Происшествие с ликвидацией и задержанием дезертиров, естественно, не осталось незамеченным. Особист приехал после обеда, на потрёпанной и посечённой осколками, серой от пыли «эмке». Машина перевалилась через глубокую колею и встала у крайней хаты, где размещались штаб и канцелярия медсанбата.

Первым выбрался невысокий сухощавый человек в шинели с командирским планшетом и кобурой для пистолета ТТ на ремне. Следом, из-за руля, вылез шофёр, а с заднего сиденья ещё один — сержант внутренних войск НКВД с ППШ на плече.

Сухощавый оправил шинель, оглядел кухню, палатки, часового у въезда, задержал взгляд на дыме над котлами и окликнул выглянувшего писаря. А второй, с ППШ, сразу прошёл к палаткам, где помещались выздоравливающие: ему, как вскоре выяснилось, поручено было отдельно принять объяснения у свидетелей.

Не прошло и получаса, как по всему медсанбату уже говорили, что «за снайпером нашим приехал особый отдел». И первым меня, конечно, нашёл Гришка, ковылявший так быстро, насколько позволяла раненая нога.

— Алексей, там это… из органов. За тобой! — выпалил он, и глаза у него стали круглые, как говорится, «по пять копеек»… — Так мы что, мы все скажем, как было, всем курсом, я и бумагу могу, коллективную!

За ним подтянулись остальные: Тимоха молчал, но встал так, будто уже собрался идти со мной, а Алия сказала, что её один из приезжих уже вызывал и всё записал, а она говорила, как было, но если надо, то…

Поправив платок, она нервно охватила пальцами запястье. Там, насколько я мог видеть, не было синяков или царапин — просто, видно, девушке всё ещё чудились железные пальцы того бандита, что пытался её уволочь.

— Нет, — осадил я всех. — Никто никуда не лезет и никаких коллективных бумаг… особый отдел не враг нам, товарищи… а если позовут — скажете правду, как всё произошло. Ясно?

— Ясно, — нестройно отозвались курсанты.

Хоть я и говорил твёрдо, а внутри было немного нехорошо. Потому что про разъезд-то я расскажу, как есть и бояться там нечего — прищучили дезертиров, которые стали бандитами… вот только проверять будут не один разъезд, а в моих действиях слишком много того, чего вчерашний десятиклассник ни знать, ни уметь не должен.

И если этот сухощавый приехал копать, то начнёт он именно с этого.

Но и не таиться же мне? Я шагнул к выходу — и у самых дверей меня перехватил Добрынин, оглядел, зачем-то одёрнул на мне ватник.

— Всё, что мог, я написал, и командир медсанбата тоже дал тебе характеристику. Дальше сам, Алексей.

— Сам — это я умею, — улыбнулся я. — Вы же меня знаете.

— Знаю… оттого и волнуюсь чутка.

Он хотел добавить что-то ободряющее, но не нашёл слов и просто кивнул.

В передней комнате писарь щёлкал костяшками счётов, а у полевого коммутатора вполголоса бубнила телефонистка, настойчиво вызывая кого-то. На стене висела карта путей эвакуации раненых, вместо сейфа у печки стоял окованный железом ящик для документов. Я прошёл во внутреннюю комнату, бывшую хозяйскую горницу, которую командир медсанбата на время уступил приезжему.

Особист сидел за столом, застеленным медицинской клеёнкой. Лампа не горела, хотя в горнице и среди бела дня стоял полумрак. На столе исходила паром железная кружка, рядом лежал раскрытый планшет, а перед ним папка с бумагами, разложенными по нескольким стопочкам, и с одного взгляда становилось ясно, что к разговору он готовился загодя, обстоятельно. Отдельно, чуть сбоку, лежала красноармейская книжка с запёкшимся тёмным пятном на обложке.

Я вошёл и доложил:

— Товарищ капитан, ефрейтор Сотников явился.

