Из боевой характеристики

на командующего 62 армией Генерал-лейтенанта

ЧУЙКОВА Василия Ивановича

Войска 62 Армии под командованием Генерал-лейтенанта ЧУЙКОВА ведут упорные, беспрерывные тяжелые бои за Сталинград.

Боевые действия частей армии отличаются особым упорством и выдержкой, не смотря на численное превосходство противника в живой силе, танках и авиации.

Оперативно тактическое руководство войсками осуществляет умело и грамотно.

За период боев в районе города Сталинграда части 62 армии нанесли противнику большие потери в живой силе и технике. Только за сентябрь м-ц с.г. уничтожено до 20 тыс. немецких солдат и офицеров…

* * *

Автоматчик проводил нас до самой землянки командного пункта, которая была врыта в береговую кручу, судя по всему, недавно: в глаза бросались свежие подпорки из бревен и досок, а под ногами похрустывали щепки. Снаружи стоял часовой с винтовкой, он посмотрел на нас бдительно и недоверчиво. Сопровождающий остановился и кивнул:

— Ожидайте, товарищи.

И нырнул за брезент полога. Через некоторое время появился.

— Оружие оставьте, — сказал он. — Караульный присмотрит, — кивнул на часового. — И проходите, товарищ командующий армией ждёт.

До последнего мне не верилось, что я лично встречусь с легендарным генералом Чуйковым, что он не переложит на своих подчинённых встречу со снайперской группой, поручив постановку им задач. Однако я ещё по той жизни, когда занимался исторической реконструкцией и читал мемуары о Великой Отечественной войне, знал, что Чуйков нередко сам непосредственно отдавал приказы личному составу. Этим он выгодно и отличался от своих коллег высшего командного состава. Этот генерал не отсиживался за вертикалью штабов, а сам говорил с бойцами: вызывал к себе снайперов, разведчиков, бронебойщиков, сам расспрашивал и сам ставил задачи. Здесь, в Сталинграде, простые бойцы его за это очень уважали.

Мы вошли всей группой, втроем. В блиндаже было просторно и тепло от самодельной печурки. Нас встретил плотный генерал с широким скуластым лицом и жёсткой шапкой волос. Кисти обеих рук у него обмотаны свежими бинтами, отчего издалека казалось, что он в белых перчатках. Я даже вспомнил, что недруги наговаривали на Чуйкова, что он якобы как белогвардейский офицер рисуется, ходит в белых перчаточках, когда на газетных снимках видели его руки. На самом деле, конечно, дело было не в этом, и теперь я только молча, внутренне, поразился, осознавая, что я знал о Чуйкове больше других. Управлять армией, защищающей Сталинград ценой жизни — дело непростое. У Чуйкова в Сталинграде на нервной почве развивалась экзема, вот врачи и бинтовали ему пальцы, чтобы в лопающиеся пузырьки не попадала пыль, нагнаивая кожу.

Рядом с генералом стояли его заместители. Честно говоря, их фамилий я не помнил.

Я доложил, как положено. Чуйков осмотрел, не торопясь, по очереди: меня, Гришку и Алию, а потом кивнул:

— Значит, вот ты какой, Сотников, молодой совсем. Кто надоумил курсы снайперские организовать?

— Никто, товарищ командующий. Само собой вышло: раненых много, а хорошо стрелять умеют единицы.

— Сам собой только сорняк растёт, — проговорил он, а потом спросил без перехода: — Вот, что Сотников… Ты в атаку ходил?

— Бывало.

— Видал, как батальон в атаку идёт?

— Видал, товарищ командующий, — негромким, но очень ровным голосом отвечал я.

— И что скажешь? — он пристально смотрел на меня, а я знал, что Василий Иванович частенько вел подобные беседы с простыми бойцами, чтобы знать, чем живёт, чем дышит подчиненный личный состав, верна ли его генеральская тактика, и, главное, что можно ещё сделать, чтобы добиться успеха совместными усилиями.

