Сталинград, октябрь 1942 г.

Командный пункт 62-й армии

Блиндаж тускло освещался карбидной лампой. Командующий армией генерал-лейтенант Василий Иванович Чуйков стоял над растеленной картой, упершись ладонями в дощатый стол. Красная линия обороны распалась на отдельные разорванные участки: за каждой черточкой, конечно, стояли конкретные подразделения, но сплошного фронта не было, где рота осталась, где остатки батальона или полка, а где вообще сводная группа, в которой всё перемешалось. Солянка из строевых, штабных и тыловиков. В донесениях последних суток всё чаще значились отдельные десятки и сотни людей там, где прежде стояли целые полки. Потери, потери…

Василий Иванович поднял голову. Здесь он казался настоящим богатырем, до грубых досок перекрытия оставалась едва ли ладонь. Блиндаж для командного пункта вырубили в береговой круче, в сырой холодной глине, и низкий потолок подпирали свежие сосновые брёвна с неошкуренной корой. Густо пахло землёй, копотью и нефтью, впитавшейся в берег с начала месяца, когда горящий мазут залил прежнее место командного пункта и заставил перебраться сюда, полукилометром севернее. За дощатой перегородкой разместился штаб дивизии полковника Людникова: два оставшихся полка его дивизии минувшей ночью переправились через Волгу и ушли севернее «Баррикад», и первый полк уже сутки держал оборону и вел там бой.

Начальник штаба армии Крылов стоял у своего стола, прижав к уху телефонную трубку. Выслушав доклад, он положил трубку и повернулся к командующему.

— Тракторный окончательно потеряли, товарищ командующий. Немец прорвался к Волге южнее завода и отсёк Рынок со Спартановкой. Группа Горохова отрезана, связь с ней постоянно рвётся, — говорил он усталым голосом, хотя и старался держать в нем ровность. — У «Баррикад» остатки восемьдесят четвёртой танковой бригады ещё ведут огонь, но опорный пункт в парке немецкая авиация разбила. Там же танкистов подкрепил истребительный отряд рабочих завода. Боеприпасы на исходе и у танкистов, и у рабочих.

— Ночным подвозом дать снаряды и патроны, тем и другим, — твёрдо сказал Чуйков. — Рабочий отряд подчинить Людникову, пусть действует под его командованием и получает боеприпасы через дивизионный тыл. Отдельной войны на заводе не разводить. Танки боекомплектом обеспечить, между ними посадить пехоту, пустых промежутков не оставлять. К неподвижным машинам немец первым делом пошлёт сапёров, чтобы подорвать их и не дать нам возможность эвакуировать их для дальнейшего восстановления.

— Есть.

Полог у входа откинулся, впустив холодный сырой воздух. В проём, пригнувшись, вошёл член Военного совета армии Гуров. Хмуро сжав губы, сдвинул шапку и проговорил:

— Василий Иванович, дело срочное. Из штаба фронта телефонировали: на правый берег собирается прибыть Мануильский. Хочет сам посмотреть войска. Я предварительно согласился.

Чуйков выпрямился, недовольно сверкнул взглядом.

— Отменяй.

— Человек из ЦК, — ещё крепче поджал губы Гуров.

— Своими глазами он увидит Сталинград с середины реки, если повезёт доплыть. Отменяй.

— Я уже обещал.

— Значит, сам и отменишь.

Гуров ещё помолчал, нахмурившись.

— Отменю, — сказал он, наконец.

Крылов, дождавшись паузы, шагнул к командующему и тоже склонился над картой на его столе.

— Ещё одно. Командиры сто двадцать четвёртой и сто пятнадцатой бригад просят разрешить их штабам перейти на остров Спорный. Связь неустойчива, управлять с берега тяжело.

— Не разрешаю. Уход штабов на остров равносилен бегству. Оставаться на правом берегу. — Чуйков подумал, постучал пальцем, которые оканчивались у него будто бы квадратными площадками, по карте. — Камынина ко мне.

Начальник оперативного отдела штаба армии полковник Сергей Михайлович Камынин явился тотчас. Светлые глаза его, хоть и усталые, смотрели зорко.

