтор, отстрелявшийся довольно неважно, ответил не задумываясь:

— Не было никаких ворон. Да они и выстрела боятся.

Ефрейтора я тоже взял. И объяснил строю, почему:

— Запомните, товарищи. Меткий стрелок — это ещё не снайпер. Наблюдательность — вот ваша вторая сила.

И вот так отобрал я дюжину курсантов. Разного возраста, но больше молодых парней: средний возраст бойца нынче — двадцать с небольшим. Оно и к лучшему: молодых учить проще, чем переучивать поживших, у которых на всё своя манера имеется. Да и глаз у молодых острее. Хотя, помнится, знавал я в той, другой жизни снайперов с неважным зрением: стреляли себе в контактных линзах, и даже в очках, причем неплохо стреляли. Только об этом здесь лучше помалкивать.

Гришка, само собой, в моё снайперское отделение тоже попал и гордился этим до невозможности.

— Слушайте внимательно и учитесь, товарищи! — внушал он курсантам. — Вы вообще знаете, кто наш инструктор? Это же сам Призрак Сталинграда!

Стараниями Гришки слава обо мне прокатилась по всему госпиталю. Впрочем, многие и так уже знали меня в лицо после концерта. Концерт тот мне и самому запомнился. Виолетта… Виола.

Полигон мы оборудовали за хутором, в той самой неглубокой балке, что Добрынин с самого начала прочил под стрельбище: огонь ложился в высокий глинистый откос, и шальной пуле уйти было просто некуда. Сколотили из горбыля и фанеры фигуры: ростовую, грудную и в виде головы, всё по человеческим размерам. Добрынин сдержал слово и тут: на бугре над балкой посменно сидел наблюдатель. Уговор был такой: заметит «раму» или иного воздушного гостя — два свистка, и стрельба прекращается, винтовки под плащ-палатки, люди по кустам. Правда, самолетов здесь при мне не бывало, ни разу не видел. Но, как говорится, береженого Бог бережет.

Я же прикидывал своё. В Сталинграде средняя дистанция работы снайпера — метров сто пятьдесят: в городе дальнего выстрела не сделаешь, развалины съедают почти весь обзор. С одной стороны, это облегчало задачу: учить на средние дистанции проще. С другой, было кое-что поважнее дистанций. Нужно было довести до каждого: снайпер гонится не за собственной славой. Снайпер, избирательно выбивая врага, спасает жизни своих. Иногда десятки, сотни.

В полдень я выстроил свою дюжину на полигоне.

Строй получился живописный: у кого рука перебинтована, у кого нога, у одного голова в свежей повязке под пилоткой. Боец с запелёнутой правой кистью ещё на отборе заверил меня, что он и с левой стреляет запросто. И ведь не соврал левша: отстрелялся с левого плеча лучше многих. Правда, затвор он перекидывал тоже левой рукой, через ствол, отрываясь от приклада, и выходило всё вместе у него медленнее, чем у всех, зато сам выстрел давал чистый. Для скорой фронтовой работы пока не годен, но глаз и спуск хорошие… заживёт рука, и выйдет толк.

— Итак, товарищи курсанты, — начал я. — Доведу до вас круг боевых задач, которые решает снайпер на фронте. Первое и главное: уничтожение снайперов противника. Дальше: командный состав, офицеры, наблюдатели. Орудийные и пулемётные расчёты, в особенности фланкирующие и кинжальные: те, что бьют вдоль наших порядков и наносят самый большой урон. Экипажи остановившихся бронемашин, и вообще всякая важная цель, даже если она показалась на короткое время. Увидел, оценил, поразил.

Строй слушал, не шелохнувшись.

— Кроме того, снайпер должен уметь указать цель другим: пехоте, артиллерии, миномётчикам, расчётам противотанковых ружей. Трассирующей пулей и иными способами показать им те цели, которые для самой по себе снайперской пули неуязвимы: танк, ДОТ, расчет за щитком.

— Можно вопрос, товарищ Сотников? — поднял здоровую руку Гришка.

— Спрашивайте, товарищ Демидов.

— А трассирующая, она же в обе стороны засветит. Цель-то я покажу, а она меня? Немец по трассе мою лёжку в момент срисует.

Я не удержался от улыбки.

— Молодец, Григорий. Правильный вопрос задал, в самую точку. Запоминайте, товарищи: целеуказание — это всегда риск. Потому работаем так. Трассирующей — один выстрел, не больше, и с запасной позиции, не с основной. Показал цель — и сразу ушёл. А лучше всего давать трассу по договорённости, когда батарея уже развёрнута и ждёт: показал, и через полминуты по цели работают они, а немцу тогда уж не до тебя. Трасса — это работа не на себя. Для боевых товарищей стараемся. В снайперский зачет не идет, но дело крайне важное и нужное.

Гришка расцвёл, как будто ему медаль вручили.

— А за инициативность, товарищ Демидов, поручаю тебе завести формуляры на каждую винтовку.

— Какие ещё формуляры? — Гришка, услышав про какие-то бумажки, мгновенно увял.

— Карточки на каждый ствол. Заводской номер винтовки, за кем закреплена, результат проверки боя. Ежедневный настрел, все как положено. Сколько выстрелов сделано, были ли задержки при стрельбе.