— Присаживайтесь. — Он кивнул на табурет и смотрел буднично, будто разговор был для него самым рядовым. — Нога у вас раненая, а вторая не казённая, чтоб на ней зазря стоять. Лейтенант государственной безопасности Лобанов, старший оперуполномоченный Особого отдела НКВД шестьдесят второй армии. Проверю обстоятельства, Сотников, да с вас возьму объяснение, а сойдётся оно с тем, что у людей записано — на том и разойдёмся.

— Понятно, — отозвался я.

А про себя подумал, что сейчас он представился мне истинным званием. Лейтенант госбезопасности на два порядка выше общевойскового лейтенанта, соответствует капитану. У особистов два звания: присвоенное госбезопасности, и звание прикрытия, то по которому его знали в части, причем обращаться надо было к нему по званию прикрытия, то есть не лейтенант госбезопасности, а товарищ капитан. И форма на нем была не НКВД-шная, а общевойсковая с петлицами капитана.

Он придвинул к себе мою красноармейскую книжку, полистал.

— Фамилия, имя, отчество. Год рождения. Часть. С какого времени на фронте? Образование. Кем были до войны.

— У вас же всё в руках, товарищ капитан.

— В руках… А я хочу от вас услышать. Отвечайте, пожалуйста, на вопросы.

Я стал говорить, и по тому, как он слушал, не записывая, было ясно, что всё это ему и без меня известно, а спрашивает он, чтобы будто бы сверить мои слова с бумагой. На образовании он задержался.

— Десять классов, потом война, работал на фабрике… и вот в сорок втором призвали — и сразу Сталинград. А вот еще… музыкальную школу, гляжу, закончили. — Он поднял на меня светлые внимательные глаза. — И вот буквально через месяц вы уже распоряжаетесь десятком обстрелянных бойцов так, будто не первый год отделением или взводом командуете. Как это вышло, Сотников?

— В Сталинграде быстро учатся, товарищ капитан. Фронт не похож на мирную жизнь, день за месяц идёт, а Сталинград, сдаётся мне, не похож на весь фронт. Тут не захочешь, а научишься, а то ведь сразу помрешь.

— Многих там учили, да не все после этого на снайперских курсах личный состав обучали.

Вот оно. Он нащупывал тот самый пробел в моей биографии, который я ничем не мог заткнуть, и подбирался к нему издалека.

— Наверное, способный оказался, товарищ капитан, к стрелковому делу.

— Ну да ладно, — сказал он, будто отложив это на потом. — К делу. По донесению, на разъезде вы с курсантами ликвидировали пятерых дезертиров. Еще пятерых задержали.

— Все верно.

Он сделал вид, что вопрос был самый обыкновенный.

— Среди курсантов старше вас по званию были?

— Сержантов у меня нет. Старшим на занятии был назначен я, приказ имеется.

— Задерживать вооружённых военнослужащих вам кто поручал?

— Никто. Они нас обкладывали, готовы были устранить, старший велел тащить Валиеву в кузов, а оружие держали наготове. Нам всем приказ один — выжить и Родину защитить. Я дважды потребовал сложить оружие, объявил, что до проверки документов они задержаны.

— А дальше?

— Дальше старший приказал одному из них выстрелить мне в руку, а я предупредил: опущу руку — откроем огонь. Тот начал наводить автомат. Тогда я руку и опустил.

Особист не сводил с меня глаз.

— Вы уверены, что они выстрелили бы первыми?

Вопрос был задан исключительно серьёзно.

— Уверен. А мои люди, да и я сам, не мишени, чтоб на нас чужие намерения проверять.

Сказал я это ровно, однако в каждом слове была твёрдость. Лобанов побарабанил пальцами по столешнице.

— В развалинах у вас сидело двенадцать человек, а пятеро легли с одного залпа, почти враз. Как так вышло, что каждый попал в своего?

— Сектора были распределены заранее, ещё по условиям занятия, и каждый бил только по вооружённому в своём секторе, а уговор был такой: подниму руку — приготовиться, опущу — огонь, чужую цель не брать. Это правило снайпера, а появление этих… вооружённых бандитов совпало с нашим занятием.