— Пойдёте в Северную группу, к Горохову, — сказал ему Чуйков. — Установите положение своими глазами: держат они управление или нет. И передайте: армия знает, что они держатся. Ночью протолкнём боеприпасы.

— Есть, — козырнул Камынин и вышел собираться.

Чуйков вернулся к карте. Крылов, глядя на неё же, сказал:

— Василий Иванович, надо решать про командный пункт, как я уже говорил. Центр боя сместился к «Красному Октябрю». Отсюда хуже управлять заводским участком, линии всё время снарядами рвёт. Дальше на север уже немец.

Генерал-лейтенант нахмурил густые брови, сразу прикидывая, что тут можно сделать. Упорствовать ради принципа он бы не стал. Вопрос уже назрел.

— Куда предлагаешь?

— Банный овраг, под железнодорожный мост. Ближе и к «Красному Октябрю», и к переправе.

— Согласен… На время перехода управление передавать через радио и левобережный запасной узел, — сказал Чуйков. — На старом месте оставить дежурную группу с аппаратом. Новый пункт даст связь — только тогда старый сворачивается. Гладышева ко мне.

Комендант штаба майор Гладышев явился через несколько минут, и Чуйков коротко отдал распоряжения: документы паковать по отделам, карты сворачивать в последнюю минуту, связистов выводить партиями, охрана впереди и позади, фонарей на открытом месте не жечь. Только теперь, по отданному приказу, в углу зашуршали, укладывая бумаги в брезентовые мешки.

Из-за перегородки выглянул Людников, осунувшийся, с воспалёнными глазами.

— Василий Иванович, я со своими отдельно, в подвал поближе к дивизии.

— Давай, Иван Ильич. Держи связь.

Штаб снимался в темноте.

Аппараты сняли последними, оставив один телефон. Впереди пошли охрана и проводник, за ними связисты с катушками кабеля, следом Военный совет и оперативная группа. Скорняков, ординарец, нагнал командующего у выхода и сунул ему плащ-палатку, забытую на гвозде.

— Накиньте, товарищ командующий. Сыро.

— Давай.

Ночь была промозглая, с противным ветром. На севере и западе горели заводы, подсвечивая облака багровым. На реке приглушённо гудели моторы ночных судов, тащивших на тот берег раненых, а на этот — боеприпасы и очередное пополнение.

До Банного оврага дошли к полуночи. И едва голова колонны втянулась под тёмную арку моста, как с немецкой стороны хлестнул пулемёт. Длинная очередь как сваркой прошлась по камням, выбивая красные искры из рельсов. Люди залегли. Один из штабных мешков лопнул от угодивших пуль, и бумаги стали вываливаться на насыпь, белея в темноте.

Чуйков вжался за ближайший бугор. Рядом писарь, стоя на коленях, сгребал рассыпанные листы, и командующий, не чинясь, сам стал собирать бумаги руками, прижимая их к земле. Фонарь зажечь было нельзя.

Подполз Крылов.

— Здесь не развернёмся. Простреливается и вход, и мост.

— Южнее, — коротко бросил Чуйков. — Уводи отсюда людей.

И штаб пошёл дальше, прижимаясь к самой круче. Слева тускло отсвечивала чёрная Волга, справа нависала береговая круча, сверху время от времени осыпались комья сырой земли.

Наконец, когда пулемёт остался позади и берег чуть отвернул, Крылов остановил колонну.

— Здесь. До Мамаева отсюда около километра.

Готового укрытия еще не было. Был лишь только голый обрыв, сырая глина да чёрная вода чуть ли не под ногами.

Чуйкову положили карту на снарядный ящик. Крылов поставил телефонный аппарат на перевёрнутую катушку кабеля. Пожарский уже требовал у связистов прямую линию с левобережной артиллерией. Сапёры начали выбирать ниши в откосе. Гладышев расставлял по круче охранение. А Юрин со своими связистами разворачивал станцию с длинной проволочной антенной.

— Радио работает, — доложил он через несколько минут. — Левобережный узел отвечает. Дивизии нас слышат.

