К переправе мы приехали затемно. По берегу тянулась длинная очередь из подвод и немногочисленных грузовиков, тут же у причала, на ящиках, сидели бойцы пополнения, санитары торопливо складывали пустые носилки. Открытых огней не было, фары прятали под щелевыми накладками, да их и не включали, моторы автомобили глушили сразу, едва приблизившись к переправе. От величественной Волги тянуло холодом и мазутом. Знакомый запах Сталинграда всколыхнул во мне массу воспоминаний. Как там мои товарищи? Ванька, Саян… Вспомнил я всегда правильную Танюшу и… отважную Нюрку. Высматривал, почти помимо воли, ее здесь, но это была другая переправа, не та, на которой мы с ней виделись.

Я предъявил регулировщику предписание.

— Штаб армии? — Он мельком посветил на бумагу и тут же прикрыл ладонью. — На первый паром. На той стороне проводник встретит.

Нас погрузили на низкий паром, стоявший под буксиром небольшого пароходика. Гришка поглядел на чёрную воду и присвистнул.

— Широкая, матушка Волга…

Мы устроились между ящиками. И вдруг, пока паром ещё стоял у причала, из темноты выбежал крупный лохматый пёс. Мокрая шерсть блестела, один бок в засохшей глине, на шее болтался широкий потёртый ошейник. Он пробежал по сходне и лёг по-хозяйски у крайнего ящика. Шкипер, как я заметил, не удивился.

— Опять ты, бродяга, — проворчал он беззлобно. — Неделю уже зайцем катаешься.

Алия присела рядом с псом на корточки.

— Не гладь, он наверняка блохастый, — хохотнул Гришка.

— Сам ты блохастый.

Пёс же не вилял хвостом и на Алию не глядел, будто был задумчив и погружен в свои собачьи размышления. Он неотрывно смотрел на правый берег, где над водой горело зарево. На ошейнике я разглядел бирку-жестянку, вырезанную из консервной банки. Гвоздём на ней были выбиты два слова, одно под другим: МУХТАР. САФИН.

— Чей это? — спросил я шкипера.

— Хозяин его, говорят, фельдъегерем был, — отозвался тот. — С донесением такой пёс пройдёт, где человека-посыльного сразу снимут. Черный, как бестия, в темноте не видно. Через наш паром частенько вместе проходили от берега к берегу.

— А теперь что же?

— Где-то там, у завода, связного миной накрыло. В общем, сгинул где-то…. А пёс, вишь, не верит. Все ждет… — Шкипер кивнул на собаку. — С тех пор каждую ночь просится сюда, на борт. Все носилки с ранеными обнюхает — и назад.

Алия отломила от сухаря кусочек и протянула псу. Мухтар понюхал, проглотил без особого аппетита, не жуя, и снова отвернулся к воде.

Кормовой конец отдали, буксирный трос натянулся, и вода мерно зашуршала вдоль бортов.

Шли молча. Где-то выше по течению глухо бухало, над городом висело зарево, и в нём вспыхивали новые разрывы. Раз далеко в стороне повисла осветительная ракета, и все на пароме, не сговариваясь, пригнулись к ящикам, но ракета отгорела впустую. Правый берег возник из темноты чёрной кручей с запахом гари и приглушёнными голосами.

У причала уже ждали. Едва подали сходни, с парома потащили ящики со всяким добром и катушки кабеля, а навстречу, к воде, санитары понесли раненых, чтобы обратным рейсом отправить их на левый берег. Носилки, пока паром разгружали, ставили у сходней в ряд, и в темноте слышались только короткие команды да иногда чьи-то стоны.

Мухтар сорвался с места первым. Он побежал вдоль всего ряда раненных, тычась носом по сторонам, быстро переходя от одних носилок к другим. Кто-то из санитаров было замахнулся, напугавшись вынырнувшего навстречу черного, будто комок тьмы, пса, но другой придержал:

— Не тронь. Хозяина своего ищет…

Мы сошли на берег и встали чуть в стороне, у штабелей ящиков, ждать своего проводника. Разгрузка шла спешно, и распорядитель у сходней вполголоса командовал очередью:

— Этого — первым! Неделю, считай, под завалом пролежал, плитой прижало. Хорошо, рядом трубу перебило, водой отпаивался, тем и жив. Сегодня только откопали, совсем слабый.

