И я заговорил. Так громко и твердо, что сам удивился своему голосу, будто опытный диктор вещал по радио.

— Товарищи! Кривить душой перед вами не буду. Все вы знаете, как сейчас трудно в Сталинграде. Город горит, немец повсюду давит день и ночь, и легче, скажу честно, пока не станет.

По рядам прошло движение, и я поднял руку.

— Но вы мне верьте, товарищи: исход близко! Вот именно здесь, в Сталинграде, мы переломим хребет фашистской гадине. А всех, кто сюда сунулся, всю армию Паулюса, прижмём так, что совсем скоро живые будут завидовать мёртвым.

Я мог позволить себе некие пророчества: сам-то знал, чем всё закончится. И говорил всё это, потому что знал, что именно этих слов от меня и ждали — потому что пока силы нацистов казались неисчерпаемыми, а город, вроде бы, висел на тонком волоске, и никто не брался предположить, что будет дальше. Гитлер уже приказал разработать проект нарукавной нашивки за взятие Сталинграда. Поторопился, конечно…

— Вы спросите: откуда такая уверенность? — продолжил я бодро и вместе с тем серьёзно, без какой-либо показной плакатности: — А я вам расскажу. Я оборонял в этом городе один большой дом. Дом как дом, вернее, то, что от здания осталось: стены в дырах, крыши почти нет, подвал да огневые точки. Немцы этот дом бомбили авиацией, штурмовали пехотой, жгли огнеметами, стреляли в него из орудий. И не взяли. И не возьмут… Знаете почему? Потому что дом — это всего лишь стены, а вот держат его люди. Наши советские люди…

Тишина стояла такая, что слышно было, как хлопает от легких порывов ветерка брезент на кузове. Однажды, в блиндаже у Иваненко, мне уже давали слово, чтобы выступить перед пополнением. Давно это было или недавно? Как сказать…

— И люди там, товарищи, такие, что о каждом можно книгу писать. Гарнизон у нас, между прочим, многонациональный. Интернациональный почти. Есть даже итальянец. Да-да, не удивляйтесь: коммунист, рабочий человек из Турина, перешёл на сторону Красной армии и теперь бьёт фашистов бок о бок с нами.

— А ещё есть в том городе мальчонка двенадцати лет. Отец погиб на фронте, мать — при августовской бомбежке. Ходит он в отцовском картузе, тот на уши сползает, но мальчишка не снимает его. И бесстрашно помогает разведке, как иной взрослый не сумел бы. Скажу одно: когда мне самому становится страшно, я вспоминаю этого мальчика и его отцовский картуз. И стыдно, товарищи, становится бояться.

Кто-то в задних рядах шумно втянул воздух.

— Знаете, что я вам ещё скажу. Товарищ комиссар, вон, газеты возит: про наш город теперь во всём мире пишут. В Лондоне пишут, в Америке. Весь мир смотрит на Волгу и спрашивает: устоят или не устоят? Потому что все понимают: здесь решается не только наша судьба. И мы с вами ответим. Мы выстоим. Устоим!

Я обвёл глазами поляну: стриженые головы да костыли, носилки у края этого «зала под открытым небом» И закончил тихо, но тишина будто сама разнесла слова до последнего ряда:

— И когда нас подлатают, и пойдем снова в бой, туда, за Волгу, то помните: все мы теперь сталинградцы. Где бы потом ни пришлось воевать, до самого Берлина, этого города из нас уже никто не вырвет. А город этот, товарищи, не сдаётся. Его частичка всегда будет в нашем сердце. За Волгой для нас земли нет!

Секунду висела тишина. Первым застучал костылём о землю пожилой сержант у носилок. Хлопнул кто-то у сцены, ещё один, и через мгновение гудела уже вся площадка. А Петрович в первом ряду тёр глаз кулаком и уверял соседа, что это ему после парикмахера волоски под веко попали.

С помоста мне помог спуститься санитар: нога от стояния загудела всерьёз. Оно и понятно, не про ногу я думал, да и все здесь будто позабыли теперь про свою персональную привязчивую боль или зуд. Добрынин у борта молча и горячо стиснул мне руку. Хватка у бывшего учителя оказалась кузнечная, как у молотобойца.

