Оккупированный немцами посёлок Гумрак, что приткнулся на западе от Сталинграда, жил беспокойной жизнью ближнего тыла: комендатура, склады, госпиталь в уцелевшей школе, вереницы машин в пыли. А вдалеке за поселком гудел, не умолкая, аэродром — взлетали и садились самолёты.

Рядовой Рудольф Фогель неспешно шагал вдоль комендатуры, заложив руки за спину. В госпитальных стенах ему было тошно, и он частенько прогуливался. Ходил, смотрел, размышлял. Мысли были невесёлые: раны заживали хорошо, а значит, скоро его снова отправят на передовую, в дымящийся город у Волги. Туда, где всё для него перевернулось.

«И к кому я вернусь? — думал он, пиная камушек. — К тем, кто гнал женщин под пули? Или…»

Додумать он не успел.

— Рудольф? Рудольф Фогель! Глазам не верю!

Он обернулся. У крыльца комендатуры стоял молоденький ефрейтор в форме, чистой до безобразия, будто её только утром выдали со склада. На плече у него висел длинный чехол, по размерам карабина.

— Хайнц? — Рудольф вгляделся и узнал. — Хайнц Мозер! Ты ли это?

— Он самый! — Одноклассник тряс ему руку и сиял. — Как ты здесь очутился, дорогой Рудольф?

— Лежу тут. — Рудольф кивнул на школу, где на фасаде развевался красный флаг с черным крестом. — Ранен был. Уже иду на поправку. А ты? Ты-то как здесь оказался? Зря ты сюда приехал, Хайнц.

— Ой, не говори ерунды! — Мозер отмахнулся со смехом. — Ты всегда был у нас в классе самый осторожный. Осторожный, это я сейчас говорю, а звали трусом, уж прости, не удержался.

— Это было в далеком прошлом, — улыбнулся Рудольф. — Люди меняются…

— Да, ты изменился. Внешне, по крайней мере, сильно. — Мозер присмотрелся и покачал головой. — Ты стал какой-то другой.

— Какой другой? — Рудольф старательно натянул улыбку пошире.

«Сейчас раскусит, — прошло у него внутри холодком. — Он же меня со школы знает. Раскусит и разболтает всем, что Рудольф Фогель теперь…»

— Взгляд у тебя такой, — сказал Мозер, — будто ты целую жизнь прожил.

— Ну скажешь тоже… Ничего я не прожил. Даже повоевать толком не успел: сразу ранили. Теперь вот отлёживаюсь. — Рудольф поспешил перевести разговор. — Как твоя мама?

— Всё хорошо. Я ей пишу. — Мозер чуть померк. — Не знаю, доходят ли письма: в ответ ничего не получаю. Мы сейчас ехали, я видел: тут столько разбитых станций, дорог… Наверное, перебои с почтой. Уверен, с ней всё хорошо.

— Так и есть, — кивнул Рудольф. — А ты так и не ответил, Хайнц. Что ты здесь делаешь?

Мозер приосанился, выдержал паузу и произнёс гордо:

— Я приехал охотиться на Призрака.

— Какого призрака?

— Сразу видно, что ты не воевал! — хохотнул Мозер. — Призрака Сталинграда. Это же знаменитый русский снайпер. Ты разве о нём не слышал?

— А… Слышал что-то такое, — наморщил лоб Рудольф, будто напрягая память. — Только вот что я тебе скажу, дорогой одноклассник. Оставь эту затею. На то он и Призрак, что неуловим.

— Так я и не один! — Мозер даже обиделся. — Я что, похож на идиота, чтобы пытаться сладить с ним в одиночку? У нас целая команда!

— Команда? — переспросил Рудольф, и по спине у него пробежали мурашки.

— А то! Вон, смотри. — Мозер кивнул на группу, стоявшую поодаль у крытого грузовика, на котором они приехали. — Видишь того, который похож на матёрого волка? Это наш командир. Оберст-лейтенант Генрих Рейнгардт. Рядом с ним, который в возрасте — наш наблюдатель, Бруно Хаас. Говорят, они с оберст-лейтенантом ещё ту войну вместе прошли. А вон тот, у которого седина на висках поблёскивает, самый старший из нас, курсантов, Лотар Кесслер. Умелый стрелок, в прошлом лесничий. Он, между прочим, сразу заявил, что претендует на этот выстрел.

— На какой выстрел?

— На тот, что достанет Призрака. — Мозер понизил голос. — У него, понимаешь, счёты. Его коллега по ремеслу, тоже из лесничих, баварский Охотник Краус… Он же погиб здесь. Как раз-таки от руки Призрака. Ты и этого не слышал?