Мимо нас пронесли носилки. Рядом, аккуратно придерживаясь за их край, ковылял боец с рукой на перевязи и приговаривал:

— Держись, братец… В рубашке родился — столько под землёй пролежать.

Неделя. Пёс неделю катается через реку. И жестянка на ошейнике. Нужно проверить.

— Как фамилия раненого? — я шагнул к носилкам.

Сам раненный даже не отреагировал на меня, глаза полузакрыты.

— Сафин, а что? — уставился на меня тот, что с рукой на перевязи.

— Сафин? Товарищ Сафин, — я потряс его осторожно за плечо. — Мухтар здесь! Живой! Тебя ищет.

Раненый приподнял голову. Лицо у него было серое, в земляной пыли, которую, видать, недосуг или невозможно было отмыть, губы в трещинах.

— Мухтар?.. — просипел он, и глаза его расширились. — Где?..

В этот миг у причала разорвалась мина. Недолёт поднял грязную воду у самого настила, второй разрыв лёг выше по берегу. Осколки полоснули по ящикам.

— Немец перенёс огонь на причал! — закричал кто-то из командиров. — Паром, отваливай! Все в укрытия!

Санитары бегом затащили последние носилки с ранеными, речники втянули сходни, отдали кормовой конец. Пароходик дал ход, и тяжёлый паром с ранеными медленно пошёл от берега.

Я крутил головой, ища пса. Мухтар в начале обстрела метался где-то у дальних ящиков, и теперь его нигде не было.

И тут с уходящего парома, перекрывая разрывы, закричал Сафин:

— Мухтар! Ко мне!

И через мгновение из-за штабелей чёртом вылетел пёс. Он мчался к воде, почти не касаясь земли, проскочил причал и, не сбавляя скорости, прыгнул с настила в чёрную воду.

— Куда, дурной! — ахнул кто-то.

Мухтар плыл за паромом. Над водой торчали только голова да загривок. Мина рванула в стороне, метрах в десяти, и волна накрыла пса, скрыв его из виду.

Алия вцепилась мне в рукав.

— Ходаем, сакла!.. (Господи, сохрани!..) — зашептала она по-татарски, не отрывая глаз от воды.

— Утоп… — выдохнул Гришка.

Несколько мгновений ничего не было видно в черной взбаламученной воде. Потом из пены показалась мокрая голова. Мухтара снесло в сторону, он сбился было, но на новый окрик с парома повернул и снова пошёл за кормой.

— Да остановите вы паром! — заорал Гришка.

— Не положено! — Регулировщик удержал его за плечо. — Встанет под огнём, и всех положат, и раненых, и команду! За остров сейчас уйдут, к левому берегу! Там безопасно…

Он загнал нас под кручу, где в берег были врыты укрытия: бревенчатые навесы и норы. Из-под наката была видна полоса воды до уходящего парома.

Паром забирал к темной полосе острова. Собачья голова двигалась следом, заметно отставая. Мины ложились уже гораздо реже и всё дальше от парома.

И тут над рекой повисла немецкая осветительная ракета. Белый свет залил и воду, и паром, и чёрную точку за его кормой. Мы ясно разглядели, что пес был довольно близко, но силы, как видно, уже покидали его.

Моряк на корме перегнулся через борт, потянулся — но нет… не достал Мухтара. Товарищ ухватил его за ремень, и со второй попытки пальцы сомкнулись на ошейнике. Мухтара выволокли на палубу.

Едва его отпустили, пёс бросился между носилками. У носилок Сафина он рванулся было на него, но сбавил ход, сообразив по сиплому голосу, по движениям, что ранен хозяин и слаб, и осторожно, положив передние лапы на край, дотянулся и стал лизать Сафину лицо. Раненый поднял здоровую руку, и пальцы его медленно, с усилием сжались, зарылись в мокрую шерсть.

Ракета догорела, и река снова стала непроглядно чёрной.

Мы стояли под накатом и молчали. Алия всё смотрела вслед парому, на то, как он завернул за спасительную полоску острова. Гришка отвернулся, шумно зашмыгал носом.

— Сыро тут у вас, на берегу, — сказал он в темноту. И ещё раз шмыгнул. — Не простыл бы… Насморк, видать.

Обстрел стих.