Вопрос был простой, а отвечать правду на него теперь нужно было очень осторожно, и не только из уважения к командующему: раскрываться было небезопасно, все же я обладаю обширными послезнаниями. Можно было ответить, как ожидали от меня: дерутся наши бойцы геройски, товарищ командующий. И это была бы правда. А можно было сказать то, что я знал из другой жизни, из оценки и выводов историков, которые ещё только напишут по следам вот таких атак. И такая информация сейчас очень могла бы помочь Сталинграду.

А могла сильно подставить меня, и если попадётся кто более ретивый, чем тот особист Лобанов… А, была не была!

— Можно прямо скажу, товарищ генерал-лейтенант? Как есть…

— Криво мне и без тебя наговорят. Давай.

— Мы ходим в атаку толпой, — сказал я. — Дивизии дают полосу в километр, и она строится в затылок самой себе: два полка впереди, один сзади, в полках батальоны тоже друг другу в затылок, и так до взвода. Получается, что примерно восемь рот дерутся, а девятнадцать стоят сзади: стрелять им некуда, а немецкие мины и бомбы косят их, как литовка траву. Люди бесполезно гибнут, не сделав ни единого выстрела. Задние жмутся к передним, ряды перемешиваются, и вместо боевого порядка получается толпа, которой уже никто в отдельности не управляет. А надо всех в один эшелон, цепью, боец от бойца шесть-восемь шагов, пулемёты и миномёты в интервалы и на фланги. И полосу дивизии давать не километр, а километра три-четыре, чтоб огневые удары наносились по своим секторам. Если получиться надо попробовать, чтобы пехота шла в атаку за огневым валом.

Чуйков не перебивал. Только пальцы его медленно сжались на краю карты.

— Дельное замечание… Видел я это, — тяжело сказал он. — В июле, на Дону, насмотрелся. Дальше.

— Дальше — командиры. Взводный по уставу бежит впереди цепи. Первая же очередь его и снимает, потому что немецкий пулемётчик не дурак и видит, кто машет рукой. Взвод сразу остается слепым. А командир ведь не запевала, его дело видеть бой: свою цепь, соседей, куда легли пулемёты. Его место должно быть за цепью, откуда видно всё. Сохранил командира — сохранил управление. Убили командира в первую минуту — можно сказать, половину боя проиграли. Толпа редко побеждает.

Я внимательно смотрел в его темные с прозеленью глаза, будто из-под козырька зорко глядевшие из-под крупных бровей. Не многовато сказал? Поймёт? Примет?

— Да… И тут ты прав… У меня взводные живут неделю всего, — глухо сказал Чуйков. — Дальше.

— А ещё — залп, товарищ командующий. Из уставов выкинули команду «пли», и пехота либо молчит, либо жжёт патроны вразнобой и без толку. А залп — это сила. Залп на близком расстоянии по скученной цепи косит лучше пулемёта. По низко летящему самолёту — взводом, залпом: глядишь, и собьем. И дисциплина должна быть на уровне: рота, которая умеет по команде дать прицельный залп, и в панику не впадет, по команде остановится, не побежит. Командир одним словом собирает её в кулак, как бы цементирует.

— Пли, — повторил Чуйков. — Отцы и деды наши так стреляли.

— И, если разрешаете, ещё последнее. Вся тяжесть боя лежит на роте и батальоне, а миномёты — в дивизии, пушки в полку. Ротный видит цель перед собой, а достать её нечем: своего огня у роты нет. Я бы предложил, отдать, так сказать, огонь «вниз». Роте свои три «полтинника», батальону восемьдесят вторые миномёты да пару сорокапяток, полку сто двадцатые. Пехота без огня обречена на слабость, сколько бы геройства в ней ни было.

Я замолчал. В блиндаже стало тихо, только стрекотал телефон да скрёб о листки карандаш адъютанта, что сидел в углу.

— Вот ведь… Об этом и я думал, — сказал наконец Чуйков. — Который месяц размышлял, но как-то кусками. А ты вон как: сложил всё вместе, будто с полки снял. — Тяжёлый взгляд его не смягчился, видимо, генерал всегда был в одной поре. — Это ты всё про степь рассказал, товарищ ефрейтор, про чистое поле. А у меня сейчас город.

