Справка Особого отдела НКВД Сталинградского фронта в УОО НКВД СССР

о деятельности заградительных отрядов

Сталинградского и Донского фронтов

15 октября 1942 г.

Заместителю наркома внутренних дел СССР комиссару государственной безопасности 3 ранга тов. Абакумову.

В соответствии с приказом НКО № 227 в частях действующих в Красной Армии по состоянию на 15 октября с.г. сформировано 193 заградительных отряда. Из них в частях Сталинградского фронта сформировано — 16 и Донского — 25, а всего 41 отряд, которые подчинены Особым отделам НКВД армий.

Заградительными отрядами с начала их сформирования (с 1 августа по 15 октября с.г.) задержано 140755 военнослужащих, сбежавших с передовой линии фронта.

Наибольшее число задержаний и арестов произведено заградительными отрядами Донского и Сталинградского фронтов.

По Сталинградскому фронту задержано 15649 человек, арестовано 244 человека, расстреляно 278 человек, направлено в штрафные роты 218 человек, в штрафные батальоны 42, возвращено в свои части и на пересыльные пункты 14833 человека.

* * *

Разбитый разъезд я присмотрел недавно, заприметил его на карте у Добрынина.

Расположен он был километрах в четырёх от теперешнего медсанбата, в стороне от наезженной дороги: короткая тупиковая ветка, по которой до войны вывозили зерно, пара путей с одной стрелкой, разбитая чуть ли не до основания водокачка, сгоревший пакгауз да несколько путевых домиков без крыш. После летних бомбёжек поврежденную ветку бросили, основное движение шло восточнее, по обходному пути, а тупик к остаткам пакгаузу восстанавливать никто не стал. Место теперь стояло мёртвое, а для наших занятий лучше и не придумаешь: подходящие развалины, затемненные места и укрытия. Всё как будто в городе, по которому моим курсантам предстояло воевать и прятаться.

Добрынин выбил у командира медсанбата и разрешение на выездное занятие под его и мою ответственность, и комендантскую полуторку. Дюжину моих курсантов накануне повторно осмотрел врач, и на разъезд я взял только тех, кому разрешили на сегодня ходить без ограничений и понемногу ползать. Полуторка высадила нас у водокачки и тут же бодро упылила по своим грузовым делам, с уговором вернуться к вечеру.

Алию тоже отпустили со мной. Белый платок я велел ей оставить дома, и она пришла в сером, под цвет здешней степи.

— Сегодня, товарищи, стрелять не будем, у нас будет игра, — объявил я, построив людей у пакгауза. — Только игра снайперская, и правила в ней особые. Слушайте внимательно.

Курс подобрался. Слово «игра» после каждодневных, уже привычных настрелов прозвучало подозрительно приятно.

— Делитесь на пары. Задача каждой пары: выбрать позицию, замаскироваться и наблюдать. Время на всё — двадцать минут. Потом мы с Валиевой пойдём вас искать. Кого нашли глазами — тот условно убит. Но это только половина правил. — Я поднял палец. — Вторая половина главнее. Позиция обязана работать. Спрятаться в глухую щель, где ничего не видно, может любой суслик. А мы не суслики, товарищи.

Раздался дружный смех, а я продолжил:

— Снайпер же прячется так, чтобы видеть свой сектор и иметь возможность выстрелить, а потом ещё быстро и незаметно отойти. Поэтому, когда игра кончится, каждый доложит мне, что происходило на разъезде, пока он лежал. Кто пролежал бесполезно и ничего не заметил — тот тоже убит, даже если я его не обнаружил. Понятно объясняю?

— Понятно… — прогудел строй.

— Винтовки разобрать старшим пар, остальным в руки макеты.

Фрол, плотник из выздоравливающих, выстругал нам из досок пяток ухватистых винтовочных макетов. С таким в руках изготовку можно было отрабатывать почти как с настоящей винтовкой. Я добавил:

— У кого боевые: магазины снарядить, патронник пустой, затвор без моей команды не трогать. И запомните сигнал, он у нас с сегодняшнего дня постоянный. Подниму руку — приготовиться. Опущу — огонь по вооружённой цели в своём секторе.

— Так мы же вроде тут не будем стрелять, — уточнил Гришка.

— Не будете, — кивнул я. — Но время, когда я поднял руку, засечете, и потом мне скажете, сколько раз и когда я поднимал и опускал руку. Снайпер постояно должен контролировать свой сектор. Вот и проверим — в прятки ли вы играли, или реально за обстановкой следили и были готовы к результативному выстрелу.