* * *

Мы выбрались из-под наката. В этот раз пронесло: переправа обошлась без потерь убитыми и ранеными, лишь у дальнего штабеля разметало мешки с сухарями, и их собирали по одному, отряхивая от земли.

Теперь следовало найти нашего провожатого, и это оказалось не так просто. Народу на берегу было как на добром вокзале, только без огней и без гудков. Пополнение выбралось из укрытий, их строили в колонну по два, командиры приглушённо пересчитывали людей по головам, от воды под кручу таскали ящики. Я спросил у одного из командиров, где найти коменданта переправы. Он молча кивнул на широкоплечего мужика в кожаной куртке.

Комендант в эту минуту вполголоса распекал молоденького бойца. Тот, укрывшись за навесом, ухитрился свернуть и раскурить самокрутку, и комендант вырвал её у парня прямо изо рта и втоптал сапогом в мокрый песок.

— Ты чего творишь⁈ Тебе тут не завалинка! На огонёк твой мина прилетит — всем причалом расплачиваться будем!

Боец стоял ни жив, ни мёртв. Я выждал паузу и подошёл.

— Товарищ комендант. Группа ефрейтора Сотникова, следуем по предписанию. Как нам найти нашего провожатого?

— Некогда мне… — начал было он отмахиваться, но, мельком глянув в бумагу, на строке про штаб армии осёкся и поднял на меня глаза уже по-другому. — Так… Снайперы, значит. — Он оглядел нас троих и задержался взглядом на пустых плечах. — А оружие ваше где, снайперы?

— Осталось при части, товарищ комендант. При эвакуации в госпиталь оружие сдали, за Волгу с ним не отправляют.

— Это верно, не отправляют. — Комендант обернулся и гаркнул: — Степанчук! Проводи людей на склад. Выдай снайперам их имущество.

«Их имущество». Я решил, что ослышался.

Гришка, пока мы шли за пожилым сержантом к землянке, врытой под самую кручу, ворчал себе под нос:

— Выдадут они… Я к своей «Светке» пристрелялся, каждый её каприз наизусть знаю. А тут сунут казённую, неизвестно кем стреляную, и пристреливай её заново, да когда и где? С ней же не в тир идти.

В землянке-складе под керосинкой хозяйничал старшина: вокруг него высились пирамиды с винтовками да ящики с цинками, а на столе лежала ведомость. Сержант сказал ему два слова, старшина полистал ведомость, потом протянул руку:

— Красноармейские книжки.

Мы подали. Он раскрыл мою на развороте, где в разделе о вооружении стоял вписанный ещё в полку номер винтовки, сверился с ведомостью, хмыкнул и ушёл вглубь землянки. Вернулся с двумя винтовками, и я узнал свою раньше, чем он успел повернуть её номером к свету.

«Светка»! Моя! Со щербинкой на ложе. Ремень потёрт до блеска, оптика укутана в толстую тряпицу, моими же руками укутана.

— Сверяйте номера, — сказал старшина.

Номера, конечно, сошлись. Сияющий Гришка держал свою СВТ так, будто ему вернули не винтовку, а давно потерянную родню.

— Слушайте, а как это? — не выдержал он. — Мы же их при части оставили, когда за Волгу уходили. Как они сюда-то?.. А? Как знали…

— А вот так. — Старшина быстро сделал отметку в ведомости и развернул её к нам для подписи. — Позавчера с попутным грузом доставили, с передовой, через вашу дивизию. Как срочное. Отдельной строкой в накладной значилось: для снайперской группы ефрейтора Сотникова А. Ф., хранить до востребования, распоряжение штаба армии, — он покачал головой. — Я тут с лета сижу, всякое видал. А чтоб стволы вдогон хозяевам с передовой ехали — это в первый раз. Видать, командование про вас крепко помнит.

* * *

— Скучала? — улыбнулся я своей «Светке», прилаживая ее на плечо.

— Ух ты, моя хорошая, — поглаживал винтовку Гришка. — Не обижали тебя тут без меня?

Алия смотрела на нас во все глаза:

— Вы с ними… разговариваете?

— А ты как думала, — с достоинством ответил Гришка. — Ты, красноармеец Валиева, тоже со своей подружишься, дай срок. Винтовка снайперу родственная душа: от неё твоя жизнь зависит, а её жизнь — от тебя. Тут без разговора никак.

