По темному подвалу они втроём осторожно пробирались уже несколько минут. Наверху, приглушённые сводами, перекатывались немецкие крики и шуршали, осыпаясь, обломки под сапогами. Николай шёл первым, чуть ли не на ощупь. За ним, держась за его ремень, двигалась Таня. Ванька прикрывал тыл: задерживался у каждого пройденного проёма, дожидаясь, пока остальные переходили к следующему, и лишь потом снимался с места.

Под ногами на каждом шагу хрустело стекло и перекатывались черепки, у стен угадывались остатки деревянных конструкций.

— В этих домах подвалы глубокие были, — тихо сказала Таня. — Иногда насквозь тянулись, до соседних дворов.

— Точно? — спросил Николай. — Выйдем?

— Здесь всё теперь не так. После бомбежки…

Свет кое-где сочился сквозь щели. Проёмы уводили в стороны: один кончился тесной кладовой, заваленной какой-то трухой, второй упёрся в обвал, где потолок осел до самого пола, а третий вывел в помещение подлиннее. И вот там, в дальнем углу, щеку Николая тронуло холодом.

— Тянет, — оживился разведчик. — Чуете? Тянет! Значит, выход есть.

Пошли на сквозняк. За рухнувшим простенком открылся низкий проход, больше похожий на собачий лаз. Николай сунулся в него, сначала заглянул, потом скрылся, но через несколько шагов упёрся: плотный завал, битый кирпич вперемешку с землёй. Из щелей между обломками ощутимо тянуло холодным воздухом. За этим завалом точно была пустота: соседний подвал или двор, кто его сейчас разберет.

— Твою за ногу! — плюнул сержант. — Приплыли, кажись…

— Может, раньше здесь и проходили, — с надеждой предположила Таня.

Николай выдернул один кирпич, другой. Сверху тут же что-то подозрительно зашуршало, посыпался песок и мелкая крошка.

— Нельзя трогать, — решил он. — Свод посадим.

— А справа глянь, — Ванька подсветил трофейной зажигалкой, прикрывая огонёк ладонью. — Справа, вроде, потоньше.

— Будем разбирать, но с края. Аккуратно, по кирпичику. — Николай оглянулся на далекую каменную лестницу. — Если время дадут.

Он не успел вынуть и третьего кирпича, когда наверху, совсем близко, что-то стукнуло, тяжко пробухали чьи-то сапоги. По ступеням скользнул желтый луч фонаря, обшарил первую секцию подвала и погас. Потом на лестнице послышались шаги: кто-то там спускался очень осторожно, по одной ступеньке.

Николай жестами беззвучно согнал всех за перегородку и прижался к косяку дверного проёма. Немец спускался медленно, водя фонарём из стороны в сторону. За ним шел второй, только тот, на удивление, двигался почти бесшумно, в отличие от первого. Луч выхватил из темноты нижние ступени, обломки штукатурки и кирпичи.

Николай подпустил его до последнего пролёта и… выстрелил из ППШ.

Бил методично, даже выражение лица не изменилось. Только очередь получилась длиннее, чем требовалось.

Грохот в тесном каменном мешке ударил по ушам. Немец повалился, упав поперёк ступеней. Фонарь из его руки выпал, перекатился, стукаясь о камень, и разбился. Второй побежал назад, но пара пуль достали и его. Упал он не сразу, но скоро уткнулся мордой в ступени, звякнув каской.

— Шайзе! — наверху заорали сразу в несколько глоток. — Ахтунг! Алярм!..

— За мной! — Николай отвёл Ваньку чуть в сторону и вглубь, за второй проём. — Стой здесь! Здесь удобнее сдерживать!

И оказался прав. С лестницы немцу приходилось выходить в тесную переднюю комнату, поворачивать к первому дверному проёму и лишь после него ко второму. Чтобы увидеть русских, он должен был дважды подставиться. Николай встал за косяком у первого проёма, Ваньку поставил у второго. Потом протянул Тане запасной диск:

— Держи ближе. Когда попрошу — подашь.

Первая попытка немцев спуститься захлебнулась у нижних ступеней: очередь Николая высекла искры из камня, сверху рявкнули выстрелы в ответ, пули заколотили по кладке передней комнаты, но за поворот огонь не доставал. Вторая попытка кончилась тем же.

Потом настало время другого хода: по лестнице запрыгала граната-колотушка на длинной деревянной ручке.