— Да что я тут слышу, Хайнц? Лежу себе в госпитале, лечусь потихоньку. Новости узнаю разве что от тех, кто прибывает. — Рудольф усмехнулся. — Как ни смешно, даже от тех, кто ехал совсем не из Сталинграда.

— Ну так вот, — важно кивнул Мозер. — Кесслер претендует на эту самую пулю. Только знаешь, что я тебе по секрету скажу, Руди? Я его опережу. Я первый всажу пулю в лоб этому Призраку. Пусть он хоть настоящим призраком окажется: я подберу такую пулю, которая убивает и призраков. Понимаешь?

— Нет.

— Ой, ладно!.. Ты всегда был среди нас, в классе, слишком добрый и непонятливый. — Мозер подмигнул.

— А вон тот кто? — спросил Рудольф, кивнув на молодого, на вид лет чуть меньше тридцати, что стоял у борта чуть в стороне.

Взгляд у того был задумчивый, обращённый куда-то мимо.

— А, это Дмитрий Ростовцев.

— Он что… русский? — удивился Рудольф.

— Ты не волнуйся, — засмеялся Мозер. — По крови русский, а вырос в Германии. Сам говорит: приехал освободить свою бывшую родину от красной заразы.

— Вот как. — Рудольф задумчиво потёр подбородок. — Против своих, значит, идёт.

— Да какие они ему свои, Руди? Что ты несёшь? — Мозер даже фыркнул. — Какие у этих варваров могут быть свои в нашей стране? Сам подумай.

— Люди разные бывают, — осторожно сказал Рудольф.

— Не бывает хороших русских, — отрезал Мозер с чужой, заученной интонацией, но тут же поправился: — Ну, вот этот разве что. — Он кивнул на Ростовцева. — Этот нормальный парень. Но это, знаешь, исключение, которое подтверждает правило. Стреляет, кстати, казак отлично.

— Тоже на Призрака рассчитывает?

— От него я такого не слышал. Только от Кесслера. — Мозер снова понизил голос. — Но, между нами, скажу так: я обоих опережу.

— Как же ты его убьёшь? — Рудольф покачал головой. — Русский снайпер стреляет издалека.

— Руди, старина, до тебя не дошло, что ли? — Мозер расплылся в белозубой улыбке. — Я же тоже снайпер.

— Ты? — Рудольф вытаращился. — Нет, я помню, ты участвовал в стрелковых соревнованиях, что-то там даже выигрывал…

— Что-то! Серебро чемпионата! — вскинулся Мозер.

— Ну, серебро. Только здесь тебе не спортивная площадка, Хайнц. Здесь кровь, развалины, пожарища. Здесь смерть по пятам за тобой каждую секунду ходит.

— Нас тренировал оберст-лейтенант Рейнгардт, — гордо проговорил Мозер. — Он учил убивать врага. В том числе и снайперов.

— И из чего же ты собрался его убивать? — с сомнением спросил Рудольф.

По всему было видно — он всё ещё не верит, что старый школьный друг всерьёз заделался снайпером.

— Как — из чего? Из снайперского карабина. С оптическим прицелом.

— С оптическим прицелом? — Рудольф нахмурился, изображая работу мысли. — А что это такое? Вот бы посмотреть.

— Ты никогда не видел оптического прицела⁈ — Мозер удивленно уставился на товарища.

— Как-то не довелось.

«Пятерых мне не остановить, — стукнуло у него в голове. — Но хотя бы одного можно на время ослепить». В школе Хайнц не всегда соглашался помочь, но вот похвастаться не отказывался никогда. На это и был расчёт.

— Ну ты даёшь! На, смотри…

Мозер снял с плеча чехол, расстегнул его и вытащил карабин. Оптический прицел уже сидел на нём: Рейнгардт велел поставить их на подходе к Гумраку. В дороге оптику возили отдельно, в жёстких футлярах. Теперь цейсовская трубка, вороненая, с маховичками на корпусе, тускло отсвечивала над затвором.

— И что ж, надолго вы здесь?

— Наша машина уйдет в город вечером, к ней уже собирают команду выписанных из лазарета, признанных годными вернуться в строй.

— Ого! — делано изумился Рудольф, приглядываясь к карабину. — Вот это штуковина… Можно подержать?

— Нет, конечно! — нахмурился Мозер. — Это оружие снайпера. Его никому нельзя передавать. Ты как с луны свалился, Рудольф. Как ты вообще служил?

— Ну пожалуйста, Хайнц! Я же просто подержу. Никогда такого не видел.

