Немецкий эшелон шёл на восток восьмые сутки.

Позади остались Варшава, Тересполь, Брест, бесконечные польские городки с островерхими кирхами. Дальше пошла земля, которую весь эшелон звал одним коротким словом: Россия. Белорусские леса и украинские станции, а за ними степь. Дорога здесь была уже «своя»: широкую русскую колею железнодорожные команды перешили на европейскую ещё летом, вслед за наступлением, и перегон за перегоном дотянули её почти до Дона. Только прытче бежать состав не стал: после Гомеля паровоз толкал перед собой две контрольные платформы с песком от партизанских мин, и по ночам эшелон полз буквально шагом, будто на ощупь, с погашенными огнями.

Группе Рейнгардта достались два отсека в конце вагона третьего класса: деревянные лавки друг против друга, багажные сетки, куда уложили футляры с оптикой, карабины в чехлах. За перегородкой галдели возвращающиеся отпускники и маршевое пополнение. Оттуда день и ночь тянуло табаком и сапогами, а по вечерам слышались звуки губной гармошки.

Старший из курсантов-стрелков, тридцатипятилетний Лотар Кесслер, много лет прослуживший лесничим в кайзеровских угодьях, сидел у окна и вёл свой журнал. Он писал его всю дорогу: записывал названия станций и время прибытия, отмечал погоду, даже силу ветра определял по дыму паровоза и тоже заносил в свой столбец. Его короткие сильные егерские пальцы, привыкшие к обмеру делянок, с пером управлялись неожиданно ловко, и строчки выходили ровные.

Напротив над своим прицелом, цейсовским четырёхкратником, колдовал Хайнц Мозер, двадцатидвухлетний стрелок из штутгартского спортивного клуба. Он протирал замшей линзы, укладывал трубку в футляр, вынимал и протирал снова.

Немолодой фельдфебель Бруно Хаас, что был в группе наблюдателем и не имел снайперской винтовки, сидел откинувшись, надвинув кепи на нос, и было непонятно, дремлет он или слушает болтовню соседей.

Курсант, как все они знали, русского происхождения Дмитрий Ростовцев смотрел в окно на родину своих предков. За окном лежала осенняя степь: раскисшие дороги да скирды, спалённые полустанки. У переезда стояла телега, запряжённая быком, и баба в платке держала его за веревку, пережидая проход эшелона. Она не смотрела на вагоны. Она смотрела мимо, куда-то в одной ей понятную даль, и лицо у неё было такое, будто эшелона нет вовсе.

— Смотрите-ка, — оживился Мозер, отрываясь от трубки. — Корова вместо лошади. Говорил же мне отец: Россия — страна чудес.

— Лошадей у них забрала армия, — не разлепив век, отозвался Хаас. — Наша или их.

— Ничего. — Мозер потянулся. — Кончится кампания, наведём здесь порядок. Землю поделят, поставят управляющих. А эти будут работать все на нас. — Он кивнул в окно. — Им не привыкать, они и при Сталине работали даром. Возьмем скоро и Сталинград, я вообще не понимаю, почему его еще не стерли в пыль. Отсталые страны не могут умело воевать.

Кесслер оторвался от журнала и проговорил ровно, прервав мечты Хайнца Мозера:

— У нас в пуще поляки-браконьеры хаживали из-за границы. Старший егерь тоже посмеивался: куда им, дескать, против нас. Однажды весной нашли его в буреломе, с его же ножом под лопаткой. Оказались опаснее волков, — Кесслер вернулся к своим столбцам. — Здешние — те же волки, Хайнц, только злее. Запомни это до Сталинграда, целее будешь.

— Да брось, Лотар, — возразил Мозер. — Слышал, что рассказывают? У Ивана одна винтовка на троих: двое бегут следом и ждут, когда первого убьют.

— Рассказывают такое те, кто до Сталинграда не доехал, — пробубнил Хаас из-под кепи. — А кто доехал, те рассказывают другое. Только их плохо слышно. Из-под земли.

Мозер надулся и умолк.

— Не дуйся, Хайнц, — добавил фельдфебель миролюбиво. — На фронте обидчивых закапывают первыми.

Помолчали. Колёса выстукивали свой ритм, за перегородкой тянула словно бы одну и ту же строку губная гармошка.

— А ты чего молчишь, Казак? — Кесслер вдруг оторвался от журнала и повернулся к Ростовцеву. Слово «казак» он выговаривал старательно, с четкими «к». — Всю дорогу в окно глядишь. Это же твоя родина. Родные берёзки. Может, слезу пустишь?