Она простучала по ступеням, докатилась до переднего помещения подвала и рванула. Основной удар приняли передняя комната и кирпичный угол: до людей докатилось уже ослабленным грохотом, дохнуло горячим воздухом и пылью.

Вторая граната упала гораздо ближе, прямо к их проёму, и завертелась на полу.

— Назад! — Николай рванул Таню за рукав. — За стену!

Они бросились в боковую нишу. Грохнуло так, что заложило уши. В воздухе повисла густая кирпичная пыль, по своду и стенам там и сям, отсекая фрагменты кладки, полоснули осколки. Николай что-то сказал, но Таня увидела только движение его губ. Звук возвращался медленно: сперва какой-то ватный писк, потом глухие удары собственного сердца. И лишь затем вернулись голоса. Она провела ладонью по щеке и не сразу поняла, что пальцы мокрые от крови: острой кирпичной крошкой посекло кожу.

Третьей гранаты пока не последовало. Наверху, видно, решали, как забросить её глубже, не подставив того, в чьих руках она окажется.

— Кажись, царапнуло, — раздался в темноте удивленный голос Ваньки.

Его зажигалка снова чиркнула. Острый обломок кладки, выбитый взрывом, распорол Морячку левое предплечье: рана неглубокая, кость цела, но рукав уже пропитывался кровью, и быстро.

Немцы пока затихли, видимо, искали другой вход. Только слышались приглушенные лающие окрики.

— Рукав закатай, — велела Таня, доставая перевязочный пакет.

— Да там пустяк.

— Закатай, сказала.

Она разорвала рукав до конца, прижала рану подушечкой из пакета и туго перебинтовала предплечье.

Ванька пошевелил пальцами, сжал кулак, поморщился.

— Работает. Всё, больше не отвлекаемся. Сейчас опять попрут!

И вернулся к своему проёму.

Немцы тем временем спустили на веревке в щель фонарь. Николай не стал по нему стрелять, только усмехнулся в темноте. Постреляли очередями в глубину, наугад: пули бестолково колотили по стенам передней комнаты. Потом наверху завозились, и кто-то прокричал в подвал на ломаном русском:

— Рус! Выходить! Сдаффайся! Жизнь сохранять!

Николай молчал.

— Давай я им скажу, куда им идти, — жарко зашептал Ванька. — Я точно знаю, куда. Подробно объясню!..

— Не надо, — шёпотом отрезала Таня. — По голосам поймут, сколько нас и где мы прячемся.

Николай повернул голову, посмотрел на неё в темноте удивленно, но ничего не сказал.

— Наобум не палить, — распорядился он. — Патроны беречь. Стрелять только по человеку.

— А я уж думал, разведка — это скучно, — вздохнул у своего проёма Ванька.

Он всё пытался шутить, стараясь казаться смелым.

— Не сейчас, Иван, — глухо одёрнул его Николай.

Ванька замолчал, на удивление, без возражений.

Немцы копошились наверху, что-то обсуждали.

— К завалу! — скомандовал разведчик.

Пока держалось затишье, снова принялись разгребать ход. Работали медленно и без рывков. Николай расшатывал и вынимал кирпичи, Ванька тянул здоровой рукой, Таня принимала и складывала в стороне. Из щели тянуло холодом всё ощутимее, за завалом совершенно точно был открытый воздух и, возможно, выход, всего в двух метрах. Только кирпича между ними хватило бы на несколько часов работы.

Под очередным кирпичом открылась доска.

— Есть! — выдохнул Ванька. — Говорил же! Это дверь!

Николай ровными движениями расшатал и вывернул доску. Посветили зажигалкой.

За разбитой дверью лежал новый слой: земля пополам с кладкой… плотная и уже слежавшаяся масса. Наружную часть хода, очевидно, обрушило целиком. Там был тупик.

Никто ничего не сказал. Таня только опустилась на кучу кирпича, которую сама же и сложила.

— Я думала, проход будет цел, — тихо сказала она. — Откуда же воздух тянул?

— Через щели сквозит, — ответил Николай. — Черт возьми… Мы в каменном мешке…

— А пусть попробуют достать нас! — не унывал Ванька, но слышно было, как голос его чуть дрогнул.

— Куда они делись? — спросила Таня. — Слышите что-нибудь? Я ничего не слышу. Ушли?

Сначала тишине было обрадовались. Потом Николай поднял руку, и все замерли. Не было слышно ни выстрелов, ни шагов по лестнице, ни голосов у входа.

— Ушли? — тихо, почти одними губами спросил Ванька.