Мозер оглянулся на группу у грузовика. Рейнгардт стоял к ним спиной и разговаривал с комендантом.

— Ладно. Пока оберст-лейтенант не видит. — Он с придыханием протянул карабин. — На. Подержи оружие германского воина, которое сразит сталинградского Призрака. Потом будешь всем рассказывать.

Рудольф взял. Повертел в руках, будто примериваясь, поднял к плечу, опустил.

— Осторожно там, — заворчал Мозер, следя за каждым движением. — Осторожно!

— Ой, да не кричи ты так!

— Дай сюда, — Мозер недовольно протянул руки.

— Да на, забирай!

Рудольф картинно фыркнул, дёрнулся, изображая обиду, и резко сунул карабин обратно, а пальцы разжал на волосок раньше, чем Мозер успел перехватить. Карабин выскользнул, чиркнул по рукаву и грохнулся наземь, прицелом на камень крыльца.

— Ой! Хайнц, прости, прости, я не хотел!

— Ты что наделал⁈

Рудольф бросился поднимать. Длинные ноги его будто сами собой запутались, он повёл плечом, пошатнулся и упал рядом с карабином на четвереньки. И тут же стал подниматься, тяжело и неловко, опираясь на руки, и его сапог всей подошвой пришёлся на цейсовскую трубку.

Оттуда сухо хрустнуло.

— А-а! Проклятье! — Мозер оттолкнул его и выхватил карабин из-под сапога. — Дерьмо! Будь оно всё проклято! Ты… ты разбил мне прицел!

Трубка была с виду лишь чуть искривлена, но из окуляра сыпалась стеклянная крошка.

— Я не хотел, я случайно!..

— Какой же ты неуклюжий! Ты всегда был таким, Фогель!

— Прости, прости, старина. — Рудольф разводил руками. — Да, я всегда был таким, а теперь вот ещё ранение. Ну, подумаешь… заменишь прицел.

— Заменишь⁈ — Мозер чуть не плакал. — Это же «цель-четыре»! Четырёхкратный! А мне теперь дадут полуторку, полуторакратную! Оберст-лейтенант лично выбил нам эти трубки! Всё. Теперь я не убью Призрака. И всё из-за тебя, Фогель!

— Прости ещё раз, — оправдывался Рудольф, глядя в землю.

И грусти в глазах его не было: губы тянулись в улыбку, и он старательно давил её, натягивая сверху маску сожаления.

— Что здесь происходит?

Голос раздался сзади, негромкий и от этого особенно страшный. Они обернулись. Перед ними стоял Рейнгардт.

— Простите, господин оберст-лейтенант… — пролепетал Мозер, пряча карабин за спину, как школьник рогатку. — Произошёл несчастный случай. Винтовка упала, и прицел разбился.

— Как она могла упасть?

— Это я виноват, господин оберст-лейтенант, — вступил Рудольф. — Мой друг Хайнц показал мне своё оружие. Дал подержать. И…

— Мозер. — Рейнгардт перевёл на ефрейтора рыбьи и будто ничего не выражающие глаза. — Вы дали своё оружие постороннему?

— Я просто… Он мой одноклассник, и я…

— Что вы там лепечете, Мозер?

Сказано это было тихо и холодно, и у Хайнца по спине побежали мурашки. Ему было бы легче, если бы оберст-лейтенант орал и ругался.

— Вы сами виноваты, что лишились оптического прицела. Получите другой, полуторакратный прицел. И будете на подхвате группы. Либо пойдёте в авангарде, с разведкой, если понадобится. Это более опасная работа. Но вы сами её себе избрали своей безответственностью.

Рейнгардт скользнул взглядом по разбитой трубке, по сапогам Рудольфа, ничего не сказал, развернулся и зашагал прочь.

— Это всё из-за тебя, — прошептал Мозер, опустив голову.

— Я же говорил тебе, Хайнц. Не стоило тебе приезжать в Сталинград.

* * *

Вечером в дом Потапова пришли двое полковых разведчиков. О чём-то вполголоса поговорили со старшим лейтенантом Прохоровым. Тот долго хмурился, думал, потом позвал Семибородова и представил гостей:

— Товарищи из полковой разведки. У них приказ: проверить, как там Федотов. Он должен находиться в одном из гражданских жилых домов, на оккупированной территории в немецком тылу, раненый — так нам Сотников сообщил, когда выходил. Тогда его эвакуировать было невозможно, Федотов был слишком слаб. Сейчас время прошло. Приказано проверить и, по возможности, вытащить его оттуда.