— Все ясно?

— А если немцы? Тогда можно стрелять? — хохотнул Архип.

— Балда! — ответил за меня Гришка. — Откуда им на левом берегу, в наших тылах взяться!

— Ну, а ежели на самолете прилетят?

— Не собирай ерунды!

— Прекратить разговоры, — оборвал я перепалку. — Действуем по обстановке. Время пошло. Для выбора позиций — р-разойдись!

Через десять минут на разъезде не осталось ни одного человека на виду. Только печные трубы, ржавые рельсы да обгорелые стропила пакгауза, в которых посвистывал осенний ветер.

Мы с Алиёй отошли к водокачке. Она стояла со своей тетрадкой под мышкой и глядела на меня вопросительно.

— Товарищ инструктор, а почему вы мне спрятаться не дали? Я бы тоже…

Девушка уже приготовилась защищаться, не хотела быть в группе на вторых ролях. И правильно, что не хотела.

— Спрячешься ещё, успеешь. — Я присел на обломок фундамента. — Все эти ребята уже с фронта, обстрелянные. Каждый на брюхе долго под немецким огнем ползал, каждый не раз в окопах да развалинах таился. А ты пока нет. Вот и посмотри сперва со стороны, как это делается: где ложатся, как маскируются, кто чем себя выдаст. Наблюдательность для снайпера — тоже сила. Потренируешь её, родимую, сегодня, а прятаться будешь в следующий заход.

Время истекло, и мы двинулись по разъезду.

Искали долго. Тимоху с напарником остроглазая Алия высмотрела по тени от макета, которую тот выставил из-за кирпичей ровно на ладонь. Основательный пулемётчик закопался у насыпи очень хорошо, но по-пулемётному: фронтом в одну сторону, а спина голая, и я «убил» его, просто зайдя сзади. Остальные пока что держались. Щуплый ефрейтор со своим напарником пропал так, что я минут десять глядел на штабель полусгоревших бревен и только на одиннадцатой понял, что штабель смотрит на меня.

И тут со стороны степной дороги послышался шум двигателя.

— Всем лежать! — сказал я громко, зная, что все услышат. — Занятие продолжается. Грузовику тут ловить нечего, пройдёт мимо.

Но грузовик мимо не прошёл.

Пыльная полуторка свернула с дороги и, переваливаясь через неглубокую канаву, пошла к пакгаузу. Пока она гудела мотором на переезде, я снова скомандовал в развалины:

— Заряжай! Приготовится к стрельбе!

Звук мотора проглотил пять коротких щелчков затворов. Алие я показал глазами на фундамент водокачки, и она неторопливо отошла туда, будто просто уступала машине дорогу, встала так, что до укрытия ей оставался один шаг.

Полуторка встала у пакгауза. Из кабины и кузова посыпались люди: я насчитал десятерых. Красноармейская форма, за плечами винтовки, у старшего на груди висел ППШ, и ещё один автомат я приметил у коренастого возле кабины. А вот выправки не было никакой вообще, и кузов, вроде бы, пустой: ни имущества в рогожных мешках, ни ящичка захудалого, только одни мятые сидоры.

Старшим у них был плечистый старший сержант с тремя треугольниками на засаленных петлицах и с этаким характерным прищуром, какой я хорошо изучил в той, первой жизни, только не на фронте. Так делают не военные, так щурятся блатные, когда прикидывают, что с тебя можно взять.

Бойцы были все небритые, ватники нараспашку, вороты неопрятных гимнастерок расстегнуты. Вот они уже разбрелись по разъезду, и встали-то как нехорошо: двое к пакгаузу, один к путевому домику, коренастый с автоматом остался у машины, ещё двое двинулись вдоль насыпи. Будто разъезд занимали.

Я отмечал про себя: пакгауз выходил в сектор ефрейтора, домик глядел на Тимоху, насыпь держал пулемётчик, машину брал Гришка. Сходилось. Каждый вооружённый вставал в чей-то сектор, и только сержант шёл прямо ко мне, а значит, сержант был мой.

Плечистый сделал вид, что только что меня заметил.

— О-о… Служивые. — Он оглядел меня, задержал взгляд на Алие дольше, чем следовало, и подошёл вразвалку. — А вы чего тут, на разбитом-то?