— Боевых стволов сколько?

— Пять, у остальных деревянные макеты.

Я сказал это с особым ударением, и Лобанов чуть склонил голову вбок.

— Так.

— Это означает, что если бы залп не решил дело сразу, нас бы попытались устранить.

— Могли взять живыми.

— Могли, а могли дать очередь — в Валиеву и в меня целили. Своей жизнью я рискнуть вправе, а чужой, что мне вверена — нет.

Он замолчал. За окном, в медсанбате, шла своя жизнь: тяжело протопали санитары с носилками, звякнул таз, кто-то глухо застонал, писарь громко потребовал у кого-то фамилию раненого.

— Курите? — вдруг спросил Лобанов.

— Нет.

— И я бросил, спички вот без дела теперь.

Он достал из кармана спичечный коробок и неожиданно швырнул его через стол мне, а я поймал левой рукой, не думая.

— Кто каждому стрелку цель назначил? — тут же, без паузы, спросил он.

— Никто, — ответил я так же без паузы. — Я уже сказал: распределены были сектора, а людей на разъезде тогда ещё не было.

Он протянул руку и взял коробок обратно, покрутил в пальцах.

Дальше он задавал вопросы, вроде бы, незначительные: кто у меня лучший стрелок на курсе, изучал ли я биографии курсантов, по какому принципу их отбирал. Так, ничего особенного, а на любом из этих пустяков можно и дать зацепку. Возможные вопросы я заранее перебрал, промотал в голове наиболее вероятные ответы, и подловить меня было непросто, да и не за что. Так что пока всё шло ровно. Или так мне казалось.

За стеной зазвонил телефон, и через минуту вошёл писарь, положил перед Лобановым запись переговоров. Тот прочёл, отложил её рядом с окровавленной книжкой.

— Я ещё утром запросил комендатуру по номеру машины, вот и ответ, — сказал он. — Вы знали, что они убили водителя той полуторки?

— Да, выяснил потом. Вернее, заподозрил по наличию книжки.

— А путевого сторожа, старика на железнодорожной ветке?

— Нет, — сказал я. — Про старика не знал.

И тогда он рассказал коротко, как эти десятеро прибыли с маршевым пополнением, как сержант ещё в эшелоне обрабатывал остальных: пугал Сталинградом, что пустят всех на пушечное мясо, и обещал увести в степь, чтобы отсидеться, а там и дальше. Как под ночную тревогу они отбились от подразделения и сгинули. Как потом остановили на дороге тыловую полуторку, водителя застрелили на месте, а сопровождающего связали и отвели в балку. Расстреляли его там, и дальше все уже были повязаны общей кровью. Только сопровождающий, как оказалось, выжил: те его сочли мёртвым, а он ночью очнулся, дополз до дороги, остановил машину и дал приметы всей группы.

Лобанов пересказывал мне их путь дальше: потом они свернули к заброшенному разбомбленном хутору. Жителей там давно не было, а оставался один старик, которому бросить коровёнку да нехитрое своё хозяйство гораздо страшнее, чем вдруг оказаться под фашистской бомбой. У деда банда и забрала последнее: муку, солонину, стянули даже ватник и сапоги с него самого. А когда старик заступился за своё немудрёное добро, старший выстрелил ему в спину.

Я слушал и хмурился, но не удивлялся. Это лишь подтверждало мои худшие подозрения насчет дезертиров. Оскотинились, озверели…

— Теперь вам легче свой залп оправдать? — спросил Лобанов, закончив.

Я не торопился отвечать, но и не раздумывал долго. Чуть откинулся на стуле, расслабляя сжатые кулаки, и произнёс:

— Мне и не надо было его оправдывать. Я не сомневался ещё тогда, когда принимал решение. И сейчас готов за него ответить.

Что-то в лице Лобанова, наконец, переменилось. Вот и пальцы перестали стучать по столу, и голос смягчился.