Конечно, всем очень хотелось, чтобы так и было. Слишком много бы это теперь значило.

— Не ушли, — так же тихо ответил Николай. — Думают.

Таня осторожно, вдоль стенки, подобралась как можно ближе к переднему подвалу и прислушалась. Наверху, у самого входа, разговаривали двое. Сквозь стены подвала слова доходили только глухими обрывками.

— … пионире… — донеслось сверху. — … фламменверфер… холен…

Один голос отдал короткий приказ. Второй ответил, и шаги его удалились и стихли.

Таня вернулась и долго молчала.

— Что услышала? — спросил Николай.

Она ответила не сразу.

— Они… послали за огнемётом.

— Уверена?

— Сказали: сапёры, огнемёт… принести или привести. Остального не разобрала.

Голос Тани даже и шепотом теперь казался слабым. Будто то, что только она могла расслышать и понять немецкий патруль, а потом ещё произнести то, что они сказали, отняло все силы.

— Значит, караулят, — сказал Николай. — И ждут огнеметчиков. Вот же суки… подловили нас… Эх… Картонка-печёнка!

Взгляд его медленно прошёл по остаткам деревянных стеллажей, по низкому своду. Он тоже уже представил, как здесь пойдёт огонь. Прямой струёй дальние закутки не достать. Но она выжжет лестницу и передние комнаты, дерево сразу займётся, наполнит подвал дымом, и дышать станет нечем. А немцам останется только чуточку подождать. Когда все закончится, им можно будет полюбоваться на лазутчиков — запеченных, или жареных…

Николай присел, выложил перед собой на плащ-палатку всё, что было. В его ППШ стоял начатый диск, полный лежал в сумке. У Ваньки — диск в автомате и второй, снаряжённый наполовину. У Тани наган, выданный ей перед выходом Коровиным.

Было еще две гранаты, от которых в этой норе проку мало: бросить их вверх по лестнице значило почти наверняка получить одну обратно.

— Значит, времени у нас почти нету, — присвистнул Морячок.

— Работать, — Николай поднялся и шагнул к завалу. — Будем рыть!

— Да тут трактором с механической лопатой не разгребешь, — покачал головой Ванька, но все равно шагнул к завалу и принялся за работу одной рукой, пытаясь не растравить рану на второй.

Сквозь свод глухо, как через подушку, доносился далёкий гул. Здесь, под землёй, нельзя было понять, сколько прошло времени и что творится наверху.

Они постоянно прислушивались. Ждали шагов, но не переставали работать. Теперь каждый звук мог оказаться знаком прихода огнемётчиков.

* * *

Утро над поселением Цыганская Заря поднялось серое и стылое. Ветер гнул сухую полынь, шуршал в бурьяне и тянул всё время в одном направлении. Добрая погодка для моих начинающих снайперов: бери поправку на боковой да учись.

Мои курсанты расположились вдоль пологой ложбины, растянутой в степи на добрую версту. На противоположной стороне, в глинистом уступе, куда ложился весь наш огонь, желтели свежей фанерой мишени: ростовая и грудная, а третья в виде головы.

Для головной мы соорудили нехитрую механику. Вкопали два кола, поверх положили перекладину, перекинули через неё верёвку, а к верёвке подвесили фанерную голову, которую утяжелили грузиками так, чтобы ее не болтало и не крутило. Потянешь за веревку, и голова поднимается из ямки, отпустишь, и она скрывается снова. Верёвку отвели в сторону подлиннее и дёргали по очереди: винтовок всё равно на всех не хватало, так что те, кто пока не стрелял, и работали «машинистами» при мишени.

Голову даже разрисовали углем: обозначили глаза, нос и губы. Этой фанерке тут же придумали имя. Кто-то из курсантов углядел в ушастой фанерной роже вылитого Геббельса с газетной карикатуры, и её назвали Йозя. Кличка прилипла намертво. Я вспомнил нашего болвана, которого Ванька торжественно величал Адольфом. Родня, выходит.

Йозя-Геббельс выныривал из ямы без всякого предупреждения и торчал среди бурьяна секунды две-три. Хлопал выстрел, за ним второй, фанерка ныряла обратно. Чаще всего целёхонькая.

— Долго любуетесь, — сказал я, проходя вдоль лёжек. — В Сталинграде немец покажет голову на секунду и спрячется, второго раза не даст. Увидел цель — и будь готов выстрелить.