— Я не умею…

— Научишься. — Я обвёл глазами строй. — Винтовка, братцы, как человек: у каждой свой характер и свой ресурс. Сколько из неё до нас выпустили, никто уже не скажет. А вот с сегодняшнего дня будем знать каждый выстрел.

— Ну вот, — повесил нос Гришка. — Теперь я ещё и счетовод-бухгалтер.

— Ты, главное, заведи формуляры. Листочки раздобудь, а вести потом будет каждый сам: кто стреляет, тот и записывает.

Я прошёлся вдоль строя.

— Теперь о том, чем мы с вами будем заниматься. Многие из вас думают: снайпер — это который спрятался, лежит и стреляет по неподвижной цели. Так вот, забудьте. То есть по неподвижной мы стрелять будем, и много. Но не только с оптического прицела: сперва с открытого. И лишь когда каждый из вас научится делать точный, уверенный выстрел по неподвижной цели с обоих прицелов, перейдём к следующему этапу: быстрый выстрел по цели, которая появилась внезапно и на короткий срок.

— А это как? — не выдержал Гришка. — Мы что же, пленных фрицев будем как кабанчиков пускать, чтобы бегали?

Строй грохнул, будто класс на перемене.

— Нет, конечно, — сказал я, переждав смех. — Но что-нибудь придумаем. Проявим, так сказать, фронтовую смекалку. Дальше: поражение движущихся целей. И параллельно со всем этим будем учиться меткому выстрелу из разных положений: с упора из-за укрытия, лёжа, с колена. Срок, товарищи, у нас короткий. Я постараюсь научить вас многому, но главное зависит от вас самих. Будет рвение в занятиях — будет и толк.

Теперь весь строй одобрительно загудел.

— Доучимся, товарищ инструктор! — весело крикнул левша, поддёрнув перевязанную руку. — Мне, вон, и одной руки хватает, а у остальных цельных две!

Хохотнули тут и там, поддержали, никто не хмурился, и я понял: хорошие ребята, будет толк.

— А теперь, товарищи курсанты, первое занятие. Будем учиться дышать.

По строю прошёл недоуменный смешок.

— Это мы, вроде, с рождения умеем, товарищ инструктор, — хмыкнул левша.

— Просто дышать умеете. Стрелять на дыхании — пока нет.

Я велел всем лечь, принять изготовку и смотреть через прицел на фигуру. Кому винтовки не досталось, те взяли выструганные из доски муляжи.

— Дышите как обычно. Вот так. Видите, как мушка ходит вверх-вниз? Вдохнули, грудь поднялась — ствол пошёл вниз. Выдохнули — вернулся. Бороться с этим не надо. Это надо использовать.

Я лёг рядом с крайним, взял винтовку, сделал два спокойных вдоха и выдохнул, не до конца.

— Вот здесь, на выдохе, возникает короткая пауза. Не вы её силой держите: тело само на пару секунд перестаёт просить воздуха. В эту паузу уточняете прицел и дожимаете спуск. Не успели — не мучайтесь: палец ослабили, вдохнули, начали заново.

— А не дышать-то сколько можно? — спросил Гришка.

— Секунд пять, можно семь. Дальше глаз устанет, руки напрягутся, и начнёте вы тогда бороться с собственными лёгкими. Снайпер с собой перед выстрелом не борется никогда. Он ждёт правильного мгновения.

— Выходит, и дышать неправильно можно, — пробормотал левша.

— Неправильно можно делать всё, товарищ боец. Ну, и результат будет соответствующий — неправильный.

Потом я поставил каждому на ствол, у самой мушки, стреляную гильзу и велел жать спуск вхолостую, с проверенной разряженной винтовкой. Гильзы посыпались, как груши по осени.

— Это что за ерунда, цирк какой-то, — будто обиделся Гришка, в третий раз ловя свою гильзу.

— Важное упражнение, между прочим. Дёрнул спуск — увёл ствол и промазал, получается, что выдал себя. И сразу получил ответ. Начало всей снайперской науки в одной гильзе, товарищ Демидов.

К концу часа гильза стояла, как поставили, уже у половины курсантов.

Под конец же я разбил дюжину на пары: стрелок и наблюдатель, потом меняются.

— Снайпер-одиночка на войне плохо живёт, и недолго… а вот пара — уже сила.

И пообещал на завтра, что глазомер будем тренировать: расставлю фигуры по промерянным дистанциям, а после каждый выучится составлять схему ориентиров своего сектора. До телеги сто двадцать. До вербы сто девяносто. До края сарая — двести шестьдесят.

А про себя всё думал: настоящий снайперский курс, конечно, куда глубже и шире. Перенос огня по фронту и в глубину. Стрельба при плохой видимости: выдастся денёк с дождём и туманом, обязательно выведу их на балку, такой день для практики дороже десяти ясных. А есть ведь ещё огонь в составе группы: там своих тонкостей целый вагон. Но это все потом, если успею…

А пока моя дюжина лежала на холодной октябрьской земле, следила за ходом мушки и впервые в жизни училась дышать по-стрелковому.

Времени у меня в обрез, всем премудростям не научу. Но базу вложить успею. Остальное… остальному Сталинград доучит.