— Правильно, — сказал он тихо. — Иначе я решил бы, что вы задним числом подгоняете себе оправдание.

Он помолчал, потом заговорил, будто сам с собой, устало:

— С первого августа по пятнадцатое октября по нашему фронту задержали больше пятнадцати тысяч человек, а четырнадцать тысяч с лишним вернули в части и на пересыльные. Так что не думайте, Сотников, будто всякий, кто отстал да струсил, уже враг: человек и часть потерять может, и побежать может, и двое суток в ямах просидеть, а после вернуться и в бою встать насмерть, я такое уже видал. — Он постучал пальцем по окровавленной книжке. — А эти другое сделали: шофёра застрелили, за сапоги и ватник убили старика, а потом подняли оружие против своих. Это уже не дезертиры, а вооружённая банда.

— Значит, мы не ошиблись.

— Ошибиться могли, потому я и… приехал.

Договаривал он с каким-то странным напряжением. Тут же за стеной что-то с грохотом упало — то ли железный таз, то ли ведро, хозяйства в госпитале много разного. Резкий металлический лязг ударил по горнице, и Лобанова будто выключили. Веко его затряслось часто-часто, лицо застыло, глаза закатились, и он стал валиться с табурета боком, задев рукой кружку.

Я успел. Рванулся, обойдя стол, подхватил его, не дал приложиться виском об угол печи. Он был как деревянный: спину выгнуло, зубы стиснуло, дыхание со свистом застряло в горле. Руки и ноги задёргались, коротко и часто.

Я опустил его на пол, подложил под голову свёрнутую шинель, повернул набок, чтоб слюна или пена не пошли в дыхательное горло, и придержал, прижимая, чтоб не бился головой. И держал так, считая про себя, потому что важно знать, сколько это длится.

Судороги колотили его с полминуты, потом пошли на убыль, стали реже, слабее. Тело обмякло. Дыхание выровнялось, но всё равно было тяжёлым и хриплым. Он лежал, расслабленный, мокрый, и медленно приходил в себя. Сначала задвигались глаза под веками, потом дрогнули пальцы, потом взгляд поймал потолок, стену и меня.

Он понял всё разом. Схватил взглядом, где лежит, осознал, что я видел. И первое, что мелькнуло в его глазах, было вовсе не облегчение, что цел и голову не расшиб на этот раз. Я уловил тревогу в его взгляде.

Он сел, привалившись к печи, отёр рукавом рот, и несколько секунд мы молчали. За стеной как ни в чём не бывало щёлкали счёты, слышен был голос телефонистки.

— Дверь, — сказал он, наконец, хрипло. — Плотно закрыта была?

— Закрыта.

— Кто-нибудь входил?

— Никто. Мы одни, товарищ Лобанов.

Он перевёл дух. Пальцы у него ещё подрагивали, и он сжал их в кулак, чтоб не было видно.

— Помогите встать.

Я поднял его, усадил на табурет, подал кружку — остывший чай почти не пролился. Он отпил, глядя в стол, собираясь с силами. Потом заговорил:

— Того, что здесь было — вы не видели. Никто не видел. Прошу так считать.

— Ничего и не было.

— Сейчас объясню почему, чтоб вы не думали лишнего.

Он поднял на меня глаза, и в них стояла усталая, застарелая злость, но не на свою беду. Я слушал внимательно.

— Это после контузии. Сперва думал, звон в ушах пройдёт, а оно вон как обернулось. Прихватывает. Нечасто, но прихватывает. — Он помолчал. — Узнают в отделе — комиссуют. Спишут с передовой вчистую, по здоровью, или в лучшем случае в тыл, бумажки перекладывать в какой-нибудь никому ненужной конторе. А я, Сотников, здесь нужен. Я эту работу знаю и делаю честно. Кто, если не я, станет вот так, разбирать, где банда, а где мальчишка перепуганный? Прислать могут такого, что всех под одну гребёнку… Нет. Я отсюда не уйду. Пока сам на ногах стою, пока не вынесут.