Ростовцев ответил не сразу. Он смотрел на бабу с повозкой, пока ту не отрезало откосом. Спина у него и сидя оставалась прямой, как в седле: донская порода, казачья выправка.

— Моя родина — Германия, хоть я и родился в другом месте, — сказал он, наконец. Русское твёрдое «р» прокатилось по вагону, и на лицах остальных появилась, будто отразившись от одного зеркала, ухмылка. — Я в ней вырос, ей присягал. А здесь я просто родился. — Он помолчал и договорил, глядя в окно: — Хотя нет. Вру. Россию я тоже считаю родиной. Только она больна. Заражена красной заразой… И я сделаю всё, чтобы её от этой заразы вылечить. Всё, что смогу.

— Освободитель, — хмыкнул Кесслер и вернулся к журналу. — Гляди, освободитель, как бы родина тебя первого не освободила. От головы.

— Отставить, — негромко сказал старший группы, сам оберст-лейтенант Генрих Рейнгардт.

Он сидел отдельно, в углу у прохода, сухой и прямой, с серебром на висках, и до сих пор в разговор не вмешивался: читал перевод русского наставления по снайперскому делу, делая пометки на полях. Теперь он отложил брошюру.

— Раз пошли такие разговоры, послушайте меня, — сказал он. — Вам сейчас кажется, что вы едете на прогулку. Смешные бабы с коровами, одна винтовка на троих, неграмотные унтерменши. Так вот, забудьте. В развалинах Сталинграда вы поймёте, что такое русский солдат. Да, они варвары. Воюют грязно, не по правилам, бьют будто бы отовсюду. Но они дерутся насмерть за каждый подвал, за каждый кусок земли. Раненые подрывают себя вместе с нашими солдатами. У них воюют даже женщины.

— Женщины? — Мозер вытаращился. — Это как? С оружием?

С понятиями Мозера о женщине это никак не вязалось. Немке положены знаменитые три «ка»: киндер, кюхе, кирхе (дети, кухня, церковь). Настоящая женщина печёт пироги и растит пухлощёких карапузов. Про винтовку в этих трёх «ка» не сказано ни слова.

— С оружием, ефрейтор. Есть даже снайперы в юбках. И это, господа, никакие не сказки.

— Докатились, — фыркнул Мозер. — Но… разве это нам не на руку?

— А я скажу так: армия, где воюют женщины, сама не сдаётся. Её можно только уничтожить целиком. Этим мы с вами и займёмся. — Он обвёл всех взглядом. — И раз уж пошёл разговор — чтобы никто здесь не считал себя случайным пассажиром. Вашу группу я собирал особенно тщательно. Кесслер много лет читал следы в Роминтенской пуще и разглядит лёжку в куче мусора, на которую вы и мельком не взглянете. Мозер взял серебро стрелкового чемпионата в тридцать девятом. Ростовцев стреляет с десяти лет. Этим сказано всё. А Хаас… — Рейнгардт коротко глянул на кепи фельдфебеля. — Хаас пережил Верден. Кто пережил Верден, того уже ничем не удивишь. Даже и Сталинградом.

— Надеюсь, вы правы, господин оберст-лейтенант, — отозвался Хаас. — И у нас получится выжить…

— Не выжить — а убить Призрака. И вот что запомните накрепко. Да, вы едете охотиться исключительно на сталинградского зверя, но отсидеться в стороне от общей драки не выйдет: придётся и атаки отбивать. Так вот, вы снайперы, не пехота. Ваше дело — наносить наибольший урон с наименьшим расходом. Пойдёт на вас цепь, переднюю линию оставьте пулемётам: её и без вас скосят. Ваша же цель в бою — вторая линия и третья. И цельтесь в живот.

— В живот? — с искренним удивлением и едва ли не презрением переспросил Мозер.

Казалось, он хотел уточнить у наставника, уж не ошибся ли он и не перегрелся ли на перроне при последней остановке. Но на такую дерзость, конечно, не решался. Справедливо полагал, что лучше сперва дослушать, ведь прежде Рейнгардт никогда не заблуждался.

— В живот. Раненый в живот не умирает сразу. Он падает и кричит. Долго кричит, страшно, за спиной у бегущих вперёд. А сможете ли вы бежать вперёд, когда вот она, ваша судьба, волком воет? Один такой кричащий ломает решимость целого отделения вернее пулемёта. Это арифметика войны, господа, и её надо знать.

В вагоне стало тихо. Гармошка за стеной и та смолкла, будто подслушивала.

— Я полагал, снайпер — это охотник, господин оберст-лейтенант, — медленно проговорил Ростовцев. — Убийца, пусть так. Но это… Чище бить в голову, чем в живот.