Снайперской винтовки для Алии на складе не нашлось. Старшина, не рассуждая, выдал с пирамиды обычную трёхлинейку:

— Получите пока эту, под запись. В полку, наверное, выдадут штатную снайперскую, эту сдадите там.

Алия взяла винтовку и взвесила в руках. Поглядела на голый ствол без оптики и молча подогнала ремень по росту.

— Не горюй, — утешил Гришка. — Старики вон с открытого прицела белке в глаз били, и ничего.

— Я не горюю, — ровно сказала Алия.

Расписались, разобрали по шесть обойм на брата, остальное велено было получить в полку, и старшина выпроводил нас на улицу.

Комендант, проходя мимо, бросил на ходу:

— Ждите здесь. Провожатый за вами сейчас придёт, Михалычем назовётся.

— А звание у него какое? — спросил Гришка.

Комендант махнул рукой и уже через два шага ворчал на кого-то другого:

— А ты чего тут столбом встал⁈ Не видишь, люди ящики таскают, а ты на дороге торчишь! Уйди быстро, я сказал, пока прикладом не огрел!

Никакого приклада у коменданта не было, из оружия при нём висела одна кобура с пистолетом внутри, но боец шарахнулся так, будто тот и вправду уже винтовкой примерялся.

— Стой! — тут же передумал комендант. — Куда? Молодой, здоровый… Вот и помогай, раз стоишь. Ну, взяли!

И боец, вздохнув, впрягся в цепочку с ящиками. Казалось, грузу не было конца: от кромки воды под самую кручу непрерывно таскали и таскали, глухо переругиваясь в темноте, и вся эта ночная муравьиная работа шла без единого огонька.

Мы отошли чуть в сторонку и стали ждать. Гришка шёпотом досказывал своей СВТ, как ему без неё жилось.

— С винтовками разговаривают, — раздалось удивленно из темноты.

— Так то ж снайперы… — вторил ему другой голос.

— А-а… А я уж подумал, контужены.

В это время со стороны разбитых береговых сараев к нам вышел старик.

Тулуп на нём нараспашку, а из-под тулупа выглядывал вязаный свитер. Ушанка сидела чуть набекрень, по-молодецки. Одет основательно, по-зимнему уже. Ещё и шея плотно замотана бабьим клетчатым платком, а за плечом, на верёвке вместо лямки, висел тощий вещмешок. Оружия при нём не было никакого.

Вылитый городской беженец. Не хватало только козы на верёвке. Он прищурился и стал смотреть на нас пристально.

— Проходи, проходи, отец, — сказал я. — Не в театре, смотреть тут не на что.

Старик остановился и ухмыльнулся во весь свой небогатый на зубы рот.

— Вы, что ли, снайперы? — спросил он. — Ну, тогда всё, айда за мной.

Мы переглянулись.

— А ты кто ж такой будешь?

— Провожатый ваш. Михалычем кличут.

— Постой, — не поверил я. — Ты же гражданский…

— А то, — согласился старик с явным удовольствием. — Потому меня и посылают. Самые ответственные проводки здесь — мои. Я тут, мил человек, каждую пядь земли знаю, с рождения тут, ещё когда город Царицыном звался. Оно, конечно, разбомбили всё так, что мать родная не узнает. А я узнаю. Мне и темноты не надо разгонять: я тут с закрытыми глазами пройду и вас проведу.

Он повернулся, поправляя мешок, и тут я заметил, что левая рука у него не движется вовсе. Присмотрелся: из рукава тулупа торчала не кисть, а гладкая деревянная болванка, вырезанная когда-то под живую ладонь. Красили её под живое тело, да краска давно сошла, и дерево потемнело.

Михалыч мой взгляд поймал сразу, будто ждал его.

— Это я ещё с Гражданской, — сказал он буднично. — С беляками на шашках сошлись: он мне руку отчекрыжил, а я ему голову. Так и разменялись.

Гришка крякнул. А старик уже разглядывал Алию, и глаза у него сделались ехидные.

— А бабёнку-то куда прихватили? Нешто мужиков на войну не нашлось?

Алия вспыхнула, но голос не дрогнул.

— Я комсомолка, пошла добровольцем.