— Федотов мужик хороший, — кивнул Ванька. — Я его недолго знал, но переговорить успели.

— Разведчики за линией на нашем участке не были, местности не знают. Просят провожатого. — Прохоров посмотрел на Ваньку. — Пойдёшь с ними.

— Я? — удивился Морячок.

— Нет, наша Татьяна, — покачал головой Прохоров. —. Конечно же, ты, Семибородов. Приказ ясен?

— Ясен. Только я ведь местность тоже не шибко знаю, товарищ старший лейтенант.

— Зато ты умеешь прятаться в развалинах. И с Сотниковым много общался: он тебе рассказывал про этот… — Прохоров напряг лоб. — Про дом Марфы. Кажется, так он его называл.

— Про дом Марфы рассказывал, точно. А не лучше Саяна послать? Он там был.

— И остаться без снайпера? — Прохоров глянул на Ваньку, как на неразумное дитя. — Сотников в госпитале прохлаждается. Саян у нас — один снайпер на весь дом. Никак нельзя.

— А можно мне с вами?

Из темноты раздался тихий голос. Все разом обернулись, а из тени вышла Таня.

— Тьфу ты! — вздрогнул Прохоров. — Напугала. Подслушивала?

— Ничего не подслушивала. Мимо проходила.

Было у Тани такое свойство: появляться там, где её не ждали. Тихо и будто из ниоткуда. Бойцы её уважали и при ней старались не ругаться матом. То есть сперва оглядывались, нет ли рядом Тани, а уж потом сдабривали речь добрым русским словцом, и в ругани, и в восхищении, и в шутке. Но случалось, не углядев, попадались, и тогда следовало неизменное:

— Как вам не стыдно, товарищи. Вы же советские люди, а ругаетесь, как извозчики в базарный день.

Вот и сейчас она появилась незаметно. Один из разведчиков, сержант, хмыкнул:

— Товарищ старший лейтенант, у вас тут что, женщины воюют?

— Это Татьяна Германовна. Наша переводчица, из местных, — сказал Прохоров. И, упреждая следующий вопрос, пояснил обстоятельно: — Распоряжением командира батальона временно допущена к обязанностям переводчицы, поставлена на котловое довольствие. Представление на зачисление вольнонаёмной ушло в штаб полка. Кроме того, товарищ Ласточкина у нас значкистка ГСО, до войны окончила курсы санитарных дружинниц, здесь у нас за внештатную санитарку. Ну и быт, считай, весь дом на ней.

Он покосился на Таню и зачем-то уточнил:

— Это я, Татьяна Германовна, в порядке представления.

— Представили, — сказала Таня. — Исчерпывающе. Ну так что? Можно мне с группой?

— Нет, Татьяна. Никуда вы не пойдёте. Вы к таким вылазкам непривычны.

— Непривычна? Я? — Таня подбоченилась. — Да знаете, сколько я по этим развалинам прошла? Я местная. Я здесь каждый закоулок знаю, каждую подворотню. И я знаю, где находится дом Марфы. С закрытыми глазами доведу. Хоть в темноте. Честное комсомольское!

Прохоров молчал, обдумывая ее слова.

— И патрули где знаю, их маршруты, ведь они в некоторые дворы вовсе не суются, — торопливо добавила Таня.

Сержант поскрёб в затылке под каской:

— Товарищ старший лейтенант… Что ж вы сразу не сказали, что она из местных? Это же просто находка. Нам тогда и Семибородов не нужен.

— Э, нет, ребятки. — Ванька подбоченился в тон Тане. — Танюшку я вам одну не отдам. Тоже пойду. Решайте, товарищ старший лейтенант, а только разведка дело говорит: мы бы с Танюшей по-тихому прошли и Федотова бы вызволили.

Прохоров махнул рукой:

— Ладно. Идёте вчетвером. Плащ-палатку дополнительно возьмите, верёвку и два перевязочных пакета: если Федотов не ходок, понесёте. Семибородов, пять минут на сборы. И помоги собраться Татьяне.

— Ну что вы, товарищ старший лейтенант, — наклонила голову Таня. — Уж собраться-то я и сама могу.

— Я как лучше хотел. Вы человек не военный… И…

— Разберусь, товарищ командир.

Прохоров хмыкнул, развернулся и ушёл в темноту дома.

А сержант-разведчик улыбнулся:

— Татьяна, значит… Очень приятно… А меня Колей зовут.

— Вы слышали? — фыркнула Таня. — Пять минут на сборы, и выдвигаемся. И не отставайте там. Двигаться будем быстро: путь неблизкий, надо по темноте успеть.

И ушла собираться.