— Вот это, брат, и есть настоящая речь, — сказал он с чувством. — Высший её курс, как настоящий коммунист сказал.

* * *

А на сцену уже поднималась певица.

У кузова куплетист принял с её плеч новенький ватник, и только тогда под ним открылось платье: тёмное, в блестках, ну чисто концертное, такие, наверное, надевали в филармонию. Здесь оно казалось поистине диковинным творением истинной красоты. Поверх плеч женщины осталась лишь шаль. Артистка, лёгкая, изящная женщина с искрящимися темными волосами, уложенными волной, прошла по кузову, как по паркету, и брезент под каблучками разом стал самой настоящей сценой.

Следом со своим перламутровым трофейным аккордеоном взобрался давешний музыкант: молодой, гладко выбритый, с усиками в ниточку и пробором на бриолине. Где он умудрился так напомадиться в полевых условиях, оставалось загадкой. Но, как говорится, артист всегда гримерку найдет. Парень не калека, руки-ноги, голова… все при нём. Этому артисту бы в окоп с винтовкой… Хотя чего это я разворчался? Кто-то же должен и музыкой заниматься, в тяжкий час бойцов развлекать. Концерт для госпиталя — событие штучное, оно душу и тело лечит не хуже лекарств.

Немолодой чтец в очках взял на себя роль конферансье. Вышел на край кузова, откашлялся и объявил торжественно, по-довоенному:

— Выступает солистка Саратовской областной филармонии… с первых дней войны она составе фронтовой концертной бригады… Виолетта Звягинцева!

Бойцы раскрыли рты в ожидании чуда. И чудо случилось.

Полилась музыка из аккордеона, и певица запела. Голос оказался низкий, с грудной бархатистостью. Он брал за душу с первой ноты. Пела Виолетта «Синий платочек», с новыми, фронтовыми словами, и над поляной враз легла тишина. Голос плыл далеко за палатки, в степь, и казалось, сама земля ему внимает.

Я глянул на лежачих раненых. Кто-то смотрел в небо, и у крайнего, совсем молоденького, с перебинтованной головой, губы шевелились в такт.

А когда песня закончилась, посыпались аплодисменты. Хлопали все, даже лежачие: кто одной рукой по одеялу, а кто об подставленную ладонь соседа.

— Спасибо, товарищи! — звонко проговорила Виолетта сквозь аплодисменты, поклонилась и упорхнула к краю кузова.

Я стоял у самой сцены. Подал руку, помогая спуститься. Она оперлась, пальчики сжали мою ладонь неожиданно крепко и задержались чуть дольше, чем требовала неудобная ступенька из ящиков. Виолетта взглянула мне в глаза и проговорила тихо, для одного:

— Значит, вот вы какой, товарищ Сотников. После вашей речи, кажется, я бы сама взялась за винтовку.

И улыбнулась, блеснув жемчужинками зубов.

Спускавшийся следом аккордеонист почему-то посмотрел на меня недобро и колюче. Похоже, имел на певицу свои виды. Только вот сама Виолетта замечала его не больше, чем его аккордеон. Он и тут поспешил, подскочил подать ей руку на спуске, да опоздал: место уже было ровное, и руки его она не приняла, вроде как не заметила.

Концерт покатился дальше.

Вышли куплетисты и грянули частушки их собственного сочинения: про Гитлера, про фрицев, про то, как немец, наученный прошлой зимой под Москвой, загодя утепляется ко второй русской зиме: запасает бабьи платки да соломенные эрзац-валенки. Досталось и неторопливым союзничкам, что всё тянут да тянут с открытием второго фронта: всё примеряется, мол, заморский гость, всё прицеливается, а прыгнуть никак не решится. Смеху было на весь госпиталь, даже строгая тетя Глаша прыскала в кулак.

А потом снова пела Виолетта. И каждый раз, стоило ей выйти, над площадкой наступала тишина, и низкий женский голос раскатывался далеко, словно и до Волги доставал.