— Того же спрошу, — миролюбиво сказал я. — Разъезд с августа стоит брошенный. Вы к кому, товарищи?

— За имуществом прислали. Остатки склада вывезти.

— Склад тут сгорел давно, еще в августе. Кто ж вас отправил-то, ребятушки? Документы у вас имеются?

Глаз я с него не спускал, но глядел пока не слишком строго.

— А ты что, патруль, чтобы документы спрашивать, — скривился он и добавил: — А сами чего ждёте?

— Отстали от отделения… Сейчас нас должны забрать.

— Забрать, говоришь? Ну-ну… — Взгляд его ощупывал меня, задерживаясь на ватнике, под которым не было гимнастерки с ремнем, а выглядывала только госпитальная пижама. — Исподнее на тебе, гляжу, больничное. Ты, часом, не бегунок ли сам?

— Из команды при дивизионном тыле, — сказал я. Про медсанбат за четыре километра я смолчал: этим людям знать про него было незачем. — Выздоравливающий.

— Выздоравливающий… — Сержант поцокал языком и шагнул ближе. — Слышь, служивый. А поехали с нами, а? Чего тебе тут высматривать. И девку бери. Чернобровая у тебя девка, ладная… — Он протянул руку и пощупал, взяв в ладонь, крепкую черную косу девушки, вылезшую из-под серого платка. — У нас в кузове места…

Договорить он не успел. Алия извернулась и впилась зубами ему в руку. Сержант взвыл, отдёрнул лапу, замахнулся:

— Ах ты, сучка! Держи её!

— Горячая девка! — заржал кто-то. — Люблю таких!

Сержант попытался схватить Алию, но тут я враз шагнул поперек и ударил его кулаком в челюсть. Сержант взмахнул руками и сел в пыль. Алия одним быстрым движением ушла за фундамент водокачки. И тут же вокруг лязгнуло: стволы разом повернулись ко мне. И человек у машины, и двое у пакгауза, и те, что у насыпи, взяли меня на прицел.

Я поднял правую руку вверх. Раскрытой ладонью, чтобы было видно всем, не только дезертирам.

— Слушайте внимательно, — сказал я громко, на весь разъезд. — Оружие на землю. До проверки вы все задержаны.

— А то что? — воскликнул один из дезертиров.

— Даю пять секунд… Потому что когда я опущу руку, некоторые из вас умрут.

Секунду стояла тишина. Потом сержант, поднимаясь и держась за челюсть, захохотал, и за ним угодливо заржали остальные.

— Умрут? — Он сплюнул кровью. — Это кто ж нас порешит, служивый? Ты? Духов позовёшь? — Он обвёл рукой разъезд. — Мы тут всё обшарили, каждый закуток. Пусто! Степь просматривается, на многие вёрсты голая. Некому тебе помогать, усёк? На понт берешь… Не проканает. Молись, недобиток хромой… Не шмалять, братва! Я сам разберусь…

Он вытащил нож и, поигрывая им, чуть приблизился.

— Повторяю, — сказал я ещё громче, потому что говорил уже не для него. — Последний раз. Оружие на землю! Опущу руку — умрёте.

Сержант сощурился. Что-то ему во всём этом не нравилось: слишком спокойно я стоял и слишком уверенно говорил. Дрогнула на его виске жилка, капля поползла за воротник, но останавливаться было поздно — свои смотрели.

И всё-таки на всякий случай он притормозил.

— Бобыль! А прострели-ка ему руку, — крикнул он длинному у машины. — Чтоб опускать было нечего. Кхе-кхе…

— Ща оформим его граблю! — тот хохотнул в ответ и вскинул ППШ, ловя стволом мою поднятую ладонь.

Но нажать на спуск не успел, потому что я резко опустил руку.

Пять выстрелов слились почти в один. Били из развалин, из-за шпал, из-под насыпи, из чёрных окон путевого домика, с трех сторон разом. Каждый стрелок ударил по вооружённой цели в своём секторе. Длинный у машины, коренастый с автоматом, двое у пакгауза, один у насыпи: все пятеро, державшие меня на прицеле, безвольными кулями повалились в пыль. Длинный, падая, дёрнул спуск автомата, и короткая очередь ушла в небо.