— В городе — тем более, товарищ командующий. В городе цепь не живёт вовсе. Тут эффективно воюет малая штурмовая группа: пять-шесть человек, небольшой запас гранат, автомат хотя бы у двоих. Гранату в окно, самим следом, дом брать не сразу, а по этажам, а когда взял — тут же садись в оборону, потому что немец обязательно придёт возвращать позицию. Но вы это уже и сами знаете. Были от вас указания, воевать малыми ударными группами.

— Малые группы… — Чуйков прищурился. — Да…. Так лучше, уже меняем тактику, — он побарабанил забинтованными пальцами по столу. — А вот про эшелонированное построение, про залп и про миномёты «вниз» — дельно сказал. — И повернулся к углу, где сидел адъютант: — Записал?

Тот мигом вскинулся.

— Не успел, товарищ генерал-лейтенант.

— Плохо.

— Запомнил, товарищ командующий…

— Запомнил он… Пиши давай.

Чуйков снова повернулся к нам.

— Теперь слушай задачу.

Забинтованный палец лёг на карту.

— Обстановка такая. Тракторный мы потеряли, немец вышел к Волге и жмёт с севера. У заводов «Баррикады» и «Красного Октября» стоим и дальше стоять будем. Но вот тут, в овраге между заводами, засели немецкие снайперы. Работают парой, а может, и не одной. Бьют наших связных и наблюдателей, сапёров к линии не подпускают. Днём вообще через горловину не пройти. Участок слепнет и глохнет. Пойдёте туда. Поступите в распоряжение командира полка, что держит стык у оврага. Задача одна: найти и ликвидировать немецких снайперов. Сроку не ставлю, такую работу по часам не делают. Но помни, что каждый день их охоты стоит мне людей. Советских бойцов, — он помолчал. — И себя береги, Сотников, и людей своих. Мне нужен живой снайпер, а не очередная фамилия в донесении о потерях.

— Есть найти и ликвидировать, — коротко ответил я.

— Вопросы?

— Один. Что о них известно?

— Места, время, направления выстрелов — всё у командира полка, разберёшься на месте, на то ты и снайпер. — Чуйков глянул на часы. — Скоро рассвет. Завтра отдыхать. Выход следующим вечером, как совсем стемнеет.

— Ясно.

Чуйков повернулся к адъютанту:

— Определи их пока к сапёрам в землянку. Пусть потеснятся и накормят.

— Есть, — отозвался адъютант.

— Иди, Сотников, — сказал Чуйков уже снова склонившись над картой. — И помни, что я сказал: лучший снайпер — это тот, который остался живым.

* * *

После трудного пути отсыпались мы до полудня, а под вечер в землянке у сапёров стало людно и тепло.

Землянка была обустроена метрах в трёхстах от командного пункта, в той же береговой круче. Отделение сапёров, которое крепило наши позиции, обжилось по-хозяйски, соорудили печку и нары вдоль стен. Старшим у них был пожилой сержант, которого все звали Митричем — неторопливый мужик с густыми, слегка подпалеными усами и руками в старых шрамах.

Первым делом я оценил печку. Сапёры смастерили её из железной бочки, и дымоход вывели в сторону: прокопали канавку, уложили в неё колена из листового железа и обломков труб, присыпали землёй и вывели дым под развалины, метров за двадцать от жилища. Дым там расползался по низу, между камнями, и сверху его было не видно.

— Грамотно, — сказал я.

— Печка у нас не первая, — степенно отозвался Митрич. — С прежнего места кочует, так что наука совсем не новая. Приходится изворачиваться, дымок для немца — первое приглашение к обстрелу.

На печке доходил котёл с варевом, и пахло из него так, что Гришка то и дело сглатывал слюнки.

— Это что ж у вас, товарищи сапёры?

— Уха, — сказал Митрич. — Из осетринки.

— Ого!

— Волга рядом, моряк. Осётр в ней пока не перевёлся, даром что война.