Он говорил, и я слушал — и понимал его. Передо мной сидел человек, который держался, напрягая все силы, на своём месте не за паёк, не за власть, а за то, что считал делом своей совести. И недуг свой прятал не из трусости, а чтоб это дело не отняли.

— Я ничего не видел, товарищ капитан, — сказал я.

Он посмотрел на меня внимательно, будто заново теперь узнавал.

— А делали вы всё правильно. — Он кивнул на пол, где только что бился. — Откуда умеете?

— Земляк падучей маялся, — сказал я. — Насмотрелся.

— Земляк, — повторил он и усмехнулся уголком рта, невесело. — У вас, Сотников, что ни ответ, то земляк да Сталинград. Словно все люди вот так… Ну да ладно.

И это «ну да ладно» на сей раз прозвучало иначе. Не как у опера, отложившего вопрос до срока, а как у человека, который решил не копать там, где рыть не стоит, чтоб не подломилось большое здание, да и не хочется.

Он помолчал, потом сам вдруг стал рассказывать:

— Меня послали на тот берег, к заслону заградительного отряда: проверять документы у тех, кого заслон заворачивал с берега. Там миной и накрыло. Командира заслона убило, а немец в этот самый момент полез из оврага. Народу под рукой десятка два, и добрая половина — те самые, кого час назад развернули от воды. Раздал я им винтовки, поставил рядом с собой. Девять человек к утру на ногах осталось. Но проход мы удержали, пока пехота не подошла.

После того, что случилось минуту назад, я верил ему.

— Ну да ладно… Скажите, Сотников… Что вы почувствовали, когда те, на разъезде, упали? — спросил он вдруг, и это был уже будто бы не протокольный вопрос.

Я ответил не сразу, пришлось повспоминать.

— Что мои все живы.

— Радость?

— Скорее, облегчение. Радоваться там было нечему. Для большинства курсантов наверняка чувствовалось всё так, будто бы мы стреляли по своим. Не умом, а, знаете, спинным нервом. Потом уж все, конечно, поняли.

— Ясно… А когда остальные оружие бросили? Не хотелось добить всех?

— Приказал больше не стрелять.

Он кивнул, будто сверил и это с показаниями свидетелей, потом придвинул мне два исписанных листа.

— Вот, почитайте, это ваше объяснение. Если все верно, то напишите: «Мною прочитано, с моих слов записано верно», и подпись поставьте, тут и тут.

Я прочёл. Записано действительно было слово в слово. Замечаний у меня не нашлось, так что я расписался где нужно и вернул листы.

Лобанов убрал их в папку и проговорил:

— В заключении доложу начальнику отдела: огонь открыт при непосредственной угрозе жизни, после того как оставшиеся сложили оружие, стрельба прекращена. Оснований для привлечения ефрейтора Сотникова к ответственности не установлено. Ваше объяснение приобщу к материалам по банде.

— Значит, всё?

— По разъезду — всё. По вашей биографии — вопросы так и остались. Но… если это не запрещено законом и приносит пользу фронту, я готов поверить, что у вас просто проявился в обстоятельствах войны неординарный талант, товарищ Сотников. Кстати думаю, вы вполне бы подошли для нашей службы, подумайте Сотников, немножко подучить вас оперативной работе и будет вам где раскрыть свои таланты.

Я впервые за весь разговор свободно выдохнул. Он застегнул сумку и достал бумажный пакет.

— А это у меня к вам, так сказать, послание. Дело другое, к особому отделу касательства не имеющее. Пакет из вашей дивизии, как узнали, что я еду в этот медсанбат, передали попутно.

— Что это?

— Увидите, — хитро улыбнулся особист. — Собирались вручить, когда в часть вернётесь, да вы, я гляжу, и в госпитале себе работу находите. В общем, пойдемте… такое обычно при товарищах делают.

И он поднялся и пошёл к двери.