Сержант ещё только поворачивал голову на выстрелы. Я отбил его ППШ стволом в сторону, второй рукой вырвал автомат и его же прикладом саданул по морде. Дезертир опрокинулся и остался лежать, подвывая разбитым ртом, потом сплюнул, и в пыли в красной лужице остался лежать свежевыбитый зуб.

Оставшиеся четверо схватились было за оружие, да так и застыли. Со всех сторон, один за другим лязгнули на перезарядке затворы.

Я снова поднял руку. В другой был отнятый ППШ, и выглядело это как нельзя более доходчиво.

— Сейчас я опущу руку ещё раз, — сказал я в полной тишине. — И умрут все остальные. Оружие на землю. Ну!

Первой упала винтовка. За ней вторая, и вот всё железо посыпалось дружно в пыль. Оставшиеся четверо задрали руки, и у одного, молоденького, совсем безусого, при этом ходуном ходил подбородок.

— На колени! Руки за голову… — я повернулся к развалинам. — Боевые позиции держать!

Никто из укрытий не поднялся, только в чёрных окнах и за обгоревшими бревнами шевельнулись невидимые стволы.

От такого у оставшихся в живых дезертиров колени сами подогнулись. Со стороны казалось, что я командую бесплотными невидимыми духами.

Я уложил всех мордой вниз, держа на прицеле автомата. Алия собрала оружие, и только после этого отдал команду стрелкам выйти из укрытий.

Из-за насыпи, из развалин вставали мои курсанты, серые от пыли, с боевыми винтовками и деревянными макетами, и задержанные смотрели на людей, возникавших там, где секунду назад видны были разве что какие-то обломки, с крайним удивлением. Они ведь и вправду обшарили тут каждую щель. И не заметили целое отделение, замаскировавшееся среди обломков.

Машину мы тщательно обыскали. Под сиденьем нашлась красноармейская книжка шофёра: фотография в ней была чужая, не узнавалось ни одно лицо среди тех, кого мы задержали или ликвидировали. А на обложке темнело запёкшееся пятно крови. Такое же пятно, небрежно припорошенное пылью, расплылось по полу кабины. Среди документов лежал сложенный путевой листок, в котором значилось: армейский сборно-пересыльный пункт у станции Ахтуба — Красная Слобода, переправа 62-й армии.

Значит, не с передовой дезертиров вынесло и не из окружения выбросило. Их везли с востока к Волге, на пополнение шестьдесят второй армии. Где-то на пустой дороге старший подговорил остальных, шофёра прикончили прямо в кабине, тело сбросили в балку, а машину повернули в степь. Вот гады… Они и пороха-то не нюхали, а уже в бега ударились. До правого берега так и не добрались. В Сталинграде не провоевали ни одного дня. Струсили заранее, лишь от одного названия города, куда их везли.

Это слово, Сталинград, нынче и вправду значило слишком многое. Но этим шкурникам было не понять.

— Они не склад искали, — тихо сказал Гришка, прочитав всё через моё плечо. — сволочи… они…

Молоденький, стоя на коленях, плакал взахлёб и всё повторял, что не хотел. Я присел перед ним.

— Откуда вы ушли?

— Из маршевой… — Он давился словами. — Нас к переправе везли. Вторую ночь как… Налёт был, старшой сказал: на том берегу нас за день положат, уходим…

— Машину где взяли?

Молоденький замолчал и посмотрел на кровь в кабине. Потом на сержанта. Молчать теперь значило бы стать таким же волком, как те. И он, всё ещё трясясь, заговорил:

— Он… Он стрелял. Я… только машину остановил. Я…

— Остальное в комендатуре расскажешь.

Я пристально оглядел свой курс. Бойцы молчали, но молчание это давило чугуном. Каждый из них кровь на фронте проливал, из-под огня раненых тащил, спину товарища прикрывал последним патроном. А эти, в такой же красноармейской форме, своих бросили, шофёра походя застрелили. Мне угрожали и Алию насильно в кузов волокли — и всё это, пока другие стоят насмерть… держат Волгу.

И в меня готовы были пальнуть, не дрогнув.

— Одна порода, — отозвался с насыпи пулемётчик. — Что фриц, что этот. Только этот ещё и в нашей форме, ишь, личину натянул.

— Точно. Хуже фрица, — глухо сказал Тимоха, глядя на связанных. — Фриц — он враг, он в открытую пришёл. А эти со спины ударят, свои же. Тьфу!..

Связанных задержанных мы усадили в кузов, я выставил охранение и завершил сегодняшнее чересчур продуктивное занятие.