— А хороша певичка, хороша… — жарко шептал Гришка, не сводя со сцены восторженных глаз. — Вся томная и ладная, как статуэтка на площади Профсоюзов в моем городе. А как каблучком притопывает. А? У меня аж сердце ёкает и под ребро отдаёт.

— Смотри не влюбись, боец. За ней, вон, уже с самого начала аккордеонист бдит.

— Сравнил! — Гришка гордо выпятил грудь. — Кто аккордеонист, а кто я. Я — боец на передовой и к тому же снайпер. Говорят, женщины военных любят. Правда же, Лёха? Ну?

— Любят, любят, — хмыкнул я и кивнул на раненых, рассевшихся на шинелях и плащ-палатках вокруг сцены. — Вон их здесь сколько, военных. Ты губы-то не раскатывай: до тебя очередь может и не дойти.

— Ну и шуточки у тебя, Алексей, — надулся Гришка, но по глазам было видно: понимает, что прав я. Что, пожалуй, каждый на этой площадке, кто не был повязан брачными и сердечными узами, а может, и кое-кто из повязанных тоже — готов был влюбиться в эту фронтовую залетную фею по самые уши. Даже батальонный комиссар Добрынин покряхтывал и то и дело закручивал густые усы, будто от этого они делались пышнее и сам он выглядел более браво, прямо как лейб-гвардии гусарский ротмистр.

Под конец концерта зрители не захотели отпускать Виолетту и вызвали на бис. Она вышла, переждала аплодисменты и подняла руку:

— А давайте, товарищи, вместе? Вы же все её знаете!

И аккордеон повёл «Трёх танкистов».

Знали её, понятное дело, все. Грянули так, что с ближней ветлы сорвались галки.

Пели дружно и горячо, не беда, что голосили кто в лес, кто по дрова, зато от всей души. И я подпевал вместе с остальными:

— Там врагу заслон поставлен прочный…

И, чёрт побери, готов поклясться: у меня-то, оказывается, сносно выходило. В той, прошлой жизни мне медведь на ухо наступил основательно, как минимум потоптался. А тут голос будто сам попадал в ноты: где надо тянул, где надо — подхватывал, а на кульминации взял на октаву выше и — на-ка! — не сорвался. Я даже удивился: откуда я вообще знаю, что такое «октава»? А вот знал. Память Алексея и его навыки взяли своё: недаром же Сотникова друзья по-доброму прозвали Скрипачом.

Гришка покосился на меня с изумлением. А Виолетта со сцены поглядывала, кажется, вполне одобрительно.

— Не стесняйтесь, товарищ Сотников! — крикнула она мне между куплетами, смеясь глазами. — Громче!

Последняя строка, конечно, грянула особенно мощно. На этой общей радостной ноте концерт и завершился. Расходиться не хотелось: народ толпился у сцены, обсуждал, делился, кто-то уже в третий раз со смехом пересказывал соседу, который, конечно, тоже только что всё слышал, частушку про второй фронт.

Ко мне подошёл Добрынин. Еще раз пожал руку, уже спокойно.

— Товарищ Сотников, вам бы в политотдел перевестись… — сказал он и тут же махнул рукой и кивнул в сторону Волги. — Но и предлагать не стану. Понимаю: вы там, с винтовкой и снайперским прицелом, пользы принесёте поболее.

— Спасибо, товарищ батальонный комиссар. А я вот как раз насчёт пользы и хотел с вами переговорить. Есть одна мысль, как эту пользу приумножить, не выходя из госпиталя. Не хочется мне тут без дела прохлаждаться.

— Да? — Добрынин с интересом поднял брови. — Что же вы хотите предложить, Алексей Фёдорович?

— У нас тут, считай, целая рота легкораненых. Ходячие. Я мог бы проводить с ними занятия по стрелковому делу. Глядишь, пока лечатся, кто-то и пристрастится к снайперскому навыку. Может, и прок выйдет.

Добрынин сдвинул фуражку на затылок и глубокомысленно поскрёб лоб. Думал он тщательно, это было видно: густые брови буквально сошлись на переносице. Но размышлял недолго.