— Так она же махонькая, товарищ инструктор, — вздохнул курсант с перевязанной шеей. — И скачет, что блоха на псине.

— А ты думал, тебе морду размерами в полстены выставят? Скажи спасибо, что наша смирная. Настоящая ещё и отстреливается, зараза.

По лёжкам прокатился смешок. Гришка, пристроившийся возле меня с бумажками формуляров, послюнявил карандаш и вывел очередную цифру настрела после смены стрелков. На счетоводскую свою должность он всё ещё дулся, но карточки вёл аккуратно, ничего не скажешь.

Щуплый ефрейтор сидел крайним на фланге и дожидался своей очереди к винтовке.

— Товарищ инструктор, — вдруг сказал он негромко. — Галки поднялись. Вон там, за дальним бугром. Все разом.

Я повернул голову. Верно, там кружило и горланило галочье племя. Спугнул их кто-то. Где-то там наш наблюдатель сидел как раз.

И тут же с бугра донеслись два коротких свистка. Наш наблюдатель «за воздушной обстановкой» подал сигнал.

— Воздух! — крикнул я. — Огонь прекратить! Мишени повалить, самим в кусты! Не вставать!

Фанерный Геббельс нырнул в яму окончательно. Двое курсантов метнулись к уступу и повалили стоячие щиты в бурьян. Остальные мигом попрятались в кустарник, вжались в промоины, на винтовки накинули плащ-палатки. Учил я их маскироваться со второго дня, и наука пошла впрок. Через полминуты балка опустела, одна полынь на ветру качалась.

Сначала я услышал гул: с запада наплывал характерный звук одномоторного самолёта. А уже потом разглядел и саму машину, невысоко над степью.

— «Рама»? — шёпотом спросили из кустов.

Я поднял бинокль. Высокое крыло на подкосах, будто зонт над фюзеляжем. Неубирающиеся колёса в обтекателях, впереди — кабина пилота под остеклённым фонарём, сзади — открытое место наблюдателя с подвижным пулемётом.

— «Костыль» это, — сказал я. — Хеншель-126, ближний разведчик, типа нашего У-2!

Экипажу таких самолетов в два человека: впереди пилот, сзади наблюдатель-стрелок. Тихоходный, но зато на малой скорости держится хорошо и может долго кружить над одним районом.

Таких понемногу сменяла «рама», но со службы под Сталинградом эти самолеты пока не списывали. И пулемёт в задней кабине у них обязательно имелся.

— Лежать! Без команды не стрелять, — добавил я вполголоса. — Нас он пока не видел.

Самолёт шёл стороной. Его слегка трепало на ветру, и пилот подрабатывал рулём. Казалось, машина этак лениво покачивала крыльями. Прошла минута, и разведчик стал забирать по широкой дуге в сторону. Уходит. Я уже почти выдохнул.

Но…

Дуга не распрямилась. «Костыль» довернул ещё, потом ещё, и нос его направился туда, где курились утренние дымки кухонь и виднелись за садами крыши Цыганской Зари.

Я прижал бинокль к глазам. Самолёт сбавлял ход, наблюдатель в задней кабине перегнулся через борт и глядел вниз. Машина легла в широкий круг, и круг этот подтягивался к нам… и к Цыганской заре.

А на хуторе стоял госпиталь. Палатки под маскировочными сетями, санитарные подводы у коновязи, натоптанные тропы, кое-где на верёвках сушилось бельё. С земли всё это пряталось в лощине и садах. С воздуха, на неспешном проходе, наблюдатель прочтёт всю картину за один заход. И тогда другие сюда прилетят уже с бомбами.

— Может, стороной пройдёт? — с надеждой шепнул левша.

— Вряд ли, — сказал я. — Вынюхивает.

В той, прошлой жизни мне попадалось на глаза старое наставление: в сорок третьем Воениздат выпустит отдельную книжицу о стрельбе по воздушным целям из пулемётов, винтовок и даже противотанковых ружей. Низкий тихоходный самолёт брали сосредоточенным огнём оружия, не предназначенного для воздушных целей. Редко и трудно, но брали.

Шанс был. Небольшой. А вот если лежать смирно, разведчик через считанные минуты срисует весь госпиталь.

Решайся, Сотников. Пора.

— Слушай меня! — Голоса я слишком не повышал, но в ложбине услышал каждый. — Пятерым к оружию! Остальным лежать и не мешать. Целить с открытого. По полной обойме под руку. Упреждение по моему расчету. Без команды не стрелять!