— Разбор короткий, — сказал я своим ребятам. — Тимофей и Ринат, по маскировке незачёт, я вас обоих нашёл ещё до машины. По выдержке — зачёт всем: никто не поднялся, никто не выдал соседа, огонь открыли по сигналу, каждый поразил цель в своём секторе. Расход боеприпасов доложить.

— Демидов: один патрон, — ровно сказал Гришка, только губы у него чуть дрогнули.

— Один патрон, — отозвался Тимоха.

— Один, — отозвался Ринат пулеметчик, а за ним и остальные доложили.

— Молодцы, товарищи курсанты, у всех по патрону, как и полагается снайперу. Один выстрел с поражением цели — один патрон!

Те сдержанно кивнули. Не тот был момент, чтоб радоваться, даже Демидов примолк.

— Принято, — подытожил я. — И последний урок на сегодня. Вы уже поняли, что человек в нашей красноармейской форме — не всегда боевой товарищ… Но и не цель… Целью он становится, когда наводит оружие на своих. Поэтому порядок у снайпера один: сначала смотрим, потом понимаем. И только потом стреляем… И тогда без всякой жалости стреляем. Форма на них наша, товарищи. А люди это уже не наши.

* * *

Дом Потапова

Прохоров собрал личный состав, разложил на ящике схему подступов к дому и заговорил без вступления.

— Вот что меня беспокоит, товарищи… Левый фланг у нас почти голый, а там замечено движение немцев… явно готовят что-то. В лоб они не ударят, уже пробовали, а вот обойти дом сбоку могут и попробовать, — Он, сжав губы, резко ткнул пальцем в схему. — К следующему рассвету слабые места необходимо закрыть минами. Кривошеин, хватит нам ума и прочего перекрыть фланговый подход?

Сержант Степан Кривошеин, кряжистый и немолодой боец, приданный дому из полкового сапёрного взвода, поскрёб небритую щёку.

— Ума-то хватит, а вот взрывателей мало. МУВов я в батальоне семь штук выпросил. Запалы, шашки толовые есть, ещё когда стену немцы подорвать пытались, натаскали. Да немцы, спасибо им, подготовленный заряд бросили и бухту детонирующего шнура. И от разбитого ротного миномёта несколько мин осталось, стрелять-то ими уже не из чего. Есть у меня кое-какие мыслишки, товарищ командир, как из всего этого гостю нашему сюрприз состряпать. Только одному не управиться. Помощники нужны…

— Бери кого скажешь.

— Лешукова возьму, мы с ним сработались, — кивнул сапёр на бывшего урку. — И Семибородова, он любознательный шибко, пусть доучивается. А Чаптыкова прошу поставить в верхний пролом с винтовкой. Весь участок в прицеле удержит, а полезет фриц — первым выстрелит Саян. Это нам и сигнал.

— Добро. Готовьтесь.

День ушёл на подготовку. Кривошеин ладил корпуса, Леший по его образцу строгал колышки и подгонял щепки, Ванька резал проволоку на отмеренные куски. А заодно сапёр в тот день вбил Ваньке в голову устройство взрывателя: показал МУВ, запал и две чеки и трижды заставил назвать, какая для чего.

— Кривая, как булавка — для растяжки, её выдёргивает проволока, — повторял Ванька. — С перекладиной — для нажимной, её выжимает крышка. А предохранение снимается последним, когда свои отошли.

— К ночи ещё раз проверю, — пообещал Кривошеин.

* * *

Вышли в третьем часу, в самую глухую пору, когда немецкие ракеты взлетали реже и даже пулемёты, казалось, дремали. Ночь стояла тёмная и ветреная. Ветер шуршал и выл, и под этот шорох локтей и коленей по кирпичной крошке был неслышен.

Работали на левом фланге, в мёртвом кривом проходе меж двумя завалами. Бомбами здесь провалило ряд подвалов, и бывший двор просел длинной неглубокой полосой. С верхних этажей проход просматривался, но защищённые бойницы не давали нужного угла вниз.

Кривошеин полз первым, за ним Ванька с мешком заготовок, следом Леший с автоматом: его делом было слушать ночь и держать тыл.

Добрались до места.

— Перво-наперво обманка. Для растяжки какая? — зашептал Кривошеин Ваньке в самое ухо.

— Р-образная.