— Здесь думаю я, — отрезал Рейнгардт. — Ваше дело — попадать туда, куда я скажу. Чистоплюйство оставьте в Берлине, Ростовцев. Оно в здешний багаж не входит.

Он снова взялся за брошюру, показывая всем курсантам, что разговор окончен. Ростовцев отвернулся к окну. За окном стелилась рыжая степь, и конца ей не было. Родину он почти не помнил. И всё-таки ехал в гости с винтовкой.

«Отец говорил: Дон услышишь раньше, чем увидишь, — подумал он. — Интересно, услышу ли».

* * *

На вторые сутки после Харькова, когда эшелон свернул южнее, в сторону Донбасса, его загнали на разъезд среди терриконов и жёлтой степи. Пропускали встречные санитарные летучки, и комендант разъезда обещал стоянку часа на четыре.

— Отлично, — сказал Рейнгардт, поднимаясь. — Всем взять оружие, снаряжение, и выходите строиться. Ни дня без работы, господа: навык в архив не сдается, навык или оттачивается, или ржавеет.

— А чем же тут можно заняться, господин оберст-лейтенант? — Мозер выглянул в окно. — Степь голая.

— Стрелковое поле идеальной глубины, — сказал Рейнгардт. — И заодно опробуем новые прицелы, которые я выбил для вас через штаб округа. Цейсовские четырёхкратники, господа, «цель-четыре», штатный кронштейн. Добрая половина снайперов Восточного фронта душу продаст за такую трубку. Будем пристреливать.

Вышли, взяв карабины. День стоял серый, с ровным холодным ветром. По такому ветру хорошо учиться брать поправку. В полукилометре от разъезда, за жухлым бурьяном, виднелся хутор: белёные хаты да плетни, журавль колодца. У крайнего тока копошились бабы, четверо или пятеро. Они сгребали в мешки полову, оставшуюся от обмолота: мякину, которой в сытый год брезгует и скотина. Нынешний год сытым, конечно же, не был, и собирали всё. Рядом стояла подвода, на ней поблёскивал бидон.

Рейнгардт поднял бинокль, долго смотрел. Потом опустил и неторопливо огляделся. Разъезд был глухой: комендант ушёл к своему телефону, обходчик скрылся в будке, часовые эшелона глядели в другую сторону.

— На позицию, господа, — приказал оберст-лейтенант и увел группу в сторону от полустанка.

— Вот и мишени. Дистанция около трехсот метров. Ветер боковой, устойчивый. Коменданта я предупредил, что будет немного громко. — Он повернулся к группе. — Ростовцев. Вы первый.

Но Ростовцев стоял неподвижно.

— Мишени… вы имеете в виду те, что у повозки, господин оберст-лейтенант?

— Да.

— Но… это женщины.

— Это население враждебной территории, оказывающее содействие бандам вредителей и диверсантов, — ровно сказал Рейнгардт. — Здесь партизанский район, ефрейтор, вы видели платформы. А главное: это ваша первая живая цель как снайпера. Лучше вам встретить её здесь, в спокойной обстановке, чем в Сталинграде, где на раздумья отпущена в лучше случае секунда. Выполняйте.

Секунду учитель и ученик смотрели друг другу в глаза. Хаас за спиной Рейнгардта сделался будто каменным. Кесслер смотрел на Казака с холодным интересом естествоиспытателя.

— Слушаюсь, — сказал Ростовцев и опустился на колено, вскидывая карабин.

— Отставить, — тут же сказал Рейнгардт. — Это что такое? С колена, посреди чистого поля? Вы всё забыли, Ростовцев? Снайпер стреляет из укрытия. Всегда.

— Мы же сейчас как в тире, господин оберст-лейтенант… Они не…

— Тренировка должна быть приближена к боевой. Всегда и во всём. Оборудуйте позицию. Потом — запасную. Потом доложите о готовности. Время пошло.

Ростовцев огляделся. Шагах в двадцати из бурьяна торчал старый пень толщиной в обхват. Казак лёг за пень, по-хозяйски обломал вокруг сухие будылья и воткнул перед стволом пучок травы. Вот и лёжка. Запасную наметил у промоины левее. Работал быстро и ладно, без единого лишнего движения: сказывалась отцовская школа, помноженная на дёберицкую.

— К стрельбе готов.

Рейнгардт поднял бинокль. Хаас поднял свой.