— Провод?

— Пока нет. Связисты тянут, к утру обещают.

Радиостанция уже работала. Под утро через левобережный узел пришла радиограмма Камынина: Горохов управление держит, штабы на правом берегу, Рынок и часть Спартановки удерживаются, отходить не собираются.

— Значит, стоим, — сказал Чуйков.

Потом отвернулся к карте снова, разглядывая участок, где между заводами и Волгой оставалась узкая полоса.

Скоро к новому командному пункту прибыл старший лейтенант с заводского участка, посланный со срочным донесением.

— Товарищ командующий, в овраге между «Баррикадами» и «Красным Октябрём» днём не провести ни связного, ни ремонтника. Немецкие снайперы бьют из разных точек, после выстрела сразу меняют место. Ночью линию восстанавливаем, утром снова теряем людей у выхода из оврага.

— На время ремонта дать дым и короткий миномётный налёт, — сказал Пожарский.

— Кабель восстановим, — заметил Крылов. — Снайперы останутся.

— Тогда проход прикрыть сейчас, а стрелков искать отдельно, — решил Чуйков.

Снайперы били редко, но каждый выход стоил людей, и участок между заводами оставался без наблюдения и без связи. Он повернулся к Гурову.

— Кузьма Акимович, подобрать надо снайперскую группу, минимум три человека. Старший из них должен быть особенно опытным, кто не просто метко стреляет, но и работу поставить сумеет. Немецких снайперов нужно ликвидировать в самое короткое время.

Обычно немногословный командарм проговорил это необычно длинно и задумчиво.

Гуров подумал, полез в полевую сумку и достал сложенную бумагу, нашел нужную строку.

— Вчера из политотдела пришла справка по нашим снайперам. Есть такой ефрейтор Сотников. Награждён медалью и знаком «Снайпер», счёт убитых подтверждён. Недавно огнем из винтовки сбил самолет. Сейчас после ранения долечивается на левом берегу, в то же время обучает выздоравливающих, курсы снайперские организовал при госпитале.

— Курсы? Сам стреляет и людей учит?

— Да.

— Тогда годится в старшие группы. — Чуйков ещё подумал. — Крылов, запрос в его дивизию: если врач признает этого Сотникова годным — то ему немедленно вернуться в строй, откомандировать в распоряжение штаба армии. Вторую пару даст дивизия. Санитарному отделу — немедленно установить состояние и дать заключение медицинской комиссии. На правый берег доставить обратным рейсом судна, что пойдёт с пополнением, отдельного катера не гонять.

— А если не выпишут? — уточнил Крылов.

— Не годен — значит, не годен, спорить с врачом не будем. Тогда дивизия пусть даст другого старшего. Раненый мне в окопах не помощник.

И через несколько минут далеко на левом берегу, на армейском узле связи, дежурный санитарного отдела уже записывал под диктовку отдельное распоряжение: разыскать в медсанбате ефрейтора Сотникова, немедленно представить врачебное заключение, при возможности выписки срочно подготовить.

* * *

Под вечер следующего дня после того, как госпиталь посетил особист, меня вызвали в домик, где размещалось управление медсанбата.

Внутри, кроме Добрынина и командира медсанбата, сидел незнакомый подтянутый старший лейтенант. Левую бровь ему рассекал давний шрам, отчего лицо казалось строгим и чуть удивлённым одновременно. Перед ним лежали какие-то бумаги, я разглядел телефонограммы и выписку из приказа.

— Ну что, Сотников, — сказал командир медсанбата. — Добрались до вас и в штабе армии.

Я невольно вспомнил Лобанова. Неужто опять?

— Не проверка, — успокоил Добрынин, глянув на моё лицо. — Требуют собрать снайперскую группу. Тебя наметили старшим, если комиссия признает годным.

Незнакомец поднялся.

— Старший лейтенант Савин, строевое отделение штаба двести восемьдесят четвёртой дивизии. Прибыл с распоряжением штаба армии и документами на вашу отправку.