Рыбу, как выяснилось, добывали своим, сапёрным способом. Молодой боец с готовностью объяснил весь «рецепт» рыбалки: шашка тола в двести граммов, капсюль-детонатор да кусок бикфордова шнура.

— Шнур, он и под водой горит, на то и бикфордов, — рассказывал он. — Булькнул, обождал, а после только собирай, что кверху брюхом всплыло. А после хорошей бомбёжки и шашки не надо: немец за нас отглушит, а мы подбираем.

— Перевод боеприпасов, — авторитетно сказал Гришка. — Тол на рыбу.

— А ты не ешь, — миролюбиво согласился Митрич. — Тебе, что ль, ушицы не наливать?

— Я такого не говорил, — быстро сказал Гришка.

Расселись у печки. Алие сапёры без сговора устроили лучшее место, у самого тепла: один подвинулся, другой подстелил на нары плащ-палатку, а молодой, что рассказывал про шашки, налил ей первой и выбрал в котле кусок пожирнее. Саперы поглядывали на девушку, и каждый норовил ей угодить.

Гришка вдруг не выдержал.

— Товарищи сапёры, — сказал он, отставив кружку. — Это боец. Красноармеец Валиева. Снайпер, между прочим, а не барышня для ваших ухаживаний.

— Тю… Какие ухаживания? — подмигнул молодой. — Уха у нас добрая!.. Такой раньше и не пробовали, небось…

— Знаю я вашу уху, — бурчал потихоньку Демидов.

— А сам-то, морячок, — Митрич усмехнулся в усы, — второй кусок ей в котелок с чего подкладываешь?

Алия ничего на это не сказала. Только уткнулась в кружку с чаем, но ее улыбку мы все разглядели.

Уха была царская, горячая и с дымком. Ели с аппетитом, молча, и на короткое время война отодвинулась за землянку, в темноту, где изредка бухало и стучало.

Алия поблагодарила за ужин, один из бойцов что-то напевал, девушка подпела вполголоса под настроение. И вышло у нее очень мелодично.

Потом Митрич отставил котелок, огладил усы и вдруг сказал:

— Дочка. А спела бы ты нам чего сама. Голос у тебя, слыхать по разговору, должон хороший быть.

Алия смутилась, глянула на меня, будто спрашивая разрешения. Я пожал плечами, мол, дело твое. Но я и сам бы послушал песни. Музыкант я или кто…

Она помолчала, собираясь, опустила глаза и запела на своем языке. Мелодия была протяжная, и казалось, будто ей тысяча лет.

В землянке стало совсем тихо. Молодой сапёр замер с кружкой на весу, боясь пошевелиться. Митрич глядел на печку, и красные отсветы ходили по его лицу. Гришка сначала таращился на Алию так, будто впервые её увидел, потом опустил глаза и слушал уже не поднимая взгляда.

Она пела негромко, будто бы для себя, но песня лилась, что заслушаешься. Никто не понимал слов, но всем явно очень нравилось.

Едва песня кончилась, выждав только секунду для верности, все захлопали. Митрич крякнул и полез за кисетом:

— Твоя песня?

— Это Тукай, — негромко сказала Алия, будто извиняясь. — Поэт наш.

— Хороший поэт, — сказал Митрич. — Душевный.

* * *

— Наконец-то я снова тебя вижу, друг мой! — Полковник Курт фон Лангенау поднялся из-за стола навстречу гостю. — Я уже начал думать, что-то случилось, Генрих. Почему так долго?

— Все по плану, Курт, — отозвался оберст-лейтенант Рейнгардт и пожал протянутую руку. — Я готовил свою группу в условиях, приближенным к боевым.

За окном, наглухо занавешенным по приказу самого же Лангенау, стоял серый октябрьский день, и в кабинете горела лампа под зелёным абажуром, уцелевшим бог весть из какой русской конторы. Даже сквозь плотную ткань и стекло в комнату сочился запах города: гарь и мазут.

— Рассказывай, старина. Как прошла подготовка?