В перекрестии четырёхкратника ток придвинулся вплотную, до платков и согнутых спин, казалось, совсем близко. Вот ближняя баба разогнулась, поправила платок: немолодая, широкая в кости. Дмитрий даже разглядел ее лицо, оно было красное от ветра. Такие лица Ростовцев помнил смутно, из шестилетнего своего далека: так глядели бабы на новочеркасском базаре, куда отец брал его перед самым концом всего.

«Прицел не пристрелян, — сказал он себе. — Прицел. Не пристрелян».

И повёл ствол чуть правее и выше, чем согнутые спины, туда, где на подводе тускло блестел бидон.

Выстрел хлестнул по степи.

Бидон подпрыгнул, загремел, брызнул чем-то и покатился с подводы. Бабы у тока разом присели, а потом кинулись врассыпную, к хатам, теряя мешки, и через полминуты у тока не осталось ни души. Только опрокинутый бидон всё еще катился.

Одна из женщин в ужасе на бегу обернулась, быстро, по птичьи, лишь на миг. Ростовцев успел поймать этот взгляд через прицел. И ему почему-то сделалось не по себе.

— Промах, — ровно сказал Хаас, не отрываясь от бинокля.

Рейнгардт опустил свой бинокль медленно. Лицо у него было спокойное, и от этого спокойствия стоявший рядом Мозер попятился.

— Промах, — повторил оберст-лейтенант тихо. — С шестисот метров. Лучший ученик берлинской секции.

— Виноват, господин оберст-лейтенант. — Ростовцев поднялся, вытянулся. — Прицел новый, ни разу не стреляный. Барабанчики поправок я выставил на триста, только без пристрелки не узнать. Прошу простить.

Это было похоже на правду. Рейнгардт смотрел на него долго, секунд десять, и что за этими рыбьими глазами оберст-лейтенанта скрывалось, не взялся бы сказать никто.

— Разумеется, — проговорил он, наконец. — Прицел. Что ж, живых мишеней у нас больше нет, благодаря ефрейтору Ростовцеву и его прицелу. Перейдём к консервным банкам. Я приказывал банки из-под рациона не выбрасывать. Где они?

Молчание. Мозер посмотрел на Кесслера. Кесслер смотрел сквозь Мозера. Банки, все до одной, после обеда улетели в окна вагона.

— Ясно, — сказал Рейнгардт. — Приказ забыт. Хорошо. Раз так, мишени найдём среди инвентаря. Мозер, вашу кружку.

Мозер, не понимая, отцепил от ранца мятую алюминиевую кружку.

— Благодарю. — Рейнгардт взвесил её на ладони. — Порядок такой. Каждый по очереди становится вон у того столбика, кружку на голову. Остальные по очереди снимают её выстрелом. Дистанция восемьдесят метров. Начнём с простого.

Стало очень тихо. Только ветер шуршал бурьяном.

Хаас поднял голову и посмотрел на Рейнгардта прямо, но прошла целая секунда, и он не сказал ничего.

— Господин оберст-лейтенант… — Мозер облизнул губы. — Это же… А если рука дрогнет?

— У снайпера не дрожит рука, — сказал Рейнгардт. — А если дрожит, пусть это выяснится здесь, у столбика. В Сталинграде вы будете работать парами. Ваша жизнь будет зависеть от выстрела напарника, каждый день и каждый час. Кто не доверяет чужому выстрелу, тот не доверит напарнику спину. Ростовцев! Вы стреляли первым, вам первым и стоять. К столбику.

Курсанты замерли. Ростовцев молча передал карабин Хаасу, дошёл до столбика, повернулся лицом к группе и встал прямо, руки по швам. Рейнгардт сам выровнял кружку на его голове, аккуратно, донцем вниз, будто на стол выставил.

— Кесслер. Ваш выстрел.

Кесслер лёг, устроился, заглянул в окуляр: прицел его был пристрелян ещё в Дёберице, вылизан до последней риски. Восемьдесят метров для него были всё равно что восемь.

В перекрестии стояла кружка. А под кружкой лоб. Высокий лоб русского, который смотрел поверх прицела ровно, не мигая, и от этого спокойствия у Кесслера внутри поднялось что-то тёмное и сладкое. Перекрестие само, волосок за волоском, поползло вниз. С кружки на лоб. Одно движение пальца… и… несчастный случай на занятиях, прицел, ветер… И русского не станет. Никакого Казака, никакого чужака с его твёрдым «р» и его загадочной родиной…

— Кесслер, — раздался над ним негромкий голос.