Он развернул телефонограмму и прочёл:

— Сформировать снайперскую группу из трёх человек для выполнения особой задачи. Ефрейтора Сотникова, в случае признания годным к строевой службе, назначить старшим группы и откомандировать в распоряжение штаба шестьдесят второй армии. Район действий — участок между заводами «Баррикады» и «Красный Октябрь».

— А задача какая? — спросил я.

— Точную задачу получите по прибытии, на месте. Пока могу сказать одно: по своей снайперской специальности будете работать.

Заводы… Мне уже доводилось воевать среди покореженного железа и бетона, и вот теперь возвращали туда же, только с новой, пока неизвестной задачей. И сразу поднялся вопрос, который заботил меня больше всякой задачи.

— Меня из взвода переводят?

— Нет. Остаётесь в списках полка. На время задания будете числиться откомандированным в распоряжение штаба армии. Как только всё выполните — вернётесь в свою часть.

Выписку из приказа, значит, передадут в полк, а оттуда доведут и до Прохорова. И мне сделалось спокойнее: дом Потапова будет знать, почему я не вернулся с остальными выписанными.

— Теперь по вашим помощникам, — продолжал Савин. — Командование приказало взять двоих лучших из подготовленных на курсах. Кого представите, тех и оформим, если врачи признают годными, конечно.

Я попросил принести карточки учёта стрельб, хотя, честно сказать, и без карточек знал, кого возьму. Гришка по фронтовым меркам Сталинграда давно уже был снайпером не просто на бумаге. Обстрелянный боец, положивший не одного фрица через оптику. Алия не имела боевого опыта, но по здоровью опережала всех: не было у нее ранений, стреляла метко и ровно, лучше всех на курсе, и на разъезде, когда нагрянули те дезертиры, не дрогнула.

Я тут же написал короткое ходатайство: в снайперскую группу предлагаю краснофлотца Демидова Григория и добровольца Валиеву Алию.

— По Демидову все ясно… — кивнул Савин, пробежав бумагу глазами. — А вот Валиеву предстоит ещё зачислить в Красную армию. Заявление её уже прошло дивизию, дело подготовлено, дожидались только вашего выбора да заключения врача.

— Это хорошо, что быстро у нас… — улыбнулся я.

— Бумаги начали готовить не сегодня, естественно, — отозвался Савин без улыбки. — Иначе за ночь не управились бы.

* * *

О печатной памятке для снайпера я подумал ещё с вечера, как только узнал про отъезд. Курс оставался без меня, а всё, что я знал, было в голове да в разрозненных записях. Надо было привести их в порядок. Завтра такой возможности могло и не представиться.

Ту ночь я просидел над листами, сводя записи в короткую памятку. Назвал просто: «Памятка стрелку-снайперу РККА». Накарябал, стараясь писать почётче, этаким полупечатным стилем, пять страниц самого главного: наблюдение, позиция, ложная позиция, работа в паре, выстрел, смена места, уход за винтовкой и порядок учёта. В конце крупно приписал: без крайней нужды на одиночную охоту не выходить.

Рано утром писарь набил памятку на раздолбанной пишущей машинке в три закладки под копирку. Нижние экземпляры выходили бледнее, но ничего, прочесть можно. Гришка заглянул через плечо:

— Кому бледный достанется, тот хуже стрелял.

Готовые листы прошили ниткой.

Добрынин прочёл памятку до конца, вернулся к первой странице, внимательно перечитал снова. По его лицу я видел, что опытному учителю нравится.

— Это в политотдел надо, — сказал он, наконец. — Отпечатать по-человечески, типографским способом размножить да раздать по полкам.

— Для полноценного наставления маловато, — сказал я. — Ни работы по движущейся цели, ни контрснайперской охоты. И о дальнем выстреле только в общих чертах.

— Пускай для настоящей методички этого мало, а для бойца, которого завтра в развалины пошлют, в самый раз. Допишешь потом, не торопясь. Эти пять страниц нужны прямо сейчас, после первого боя, может, для многих поздно уже будет.

Сказав так, один экземпляр он тут же убрал в полевую сумку, чтобы всё-таки передать в политотдел.