— А что. Идея отличная! Снайперское движение развивать нужно, а в Сталинграде — особенно. Бои-то какие: застряли в развалинах, по-крупному ни наступления, ни отхода. Короткие перестрелки из окопа в окоп, из дома в дом, из цеха в соседний цех. Тут каждый меткий стрелок на вес золота. — Он прикинул что-то в уме. — Я поговорю с командованием. Может, из батальона обеспечения выделят несколько винтовок и боезапас, ведь не одна теория нужна, а и практика, верно? Полигон можно оборудовать вон там, за хутором, — он ткнул пальцем в сторону степи. — Наблюдателя, само собой, выставим: на случай немецких воздушных разведчиков, чтобы внимания не привлекать. Это обсудим отдельно. Что вам ещё понадобится? Мишени? С этим туго: типографии у нас нет. Разве что из Саратова помощи запросить…

— Мишени не понадобятся, — сказал я. — Сами сколотим фигуры: полноростовую, грудную и помельче, вроде головы торчащей из окопа… В масштабе нужном, по человеческим меркам. Фанеры да горбыля тут хватит. А вот с другим сложнее, товарищ комиссар. Обычные винтовки только для начала сгодятся: дыхание поставить, плавный спуск отработать, прицеливание с открытой мушки. А дальше нужна оптика: прицелы ПУ или ПЕ, какие найдутся. Ну и бинокль, какой-нибудь.

— Хм… тут с этим непросто будет.

Это вполне понятно, всё же снайперская винтовка нынче — штучный экземпляр. Делают её на базе мосинки, только это особая мосинка: рукоятка затвора отогнута книзу, иначе в прицел упрётся. На обычную трёхлинейку оптику просто так не поставишь. Да и качество «выделки» ствола должно быть получше. Конечно, отдельно для снайперских мосинок стволы не делали, просто отбирали на заводе из партии самые лучшие.

Добрынин покивал:

— Понимаю всю важность вашей задумки… Поговорю с командованием. Может, одну-две такие и выбьем из снабжения дивизии, а может в армии запросим. Аргумент железный есть: после обучения ваши, так сказать, курсанты с этими же винтовками и дальше служить пойдут. Обещать не обещаю, но, товарищ Сотников, сделаю всё возможное. К тому же у нас тут всё-таки медицинское учреждение. Придётся согласовать с медслужбой, с начальником госпиталя.

— Так у нас и тренировки будут облегчённые, — сказал я. — Начнём с сухих занятий, без единого выстрела: изготовка, дыхание, плавный спуск, наблюдение, определение расстояний. Это даже и полезно для выздоровления. Стрелять станем позже, малыми группами, их составим только из тех, кого врачи допустят. Никто не будет бегать, прыгать и ползать. Отработаем стрельбу лёжа. А уж лежать тут почти каждый умеет, врачи научили.

Добрынин одобрительно хмыкнул, снова надвинул фуражку на лоб, будто поставил точку в размышлениях, и протянул мне руку в третий раз за день.

* * *

Вечером начальник госпиталя позвал артистов на ужин.

Начальство размещалось в лучшей хате хутора — бывшей колхозной конторе. На столе варёная картошка, вскрытые банки с тушенкой, разносолы от местных и одна бутылка настоящей водки, которую берегли, судя по налету пыли, для особого случая. Наверное, посчитали, что неудобно творческих людей разведенным спиртом угощать. Те, у которых каждый день руки были в крови да дезрастворе, старались теперь принять гостей по-человечески, с военно-медицинским гостеприимством.

Меня привёл Добрынин: обещал начальнику госпиталя разговор о стрелковых занятиях, да за столом к делу так и не перешли. Не до того было.

Виолетта сидела у дальнего края, и я не сразу её узнал. Концертное платье сменила на домашней вязки свитер с закрытым горлом, макияж стёрла, разве что волна волос осталась почти той же, лишь чуть растрепавшись. Со сцены она казалась прелестницей из другой, довоенной жизни. Сейчас за столом сидела усталая молодая женщина, и, честное слово, такой она нравилась мне больше.