Рейнгардт стоял рядом. Смотрел он в бинокль на кружку, а говорил вниз:

— Напоминаю на всякий случай. Убьёте камрада, пойдёте под трибунал. А поскольку стрелять приказал вам я, под трибунал пойду и я. Мне от этого будет очень досадно. Но знаете, что я вам скажу? Лучше трибунал, чем небоеспособная группа в Сталинграде. Так что подумайте хорошенько, обер-ефрейтор… — он сделал паузу, — куда вы целитесь. И цельтесь лучше.

Тёмное и сладкое схлынуло, как отрезало. Кесслер перевёл дух и вернул перекрестие на кружку. Выдох. Дожим.

Выстрел.

Кружку смело с головы, и она, дребезжа, ускакала в бурьян. Ростовцев стоял. Только теперь, когда всё кончилось, у него мелко и предательски задрожали колени, и он до хруста сжал кулаки и стиснул зубы, чтобы дрожь не пошла выше.

— Попадание, — бесстрастно доложил Хаас.

— Хорошо. — Рейнгардт опустил бинокль. — Кесслер, благодарю за службу. А теперь к столбику. Ваша очередь стоять. Стрелять будет Ростовцев.

Кесслер, уже поднявшийся с земли, замер.

— Господин оберст-лейтенант. У него не пристрелян прицел.

— Вот заодно и пристреляет, — сказал Рейнгардт.

И по лицу его невозможно было понять, всерьёз ли он это — или лишь проверяет.

Кесслер сглотнул, вытер выступивший со лба пот, дошёл до столбика и встал. Хаас поднял из бурьяна кружку со свежими пробоинами и поставил её Кесслеру на голову. Пробитая кружка теперь сидела чуть косо. Проходя мимо пня, фельдфебель обронил вполголоса, для одного:

— Дыши ровнее, Дмитрий. Твоя очередь целиться.

Ростовцев лёг за пень. Земля под локтями была холодная, ещё донбасская, а где-то на востоке, там, за терриконами и жёлтой травой, уже лежал отцовский Дон. Он приник к окуляру, и непристрелянная трубка прицела послушно поймала восемьдесят метров степи: столбик, кружку с рваным боком и под ней серое лицо обер-ефрейтора Кесслера, который почему-то его ненавидел.

И только теперь Ростовцев всё понял. Во рту набралась слюна, но он не позволил себе сглотнуть. И ведь как плотно его обложили…

Попади он сейчас в кружку первым же выстрелом, и господин оберст-лейтенант будет знать всё про бидон: непристрелянная винтовка первой пулей в цель не бьёт. Промахнись он вниз — так под кружкой лоб. Промахнись в сторону — Рейнгардт ровным голосом скомандует повторить. И вторая пуля расскажет больше первой. Выхода из этой задачки не было никакого.

«Ну, отец, — подумал Ростовцев, укладывая дыхание. — Учил ты меня стрелять. А куда стрелять — не учил».

Он поймал кружку в перекрестие, выбрал свободный ход спуска и выстрелил. Будь что будет.

Бах!

Кружка со звоном улетела в бурьян. Кесслер стоял. Ростовцев поднялся от пня, вытянулся и посмотрел оберст-лейтенанту в глаза: делайте, мол, выводы, господин инструктор. Какие хотите.

Рейнгардт выводы сделал.

— Отличный выстрел, ефрейтор, — сказал он без всякого выражения. — Поразительно, как быстро пристрелялся ваш карабин.

И больше про живые цели и бидон не было сказано ни слова. Молчание это показалось Ростовцеву хуже любого разбирательства. Он знал, что Рейнгардт сделал выводы и, значит, обязательно еще отыграется.

— Стрельбы окончены. Становись, — скомандовал Рейнгардт. — И неторопливо прошёлся вдоль короткого строя. — Подведём итог, господа. Сегодня каждый из вас узнал о себе главное. Кесслер узнал, что способен выстрелить в своего.

Кесслер дёрнул щекой и смолчал: отпираться было не перед кем.

— Ростовцев узнал, что не способен стрелять в женщин. Мозер… — Рейнгардт скользнул взглядом по бледному Мозеру. — Мозер пока не узнал о себе ничего. Не волнуйтесь, ефрейтор: Сталинград восполнит этот пробел. — Он затянул перчатку. — А я сегодня узнал вас всех, и это означает, что задача выполнена. По вагонам.

И пошёл к эшелону первым, не оглядываясь. Их невозмутимый, жестокий и прямой наставник, уверенный, что за ним идут.

И они пошли.

Хаас задержался. Выудил из бурьяна простреленную кружку, повертел в коротких пальцах и сунул в карман шинели.

— На память, — пояснил он, ни к кому не обращаясь. — Будет что рассказать. Если будет кому.

Паровоз впереди коротко свистнул. До Сталинграда оставалось несколько сотен километров.