— Верно. Гляди и мотай на ус. Сейчас мы с тобой ихнего сапёра обыграем, а он про то ещё и не знает.

Он натянул поперёк прохода, низко над землёй, тонкую проволоку, обычную на вид, какую и положено искать сапёру. Один конец закрепил за костылёк, второй завёл на обломок арматуры и подвесил там металлический грузик из огромной ржавой гайки. В стороне, в ямке, пристроил толовую шашку с готовым взрывателем и от чеки протянул вторую проволочку к висящей гайке, оставив на ней слабину.

— Ловушка на ловушке, — приговаривал он. — Осторожный пойдёт вдоль проволоки, заметит вторую хитрость и остановит всю группу. Торопливый резанёт посерёдке, а грузик наш вниз пойдёт и второй проволокой чеку-то и выдернет. Нам оба исхода годятся: одного задержим, другого накажем.

— Хитро, — сказал Ванька и отдёрнул руки, чтобы больше без команды ничего не касаться.

За растяжкой поставили нажимную мину, на тех, кто решит её перешагнуть.

— Коробку только примерь. Взрыватель установлю сам, предохранение сниму после вашего отхода. Выбирай место, куда положишь.

Ванька показал на чистую площадку сразу за растяжкой. Степан покачал головой.

— Плохо. Свежую землю на голом месте немец сразу углядит. Не гадай, где нога встанет. Гляди, где ей стать больше негде.

Ванька снова прошёлся по проходу глазами: слева обломок стены, справа арматура, впереди осыпь, а между ними, за проволокой, оставалась одна тесная площадка, куда сама просилась подошва.

— Тогда сюда. Растяжку перешагнёт, а дальше-то больше некуда.

— Вот теперь в тебе сапёр говорит.

Затем Кривошеин достал из мешка короткую хвостатую мину от ротного миномёта. Стабилизатор у неё был помят, и для стрельбы она уже не годилась. Ещё днём сапёр приспособил её под натяжное действие.

— Мина у тебя от полтинника?

— Она самая. Штатной колышковой нет, а здесь корпус железный и разрывной заряд внутри. Для нашего дела сгодится. — Он вдавил в землю колышек, посадил мину хвостовиком вниз и прихватил проволокой. — Только помни: осколки от неё расходятся кругом. У самой проволоки ставить глупо, там одного переднего достанет. Ищи место, где остальные собьются, когда первый заляжет.

Ванька огляделся и показал на узкий выход между плитой и стеной.

— Туда. Передний за проволоку зацепится, остальные к стенке прижмутся.

— Вот теперь правильно, — сказал Кривошеин и повёл боевую растяжку у плиты.

Когда он устанавливал вторую мину, над кварталом взвилась ракета.

— Замри!

Ванька вжался в землю. Белый свет медленно прошёл по проходу, заглядывая в каждую яму. На краю провала негромко заговорили по-немецки, показались два силуэта. Один остановился, носком столкнул кирпич, тот покатился вниз и замер в двух шагах от Ваньки. Леший не шевельнулся. Ванька будто и не дышал. Наверху, он знал, бдит Саян и держит участок на мушке, и от одной этой мысли делалось спокойнее. Ракета погасла. Только тогда Кривошеин закончил прерванное движение.

Дальше пошла работа тихая и долгая. Кривошеин поставил ещё одну простую растяжку у выхода и на этом остановился: пять МУВов ушли в дело, два он оставил в запасе. Теперь все удобные подступы были перекрыты, а для себя оставалась одна узкая тропа.

— Теперь оба назад, по моим следам, — приказал Кривошеин. — Дальше у сапёра помощников не бывает.

Ванька с Лешим отползли к дому. Сапёр остался у заграждения один и несколько минут приводил его в боевое положение. Потом вернулся по собственным следам.

— Стоит.

Вернулись в дом, когда над развалинами уже серело. Коровин налил всем троим чая, а Ваньке, поглядев на его чуть подрагивающие руки, плеснул в кружку немного спирта.

Когда рассвело, Ванька поднялся к пролому, где дежурил Саян, и поглядел вниз из глубины комнаты.

Мёртвый проход между завалами лежал перед домом такой же серый и безобидный, как вчера. Ни проволоки, ни тронутой кирпичной пыли, ни спрятанных зарядов отсюда видно не было.

— Ну как? — спросил подошедший Кривошеин.

— Красиво… Будто и не делали ничего.

— Значит, всё сделано правильно.