Рядом хлопотал давешний аккордеонист. Принес ей кружку с чаем. Напоминал беречь голос. Отвечал за неё, когда спрашивали. Рассказывал начальнику госпиталя, как они всем коллективом планируют творчески жить после войны.

— Аркадий, — ровно сказала Виолетта. — Я сама могу ответить.

Он покивал: конечно, конечно, Леттонька. И через минуту снова отвечал за неё.

Когда разлили остатки, Аркадий поднялся с жестяной чаркой:

— За победу, товарищи! И за то, чтобы после Победы нам с Виолеттой сыграть нашу свадьбу! Уж простите, не удержался.

За столом заулыбались, потянулись чокаться. Виолетта к своей чарке не притронулась.

— За победу выпью, — сказала она негромко, но слышно стало всем. — Остальное ты опять придумал за двоих.

И вышла из-за стола: душно, мол, пойду подышу. Аркадий засмеялся вслед, слишком громко, и стал объяснять соседям, что артистки — народ нервный, уж больно устаёт на гастролях.

Я досидел ещё минут десять, а потом тоже поднялся: нога загудела от долгого сидения, да и хотелось глянуть при последнем свете балку за хутором, которую Добрынин прочил под стрельбище.

* * *

Она стояла на крыльце, кутаясь в ватник, и смотрела в степь. Услышала мои шаги, обернулась.

— А, товарищ снайпер. Тоже сбежали?

— Нога затекла, — соврал я наполовину. — И воздухом подышать. Накурено там.

Помолчали. Из-за двери глухо доносились голоса и звяканье кружек. Над степью, чистой от сталинградской гари, высыпали звёзды.

— Так где же вы всё-таки учились петь, товарищ Сотников? — спросила она, склонив голову набок. — Только честно. Я слышала: вы единственный из зрителей не сфальшивили ни разу.

— Честно? — Я пожал плечами. — Не помню. Похоже, голос помнит ноты лучше меня.

Она рассмеялась, приняв за шутку. Потом присмотрелась внимательнее и уже без смеха сказала:

— Странный вы человек, Алексей. Смотрю на вас, и такое ощущение, будто вам двадцать лет только лишь с виду. По наружности.

Внутри у меня даже ёкнуло. Глазастая какая.

— А вы на сцене давно? — увёл я разговор.

— На сцене? — Она снова усмехнулась, уже другой усмешкой, усталой. — Давно… Но на сцене мне всегда девятнадцать. Даже когда внутри давно все тридцать.

Из конторы грянул смех, кто-то затянул было песню и сбился. Виолетта слегка поёжилась, будто учительница музыки, что вынуждена битый час выслушивать урок сольфеджио от двоечника.

— Пройдёмся? — предложила она вдруг. — Недалеко. Просто не хочу стоять под этой дверью.

— Пройдёмся. Только имейте в виду: кавалер из меня нынче тихоходный.

— Вот и отлично, — серьёзно сказала она. — Ненавижу, когда меня ведут.

И пошла рядом, подстраиваясь под мой шаг, а под руку не взяла.

* * *

До края хутора я дошёл, уже заметно прихрамывая, и Виолетта без единого слова сбавила шаг. За последними плетнями начинался старый сад: десятка два яблонь с чёрными от ночи ветками. У поваленного ствола мы остановились и сели на бревно. Далеко на западе, за Волгой, глухо ворочалась канонада, и по низким облакам там ходили слабые отсветы. А здесь пахло палой листвой и остывающей землёй.

— А дома у вас кто, Виолетта? — спросил я.

— Мама и братишка. Восемь лет ему. — Она улыбнулась куда-то в темноту. — В Саратове. Знаете Саратов?

— Знаю, — сказал я. — Я сам саратовский.

Она повернулась так быстро, что из-под шали взметнулись волосы.

— Правда? С Волги?.. — И засмеялась тихо. — Надо же. Не думала, что земляка встречу. Мы у Волги и живём, от Липок два квартала. Я до войны в консерваторию пешком ходила, через старинный сад, и всю дорогу пела. Дура была счастливая.