— Тебе, дочка, детей растить надо, а не с винтовкой по камням ползать.

— Вот потому и пошла… Чтобы небо у детей мирным было. А фашистские флаги чтоб только в книжках остались.

— В каких книжках? — прищурился старик.

— Про нашу победу…

Михалыч пожевал губами, поглядел на неё долгим взглядом.

— Хорошо сказала, — признал он. Потом полез единственной рукой в кисет, взял щепотку табака и заложил её за губу. — Курить у нас тут не курят, огонёк за версту виден. А душа просит. Вот и жуём, как кони. Ну, пошли, что ли. За мной, след в след, и языки прикусить.

И мы пошли.

Михалыч повёл нас верхом, через городские развалины: нырял в проломы и огибал завалы, ловко находил скрытые проходы там, где с виду была сплошная стена. Несмотря на его солидный возраст, поспевать нам за провожатым было непросто.

У первого же замаскированного поста из темноты вполголоса окликнули, и старик отозвался, назвав пароль.

— А, Михалыч, — узнал часовой. — Кого опять привел?

— Не твое дело.

И мы прошли дальше.

— Я же сказал: след в след, — только и ворчал Михалыч. — Мины здесь могут быть. Как нашенские, так и ихние.

Дальше мы ступали точно в его след. Раз он повёл подбородком в сторону, на бесформенную гору битого кирпича, из которой торчал угол железной кровати.

— Мой дом вон за тем завалом был, — сказал он. И тем же голосом продолжил: — Проведу вас быстро… Теперь короче ходить стало: улиц здесь давно нет.

И пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Да и что тут было отвечать.

В узком проходе между обгорелых стен из-под ног у нас порскнуло сразу несколько тёмных теней. Алия сдавленно вскрикнула и отшатнулась.

— Тихо ты! — шикнул Михалыч. — Расшумелась. Как же ты немца бить собралась, если зверушек боишься?

— Это кто?

— Известно кто… крысы.

— Они же огромные… — прошептала Алия, испуганно глядя под ноги.

— Жирует крыса, — сказал старик спокойно. — Харч у ней нынче в городе страшный, вот и жирует на трупах. Ты её не бойся, она сама вас боится. — Он помолчал и добавил другим голосом, с хитринкой: — А ты, дочка, знай: не всякий грызун нам враг. Иной ещё и повоюет за нас.

— Это как? — не поняла девушка.

— А вот так. Сказывали мне надёжные люди: немец в степи у Орловки нашей танки свои на стоянках соломой обкладывает, по самые башни. От холода бережёт и от чужого глаза за одним. А в степи хлеб-то в этот год неубранный остался, осыпался, мыши расплодились — у-у, тьмой. Похолодало, и мышь вся пошла в ту солому греться, а из соломы — в самоё танковое нутро. — Михалыч поднял крючковатый палец. — И вот оказия у фрицев вышла, целую танковую роту мыши из строя вывели. А как, спросишь? А проводку погрызли. Вкусная для мышиного аппетиту немецкая проводка оказалась. Так и не завелись фашистские машины. Говорят, и по сей день там стоят. Стало быть, идейные мыши… Наши…

Он хрипло и сдавленно засмеялся, довольный собой и мышами, и мы тихо засмеялись следом в кулаки. Алия улыбалась вместе со всеми, и бояться крыс, кажется, уже забыла.

Шли ещё с полчаса, изрядно забрав к реке. Потом впереди показалась круча: высокий обрывистый берег, и в откосе угадывались входы в землянки. Огней не было вовсе, людей выдавали разве что запах махорочного дыма, приглушённые голоса да редкое звяканье металла. Мы спустились, и у подножия нас тихо окликнули.

Михалыч отозвался негромко, и из темноты выступил боец с автоматом.

— Принимай, служба, — сказал ему Михалыч. — Снайперов тебе привёл, целых и невредимых. Дальше сам, тут уже ваша земля, военная.

Он повернулся к нам, и ехидства в его глазах поубавилось.

— Ну что… стрелки… Бей его, ирода, крепче. За Царицын наш. — Он поддёрнул мешок на плече. — А мне нынче еще две группы с переправы вести.

И он шагнул в сторону и пропал между камней так, что и шагов не стало слышно. Будто городская темнота объяла, спрятала, накрыв материнской шалью, своего.