* * *

К девяти утра для освидетельствования собралась целая военно-врачебная комиссия: военврач третьего ранга Сомов, ещё один медик постарше и командир медсанбата, за председателя.

Но те числились номинально, фактически занимался с нами только Сомов. Он заставил раздеться до трусов, долго мял пальцами вокруг зарубцевавшейся раны, проверил, свободно ли гнётся нога, послушал сердце, проверил давление.

— Ещё бы вас подержать недельку, — то и дело хмурился он.

— А приказ?

— Приказ, даже из самого главного штаба, рану не заживляет. — Он надавил ещё раз, я не поморщился, хотя отдалось до самого колена. — Ладно. Рана закрыта, воспаления нет. К строевой годен. Повязку не отменяю, бинтовать ежедневно, ногу без нужды не мочить. Будьте ответственны, товарищ боец. Загноится или начнёт болью пульсировать — сразу к врачу, героя из себя не строить.

— Понял.

Гришку я ждал с опаской. Костылём он не пользовался уже пару дней, разве что придерживался за стену, когда нога уставала к вечеру. И в просторную выгородку теперь вошёл, конечно, без костыля и старался ступать ровно, будто Сомов не видел его до этого каждый день.

— А костыль где? — спросил Сомов.

— Обхожусь, товарищ военврач.

Сомов велел ему пройти по хате, повернуться, присесть и встать, постоять на раненой ноге. Гришка прошёл, ни разу не качнулся и опоры не искал. И я увидел, как он набирает воздуху, чтобы соврать, что боли нет вовсе.

— Врачу не врать, Григорий, — сказал я.

Гришка зыркнул на меня так, будто я его предал.

— Нога побаливает малясь… — выдавил он. — Но стоит твёрдо, товарищ военврач.

— Мне надо знать, сможете ли вы сами уйти, если что, а не поволокут ли вас товарищи под огнём, — сказал Сомов и проверил ещё раз: температуры нет, отёка нет, рана на руке полностью закрылась, на ноге все в порядке.

Сомов удалился, сказав, что комиссия должна посовещаться, а после вернулся и сообщил, что оба годны к строевой. Передал подписанное заключение Савину, а мне сказал тихо, чтоб Гришка не слышал:

— Сотников, усилится хромота у Демидова — сразу снимете его с задания и доложите тому, кому вас подчинят. И не давайте ему скрывать боль из упрямства. Уговор?

— Уговор.

Алию комиссия почти не смотрела.

— К военной службе годна, — сказал Сомов. — По нашей части препятствий нет.

Девушка искренне улыбалась, будто радовалась неожиданно свалившемуся счастью. А я подумал: «Вот как наши люди воспринимают отправку на войну, на фронт. Не могут выжидать, хотят бить врага. Нет в мире больше таких людей».

Днём перед хатой собрался небольшой строй: мои курсанты, Добрынин, командир медсанбата, Савин. Тётя Глаша стояла чуть дальше у кухни, скрестив руки, и делала вид, что у нее какие-то дела здесь же.

Про мою командировку Савин перед строем читать не стал, приказ был не для чужих ушей. А вот про Алию объявили при всех, и это не только было можно, а и нужно.

— Добровольца Валиеву Алию Фаритовну в ряды Красной армии, включить в списки полка, присвоить воинское звание красноармеец назначить на должность снайпера, — читал Савин.

Он опустил лист.

— Красноармеец Валиева!

Алия ответила с запинкой, не сразу поверив, что это теперь про неё:

— Я!

— Выйти из строя.

Присягу принимали тут же. Алие на время дали одну из наших учебных винтовок. Она произнесла текст присяги звонко, только один раз сбилась, зарумянилась, начала фразу снова и договорила до конца. Потом расписалась в строке против своей фамилии. Отметку о присяге внесли в её красноармейскую книжку.

Тётя Глаша у кухни тщательно вытерла ладони о фартук, хотя руки и так были сухие и чистые.

Алие выдали красноармейскую книжку, продовольственный и вещевой аттестаты, а потом подобрали обмундирование: гимнастёрку, шаровары, ремень, ватник, шапку и сапоги. Октябрь стоял холодный, в одной гимнастёрке уже не походишь. Всё оказалось великовато, но сносно.