— Липки… — Я кивнул. — Знаю. Хорошее место.

— Лучшее… А вас кто дома ждет?

— Мама, — уверенно кивнул я, вспомнив, как писал ей письмо в теплушке, следующей под Сталинград.

Вернее, не я писал, а мой предшественник, но теперь мне за него ответ держать. Письма от нее приходили, и я отвечал, как полагается настоящему сыну. Но сам даже не мог бы вспомнить, как она выглядит. А про отца и вовсе не знал, есть он или нет. Наверное, нет, раз не упоминала его мать Сотникова.

— Отца нет, — добавил я, заканчивая краткий ответ.

Виолетта подтянула шаль и посерьёзнела.

— Мой отец остался под Вязьмой. В сорок первом пропал без вести, только я уже понимаю, что это значит. Мама с тех пор хворает, сердце. Работать не может. Так что всё на мне, товарищ земляк. Это я с виду тонкая да звонкая, а я их двоих вот тяну. Всё, что получаю, почти целиком маме перевожу. Доберёмся до станции, где отделение связи есть действующее — первым делом туда. А потом гадаю и волнуюсь: дошёл перевод, не дошёл…

— Дойдёт, — сказал я. — Почта работает. Медленно, но работает.

— Ой, простите… — Она усмехнулась. — Я вам зачем это всё рассказываю? Сама не знаю… Знаете, что самое смешное? Все вокруг уверены, что на меня нельзя положиться. Тонкая, хрупкая, ветром унесёт. Куколка в платье. А на этой куколке — мама, брат и нашей полбригады, которую надо мирить и утешать. И ещё вот Аркадий со своим будущим на двоих. — Она помолчала. — Иногда хочется хотя бы пять минут никого не держать. Просто пять минут.

Я не перебивал. Тут перебивать было нельзя. А когда она договорила, то спросил в лоб:

— Он ведь вашим женихом представился?

Виолетта покачала головой.

— Перед выездом по фронтам он сделал мне предложение. Я ответила: кончится война — тогда и поговорим. Понимаете? Поговорим. А он услышал «да». И вся наша бригада услышала «да». И вот Аркадий уже перевод нам двоим выхлопотал, в Куйбышев, в тыловой коллектив: там безопасно, там до Саратова рукой подать, маме помогать удобнее… Всё за меня решил. Всё для меня — и всё за меня.

— А вы?

— А что я. — Она смотрела в тёмный сад. — Он ведь хороший, Алексей. В том-то и беда. Он маме моей продукты носил, когда я на гастролях была. С братишкой возился. А когда хороший, то всё время кажется, что ты обязана ответить добром на добро. Всей жизнью ответить. Но ведь так нельзя…

— За добро поблагодарить можно. Словами, — сказал я.

Она повернулась ко мне быстро, будто я выстрелил.

— Я ведь сама это знаю, — сказала она после паузы. — Давно знаю. Только от другого человека услышать оказалось легче.

Канонада за Волгой громыхнула и стихла. Виолетта зябко повела плечами и посмотрела на меня искоса с лукавой искрой.

— Странно с вами, Алексей. Вы всё больше молчите, а всё равно от вас… опорой веет. Надёжной. У нас в концертной бригаде мужчины говорить красиво, часами могут. Вот только дальше разговоров все это не уходит. А мама моя знаете, как учила? Настоящий мужчина много не говорит. Он делами показывает. А правда, что вы уже двадцать фашистов убили? Говорят, в газете не всё написали.

— Ну, раз говорят — значит, правда, — сказал я.

Она рассмеялась, легко и звонко, кажется, впервые за вечер по-настоящему.

— Вот! Даже тут двух слов лишних не сказали. — И, отсмеявшись, спросила тихо: — Можно, я минуту просто посижу рядом… Просто посижу.

— Можно, — сказал я.

И она придвинулась, положила голову мне на плечо. Легко, почти без веса. Я сидел не шевелясь, как на снайперской лёжке, и слушал ее ровное дыхание.

Так мы просидели долго. Как знать, сколько, но гораздо дольше, чем минуту.