— Городской этап успешно закончен. Тренировали, в основном, маскировку, отходы и наблюдение со сменой позиций, если тебе о чем-то это говорят такие снайперские уловки. Стрелять без необходимости я запретил.

— И всё же стреляли? Я уже знаю.

— Один раз. Ликвидирован русский партизан.

Лангенау приподнял аккуратно подстриженную бровь:

— Что? Партизаны? Здесь, в Сталинграде?

— Наш фронт дырявый, Курт. Небольшую группу несложно забросить через степь или даже, скажем, ночью с самолета.

Говорил он ровно, словно речь шла о партии в шахматы.

— Кто отличился?

— Ефрейтор Хайнц Мозер.

— А, да-да… Который спортсмен-стрелок. Похвально… Это его первый живой трофей?

— Да.

— И как он?

— Он солдат. Его профессия убивать, — отчеканил Рейнгардт.

— Ты совсем не печешься о моральном духе своих подопечных?

— Я их готовлю по-своему…

Где-то за стеной тяжело ударила русская батарея — с того берега. В раме звякнуло треснутое стекло, с потолка посыпалась пыль. Лангенау, не прерывая движения, взял шкатулку с полки и продолжал, будто ничего не случилось, однако сказал:

— Ничего, Генрих. Это агония русских. Штаб армии обещает пополнение, фюрер публично заявил, что города скоро не будет. Ещё немного, и сбросим русских в Волгу. У них осталась узкая полоса у самой воды. Да и та вся рваная. На днях наша армия прорвалась к Волге.

Рейнгардт не изменил позы и голоса, только взгляд будто бы стал ещё более острым, проникающим сквозь стены, сквозь многие метры пространства.

— Эта полоса уже больше месяца держится, Курт. Я бы не надеялся на скорый исход.

Лангенау едва заметно поморщился.

— Ты всегда был слишком прагматичен, Генрих.

— Поэтому я и выжил.

— Садись, прагматик. Беседа двух офицеров великой империи не терпит напряжения.

Они уселись в кресла друг против друга, у низкого столика. Лангенау откинул крышку шкатулки и развернул её к гостю.

— Угощайся. Кубинские сигары берёг для особого случая, а случая всё нет, так что таковым признаю твое появление здесь.

— Благодарю, но я пока воздержусь.

— Ты же не бросил?

— До возвращения, считай, что бросил. Сигары дают стойкий запах, он остаётся в волосах и на одежде, Курт.

Взгляд Лангенау странно, коротко блеснул.

— Мы не на передовой.

— Я буду там через несколько часов. Сегодня ночью выхожу со своей группой.

— Упрямец, я тебе в который раз говорю, ты целый оберст-лейтенант, тебе незачем самому ползать на брюхе в поисках русского снайпера. — Лангенау покачал головой. — и потом… ты уже не в том возрасте, старина…

— Ты сомневаешься во мне, Курт?

— Ни в коем случае. Я все еще верю, что ты один из лучших стрелков.

— Можно и без «всё ещё», — сухо поправил Рейнгардт.

— Хорошо: лучший. Тем более странно. «Лучший» будет ползать и мёрзнуть в развалинах. Это всего лишь русский стрелок, Генрих. Очень удачливый, согласен. Очень меткий, согласен. Но один. У тебя же команда. Дай им проявить себя.

— Нет… — Рейнгардт смотрел мимо друга, на занавешенное окно, будто сквозь плотную ткань видел город. — А возможно, работать он будет уже не один. И, возможно, он уже знает, что мы прибыли.

— Знает⁈ — Лангенау даже привстал. — Ну, тут ты, прости, перегнул. Ты переоцениваешь оперативные возможности русских. Да, разведка у них работает, я первый это признаю. Но не здесь. Здесь всё перемешано: развалины, рваная оборона, ничейные кварталы, и обстановка меняется каждый день. В таком хаосе способны были творить только древние боги, здесь агентурную сеть не создашь.

— И всё же я склонен думать, что Призрак о нас знает. — Рейнгардт проговорил это ровно. — И это, пожалуй, даже к лучшему.