Гришка покосился и шепнул:

— Гляди ж ты… Вчера кашу мне разливала, сегодня боец.

Алия все же услышала, глянула на него и промолчала. Но подбородок задрала чуть выше.

Сопроводительные документы и суточный паёк нам выдали в медсанбате.

А перед самым нашим отъездом я попрощался с ребятами-курсантами. Курс собрался стайкой у нашей палатки.

— Товарищи, — обвел я всех взглядом. — Мы с вами много дней работали, и работали не зря. Только за неделю-другую асом-снайпером не станешь, это ремесло долгое, его война до конца преподаёт. Вы научились главному: наблюдать, выбирать позицию, не спешить с первым выстрелом и помнить, что рядом обязательно должен быть товарищ. Это доброе начало. Вернётесь в части — доложите командиру, покажите карточку с настрелами, просите поставить вас в пару к опытному стрелку: в паре и доучитесь. Без нужды в одиночку не выходите. А заставят обстоятельства — держитесь порядка, который отрабатывали здесь: сперва наблюдение, потом позиция и путь отхода, а только затем выстрел.

Карточки я попросил Добрынина заверить подписью и печатью медсанбата, чтоб в частях их приняли за документ, а не за писульку. Потом стал раздавать те самые синеватые от копирки памятки. Тимофею сказал тень от винтовки не выставлять, левше — руку правую приучать к затвору, сразу, как подживет, но без спешки. Остальным повторил то, что твердил на каждом занятии: не спешить и никогда не считать развалины пустыми только потому, что никого там не видишь.

Перед отправкой тётя Глаша зазвала нас троих на кухню и сунула каждому по свёртку: сухарь, печёная картофелина, а в бумажке щепоть соли.

Мне отдельно сунула чистые портянки.

— Портянки-то меняй, слышишь? Береги ноги, собьёшь — и никакой из тебя вояка.

Алие поправила шапку, спрятала под неё выбившуюся прядь.

— Ох, дочка… Не лезь первой только затем, чтоб храбрость свою показать. Тебе еще рожать деток.

— Не полезу без дела, — заверила Алия.

— Вот и умница.

Гришке сунула лишний сухарь:

— На-ка… снайпер, ты самый тощий. Кожа да кости.

— Я моряк, — подмигнул он. — У нас обтекаемость такая. И фрицу в худого сложнее попасть. Ха!

Она хмыкнула и вдруг коротко обняла его, обхватила по-матерински так, что Гришка от неожиданности крякнул. Меня обнимать не стала, только поправила ворот.

— Тебя не обниму, ещё зазнаешься. — И тихо, одному мне добавила: — Береги себя и их, Алёшка. Слышишь?..

И тут же отвернулась, спешно утирая лицо рукавом:

— Ну, что встали? Идите уже, у меня работы невпроворот…

Добрынин уже перед машиной вручил мне чистый блокнот и половинку карандаша:

— На новом месте приглядывайся: что немец придумал, как наши работают. Что подметишь дельного — записывай сразу. Вот как те пункты, что утром смотрели. И памятку будет чем дополнить, и другим передать. По памяти потом все, что заметил, не восстановишь, проверено, как бывший учитель тебе говорю.

За нами приехала попутная полуторка, шедшая с армейским грузом к переправе. В кузове уже лежали ящики с патронами, мешки сухарей, тюки перевязочного материала, катушки полевого кабеля. Гришка пошёл к машине, чуть прихрамывая, и у заднего борта подтянулся за доску обычным движением, будто и не было никакого ранения. Сомов окликнул из окна:

— Демидов! Нога начнёт сдавать — сразу докладывай Сотникову. Ему я уже сказал, так что гляди.

— Вас послушаю, доктор, — вдруг серьёзно, с благодарностью ответил тот. — Заживёт нога!

Грузовик тронулся, и я долго ещё смотрел, как остаётся позади медсанбат: целый кусок жизни оставался там, среди выгоревших под степным солнцем армейских палаток.