— О какая… — Сержант сдвинул каску на затылок. — Ну ничего себе. Слышь, Семибородов… Я, кажется, влюбился…

— Ты это, влюблялку-то попридержи, — буркнул на него Ванька. — Это подруга Призрака.

— Призрака? Того самого, что ли? — нахмурился сержант Коля.

— А какого еще? Других призраков здесь не держим.

* * *

Штаб группы Лангенау

Андрюшка, как всегда, чистил сапоги немцам. Ходил он сюда уже какой день. Штабные к нему привыкли, а караульные и вовсе перестали замечать.

Очередной фриц, толстомордый, в очках, поставил сапог на ящик, дождался, когда мальчишка начистит их до блеска, а вместо платы взял да и отвесил ему подзатыльник, ухмыльнулся и пошёл. Андрюшка обозлился и, когда немец повернулся спиной, плюнул ему вслед. И тут же испугался: увидят — несдобровать.

Нет, работал он, конечно, не за пфенниги. И не за галеты, которыми иной раз расплачивались фрицы подобрее: скудную выручку, сколько ни случись, он относил Марфе. А работал он, как сказал товарищ Федотов, чтобы добывать ценные сведения. Но горбатиться-то он всё равно горбатился, по-настоящему, до ломоты в спине. И хотелось за свой труд получать хоть что-то: Марфе одной, хоть она и при кухне, тяжело кормить и его, и раненого дядю Лёшу Федотова в подполе. А этот жмот вон что, наградил подзатыльником.

И тут к штабу подъехал грузовик, крытый серым брезентом, с тупым задранным носом. Борта в грязи по самый верх: видать, издалека шёл. Из-под брезента посыпались фрицы.

«Ага, пополнение», — подумал Андрюшка и стал считать.

Считать и запоминать он умел: сколько человек, у кого какое оружие, какие петлицы и погоны. Всё, чтобы после передать Федотову в точности. Дядя Лёша хвалил его за это и говорил, что из него выйдет разведчик получше иного взрослого.

Насчитал он полтора десятка. И тут заметил такое, что сердце ёкнуло: пятеро из приехавших держали оружие в длинных чехлах. У одного чехол не был застёгнут до конца, и в прорехе блеснула чёрная трубка. А что это за трубка, Андрюшка знал прекрасно — оптический прицел. В снайперском оружии он разбирался: дядя Леша Сотников показывал и объяснял ему совсем недавно.

«Снайперы, — похолодел Андрюшка. — Целых пятеро».

Кроме них из кузова вылезли солдаты попроще: в потёртых шинелях, с обычными карабинами, у кого рука подвязана, у кого бинт из-под воротника выглядывает. На свежее пополнение не похожи.

«Из госпиталя вернулись, — сообразил Андрюшка. — Видать, туго фрицам приходится, раз недолеченных в строй гонят. Так вам, гады. Так вам и надо».

И тут он замер.

Одного из недолеченных он узнал. Узкая, вытянутая, мерзкая рожа на длинной шее. Это был один из тех, кто гнал их тогда живым щитом, на дом, где сидели наши: и его, и учительницу Татьяну Германовну, и других беззащитных горожан. Такую рожу не забудешь, шея, как у жирафа. И сам весь длинный, точно как жираф.

Злость вскипела в Андрюшке с новой силой. Только что он мог поделать? Пополнение потянулось в дом. Жираф задержался у кабины, что-то поправляя на ремне, потом пропал за грузовиком, и Андрюшка решил, что и он ушёл внутрь вместе со всеми. Шофёр вылез из кабины, потянулся и направился к уличной уборной.

У Андрюшки созрел план.

Он захотел хоть как-то отомстить. Хоть какую-то пакость сделать. В кармане у него давно лежал ржавый гвоздь на всякий случай. И вот этот случай настал.

Он подкрался к грузовику с той стороны, где его не было видно ни от дома, ни от уборной. Присел у заднего колеса и стал прилаживать гвоздь остриём кверху, под самый протектор, так, чтобы грузовик, тронувшись, сам на него и наехал.

«Никто и не подумает, что нарочно, — размышлял Андрюшка, вдавливая гвоздь в грунт. — Мало ли тут гвоздей валяется. Кругом одни развалины. Никто и искать не станет».

Дело было верное. Он удовлетворённо поправил гвоздь в последний раз.

И тут сзади раздался тихий окрик:

— Хальт! Вас махст ду да? (Стоять! Ты что там делаешь?)

У Андрюшки дыхание перехватило. Он медленно обернулся.

Перед ним стоял тот самый Жираф с карабином в руках.