— Зябко что-то, — сказала она, наконец, не поднимая головы. — Пойдёмте.

— Я провожу. Где квартируете?

— Нас, артистов, вон в ту хату определили, крайнюю. Мужчин в горнице, меня за перегородкой, можно сказать, по-барски.

Мы шли через тёмный хутор, и у самой хаты она сказала, глядя прямо перед собой:

— Зайдите, Алексей. Погреетесь хоть немного.

Я стоял у порога. Она поняла всё, что я не сказал, и договорила сама, спокойно и ясно:

— Не надо меня спасать, Алексей. И жалеть не надо. Я не девочка. И не пьяна…

— Виолетта. — я всё-таки спросил. — Вы же завтра уезжаете?

— И поэтому хочу, чтобы вы зашли… Мне нужен сегодняшний вечер. Он хотя бы настоящий.

Она шагнула ко мне, я поцеловал ее первым. Мы вошли внутрь.

В боковой комнатке за дощатой перегородкой было тесно и тепло: топчан, табурет, свеча на подоконнике. Виолетта сняла с плеч шаль и ватник. Пальцы у неё были холодные, и я долго согревал их в ладонях. А после она решительно дунула на свечу.

* * *

Потом мы лежали в темноте, и она снова устроилась головой у меня на плече, на этот раз гораздо смелее.

— Смешно, — сказала она в потолок. — Всю жизнь пою про любовь. А сама всё жду, когда мне кто-нибудь объяснит, как она должна выглядеть.

— Никто не знает, — сказал я. — Ни один человек на свете.

— Утешительно. — Она тихо засмеялась и посерьёзнела. — Я утром буду звонкая и лёгкая, имейте в виду. Работа такая. Вы не обижайтесь.

— Не обижусь. У меня работа тоже: молчать и не шевелиться.

Мы рассмеялись.

Ушёл я незадолго до полуночи, раньше, чем вернулись остальные артисты. Посидел, пока дыхание её не стало совсем ровным, оделся тихо, шагнул. И уже в дверях она догнала вдруг меня, обняла и прижала мою ладонь к своей груди.

— Иди, — шепнула. — Иди, а то не отпущу.

Надо же, а я ведь думал, спит.

Дверь я притворил без единого скрипа. В сенях пахло сушёными травами. Над хутором стояла глубокая, довоенная какая-то тишина. А в ушах так и разливался «Синий платочек».

* * *

Концертная бригада уезжала утром.

Грузовик негромко бухтел возле управления, вонюче пофыркивая сизым дымком. Артисты грузили инструменты, начальник госпиталя жал всем руки, Добрынин настойчиво совал в кабину объемистый свёрток с харчами на дорогу.

Аркадий хлопотал вокруг Виолетты. Принёс ей ватник и накинул на плечи. Устроил в кузове на лавке, подоткнул под бок одеяло, проверил термос. Делал он это ловко и привычно, и я вдруг подумал, что человек он, пожалуй, действительно неплохой.

Виолетта, уже с борта, отыскала меня глазами. Никакой театральности: не помахала, даже не улыбнулась по-особенному.

— Ногу берегите, товарищ снайпер, — сказала она ровно.

Но всё-таки прекрасный этот голос чуть дрогнул. Заметил это только я.

— А вы обязательно голос берегите, товарищ певица.

Грузовик тронулся, переваливаясь на колдобинах, выполз за плетни и потянул за собой хвост степной пыли. Виолетта оглянулась только один раз.

Я машинально полез в нагрудный карман, хотя искать мне там было нечего, я ведь не курю, а тут — будто что-то почувствовал. И пальцы вдруг наткнулись на что-то мягкое. На ладони лежал маленький батистовый платочек, и в уголке его синими нитками была вышита буква «В».

Вот, значит, зачем она прижимала ладонь к моей груди.

Из-за палаток уже кричал Добрынин:

— Сотников! Начальник госпиталя ждёт! Насчёт ваших стрелков!

Я убрал платочек глубже в карман и пошёл к палаткам.

Музыка уехала… война осталась.