Во дворе, у хаты, тесной молчаливой группой уже стоял почти весь мой курс. Гришка мял в руках какой-то листок, рядом маячил Тимоха, в стороне курил Добрынин. Мимо проходила тётя Глаша с ведром, поначалу из простого любопытства задержалась, да как увидела меня в сопровождении человека из органов, так и отставила ведро, вытерла руки о фартук и уперла их в боки, грозно поглядывая на приезжего особиста.

Увидев меня без конвоя, люди чуть оттаяли, но не расходились.

— Это что за построение? — спросил Лобанов.

— Снайперский курс, в полном составе, — отозвался Добрынин. — За инструктора своего волнуются.

— Мы объяснение приготовили, коллективное! — выпалил Гришка и сунулся с листом.

— Коллективные объяснения, боец, обычно хуже одиночных: каждый норовит за товарища приврать. — Лобанов скользнул по листу глазами, выждал, пока Гришка зальётся краской, и добавил: — Но раз собрались — стройтесь. Случай вправду есть. Товарищ Добрынин, постройте людей.

Курсанты подобрались, выровнялись, а Лобанов достал выписку из приказа и стал читать негромко и чётко:

— Приказом по дивизии ефрейтор Сотников Алексей Фёдорович награждён нагрудным знаком «Снайпер» за особо выдающиеся показатели в меткой стрельбе, отличное владение оружием, умелую маскировку и нанесённые врагу потери в живой силе.

Он открыл картонную коробочку, где на белой вате лежал сверкнувший в солнечном луче красной эмалью щит на дубовом венке: наверху, в круглом медальоне, золотилось слово «СНАЙПЕР», а ниже, под серпом и молотом, перекрещивались, будто охраняя герб, две винтовки.

Вынув значок, капитан вручил его мне.

— Служу Советскому Союзу.

— Носите с честью, товарищ ефрейтор, — сказал Лобанов и пожал мне руку. Потом обернулся к крыльцу, там уже некоторое время щурился на осеннее редкое солнышко писарь: — Выписку из приказа приобщить. Награждение внести в красноармейскую книжку.

— Ура! — выдохнул Гришка.

Остальные тоже подхватили.

— Тише, оглашенные, — одёрнул Добрынин, но сам улыбался в усы.

Лобанов дождался, пока крики стихли, и добавил с хитринкой в глазах:

— Только учтите, товарищ ефрейтор: знак «Снайпер» от вопросов особого отдела не освобождает.

— А я-то понадеялся, — сказал я, и тут уже засмеялись все.

Перед самой машиной Лобанов отвёл меня на шаг в сторону и сказал негромко:

— По разъезду вы действовали правильно, это я установил. А откуда вы столько умеете, так и не понял. — Он поглядел на меня прямо. — Но так рассуждаю: хоть у самого чёрта лысого вы всему этому научились, главное, что безопасности нашей страны это не угрожает, а наоборот, помогает бить врага. Так я считаю. Хотя вопросики у меня к вам и остались…

Всё-таки его же собственные слова про проявившийся талант, очевидно, особиста не вполне устраивали.

— Значит, будем бить врага, — просто и твёрдо сказал я.

— Будем, — он чуть помолчал, потом добавил ещё тише: — А за то, что товарищескую помощь мне оказали, когда скрутило, всё-таки спасибо скажу, товарищ Сотников. Не то чтоб я благодарности раздавал направо-налево, служба такая, строгая. Но тут прямо скажу… Побольше бы таких бойцов, как вы Сотников.

Он снова пожал руку, это было уже не то официальное рукопожатие. На этом Лобанов коротко кивнул, сел в «эмку», где его уже ожидали двое, и захлопнул дверцу.

Машина тронулась и пошла по пыльной дороге, а курсанты обступили меня, и Гришка требовал дать рассмотреть знак поближе, и кто-то уже говорил, что такое дело грех не отметить.

Лобанов, привыкший всё подмечать, не поверил моей биографии. Зато поверил поступкам. На войне этого иногда хватало, чтобы человека признали своим.