— К лучшему? Чем же?

— Тем, что, когда он умрёт от одной из наших пуль, всё будет отнюдь не случайно. Он будет знать, кто его убил.

Рейнгардт улыбнулся. Лангенау отвёл глаза. Эту улыбку не любили ещё в кадетском корпусе, как не любили и самого Рейнгардта, до тех пор, пока не требовался человек для работы, которую остальные считали невозможной.

Разговор свернул на пустяки, как обычно и сворачивает он у старых приятелей. Вспомнили корпус, общего знакомого интенданта да довоенную охоту в Роминтенской пуще, куда их, двух молодых лейтенантов, однажды пригласил старый генерал Отто фон Белов. Рейнгардт слушал, кивал и дважды, не замечая того сам, принимался растирать правую кисть: под сталинградскими ветрами старый перелом давал о себе знать. Потом он поднялся.

— Всё, Курт. Мне нужно поспать хотя бы пару часов. Ночь будет длинной.

— Удачной охоты, Генрих.

Снайпер вышел из кабинета и едва не столкнулся с караульным.

Пост охраны размещался у лестничного пролёта, в конце коридора: оттуда просматривался и сам коридор, и лестница. Рейнгардт видел часового, когда шёл сюда. Солдат же стоял у самой двери кабинета, почти вплотную к филёнке. Длинный, с худой шеей, нелепо торчащей из воротника, он отпрянул и вытянулся так резко, что винтовка стукнула о плечо.

«В таком хаосе агентурную сеть не создашь», — некстати вспомнилось Рейнгардту.

— Прошу прощения, господин оберст-лейтенант! — вытянулся рядовой. — Я не ожидал, что дверь откроется.

— Ваш пост у лестницы, рядовой. Кто приказал перейти сюда?

— Никто, господин оберст-лейтенант. Я прохаживался. У меня недавнее ранение, тело затекает, вот я и…

Рейнгардт опустил взгляд. Пыль на затоптанном дощатом полу была растоптана в одном месте, у самой двери, плотным пятном.

— Прохаживались, — повторил он. — На одном месте.

Солдат молчал. Кадык дёрнулся на худой шее. Что-то в этом длинном лице с рыжеватой щетиной царапнуло память Рейнгардта.

— Постой-ка… — Рейнгардт прищурился. — Ты тот самый растяпа, что разбил прицел моему стрелку.

— Это вышло случайно, господин оберст-лейтенант! Я оступился. Хайнц подтвердит, то есть ефрейтор Мозер… просто мы с ним ещё со школы знакомы. Как было не поговорить…

— Фамилия.

— Фогель… Рядовой Фогель.

Рейнгардт перебирал в памяти недолго.

— Фогель… — повторил он медленно. — Вот как… Это вы обвинили в рапорте унтер-офицера Крауса в том, что он намеренно выставил вас под огнём русского снайпера.

— Но так и было, господин оберст-лейтенант! Я чудом жив остался…

Разбитый прицел. Рапорт на одного из лучших стрелков Шестой армии. — Рейнгардт задумался. И заметил, как от его задумчивости рядовой бледнел на глазах.

— А теперь вы стоите у этой двери. Подслушивали?

— Я ничего не слышал, господин оберст-лейтенант! — Голос у солдата чуть дрогнул.

На какой-то момент стало очень тихо. Правая рука солдата медленно поползла к ремню винтовки.

— Руку, — сказал Рейнгардт, не повышая голоса.

Рука замерла и опустилась.

— За мной, Фогель.

— Господин оберст-лейтенант, мой пост…

— Вас сменят.

Рейнгардт отворил дверь кабинета, из которой вышел минуту назад.

— Курт. Прикажи сменить часового. Этот мне понадобится. Я хочу кое-что проверить.

Улыбка, никогда не красившая его лица, снова чуть искривила губы. Фогель вздрогнул.

КОНЕЦ 4-го тома.

Друзья! Пишите отзывы. А продолжение уже вышло.

ЧИТАЙТЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ ПО ССЫЛКЕ: https://author.today/reader/632556