Алию я нашёл вечером на кухне: она домывала последний котёл, и кроме неё во всём кухонном хозяйстве не видно было уже ни души.
— Не помешаю?
— Не помешаете. — Она выпрямилась, вытерла руки о фартук и поглядела на меня без всякого удивления, будто уже ждала моего прихода. — Говорите, товарищ инструктор.
— Тогда прямо спрошу. Сегодня на рубеже ты показала неплохую стрелковую выучку. И с такой выучкой тебе не котлы скоблить нужно. Предлагаю тебе, товарищ Валиева, стать снайпером. Специальность тяжелая, не скрою, но очень сейчас Сталинграду нужная. Хочешь помочь фронту и родной стране?
— Хочу, — сказала она просто и улыбнулась. — Я за этим на фронт и просилась, товарищ инструктор. Только в начале войны в военкомате меня в стрелки не взяли: сказали, девушек на такие должности не набираем. И вот я на кухне…
— Тогда, наверное, не брали… А сейчас все изменилось.
— И как мне поступить?
— Точно не скажу, но думаю, можно так сделать: до военкомата отсюда не добраться, но бумаги можно пустить по здешней фронтовой линии. Пишешь заявление на имя командира медсанбата: просишь возбудить перед командованием ходатайство о добровольном зачислении в Красную армию и направлении на снайперскую подготовку. Сам командир снайпером тебя не назначит, такой должности здесь в медсанбате нет. Но он может приложить характеристику и отправить бумагу через штаб дивизии в отдел укомплектования армии, а там уже решат: найдут тебе место в стрелковой части, направят в учебную команду или откажут.
Сведя брови, Алия слушала очень внимательно и то и дело кивала. Я добавил:
— Наверное, осмотрят тебя предварительно здешние врачи. Выйдет приказ о зачислении — рассчитают с вольнонаёмной должности, зачислят в списки части, выдадут форму, поставят на довольствие. Ну, а после первоначальной подготовки, в установленный срок, примешь присягу. Только сразу предупреждаю: заявление — ещё не приказ. Могут принять, могут отказать, а могут оставить на кухне до новой разнарядки. И пока бумаг нет, стрелять я тебя не смогу поставить, но все же сможешь пока теорией заниматься: наблюдение, изготовка, маскировка. Снайпер — это ведь не просто меткий стрелок, это своего рода невидимка.
— А командир, как вы считаете, подпишет?
Вопрос был в самую точку.
— Будем убеждать, — улыбнулся я.
Командир медсанбата принял нас с Алиёй в своей комнатке при управе, выслушал, не перебивая, внимательно прочитал заявление от первой строки до подписи и положил его на стол с громким вздохом.
— Нет, — коротко сказал он.
— Товарищ военврач второго ранга…
— Нет, товарищ ефрейтор. И я вам объясню почему, по пунктам. — Он загнул палец. — Первое. Валиева у меня одна из лучших работниц, а на кухне и без того людей в обрез: заберут её в ваши стрелки, и раненые будут ждать обеда лишние полчаса. Кто мне за это скажет спасибо? Второе. — Загнул второй палец. — Снайпер — должность строевая. В штате медико-санитарного батальона такой должности нет и быть не может. На какую штатную должность я её назначу? Третье. Стрельбище ваше я терплю, потому что оно раненым на пользу, и не в малом потому, что товарищ Добрынин за вас горой. Но одно дело выздоравливающие бойцы, и совсем другое — девушка из моего вольнонаёмного состава с боевой винтовкой. Случись что, отвечать кому? Мне.
Он придвинул заявление обратно Алие.
— Заберите, Валиева. И не обижайтесь: я вам не враг. Я вам, возможно, жизнь сберегу.
Алия заявления не взяла. Стояла и молчала, и по лицу её ничего нельзя было прочесть, только пальцы стиснули край ватника.
— Разрешите по пунктам и ответить, — сказал я. — Первое, про кухню. На занятия Валиева будет уходить на два часа, после раздачи обеда. А взамен я дам наряд из своих стрелков, кого врачи признают, так сказать, годными: на воду, на дрова, на чистку картошки. К котлам и к раздаче они не полезут, нормы санитарии тоже не зря придуманы, отнесемся с пониманием. Кухня не потеряет ни человека, ни времени.
— Допустим. Дальше?
— Второе, про штат. Всё вы верно говорите. Да только я и не прошу зачислять её снайпером к вам. Понимаю, что это невозможно… Прошу одно: зарегистрировать заявление и передать в штаб дивизии. И третье, про ответственность…
Договорить мне не дали. Дверь отворилась без стука, и в комнатку, пригнувшись под притолокой, вошёл Добрынин. По тому, как он вошёл, было понятно: про наш разговор он знал ещё до его начала. Госпиталь, хоть и крупный, хлеще самого крохотного села слухами прорастает.
— Про ответственность я скажу, — пробасил он. — Про ответственность, доктор, вот что. Вчера на стрельбище эта девушка три из трёх уложила под ладонь, на триста метров, с открытого прицела. Это вам о чём-то говорит? При всём курсе этакое чудо. Сегодня об этом гудит весь медсанбат, завтра будет знать штаб дивизии. И что услышат люди? Что девушка-доброволец, «ворошиловский стрелок», просилась бить фашистов, а её не пустили. Кухня, скажут, важнее. Так это что же, притеснения по гражданско-бабьему свойству? Не в наших советских принципах… Не поймут нас.
— Товарищ батальонный комиссар, я не обязан поддерживать…
— Верно, — неожиданно легко согласился Добрынин. — Поддерживать вы не обязаны, тут вы правы кругом. Только и прятать заявление в столе не выход. — Он присел к столу и накрыл бумагу Валиевой широкой ладонью. — Хотите отказать — пишите на ней честно, как есть: стрелковая подготовка подтверждена, вопрос о годности будет решён после освидетельствования, ходатайство не поддерживаю из-за нехватки рук на кухне. И отправим в дивизию с такой резолюцией. Пусть там почитают и решают, кухня для армии важнее или стрелок… Газеты вы читаете, доктор. Людмила Михайловна Павличенко сейчас за океаном, перед всем миром за нашу страну говорит. После неё никто уже не станет доказывать, что женщина не может быть снайпером. А чтобы всё было по порядку, ходатайство и политическую характеристику подпишу я. За занятия на рубеже отвечает Сотников. А допуск к учебной стрельбе оформите вашим распоряжением. Всё по уставу, и каждый при своей ответственности.
Командир медсанбата долго глядел на добрынинскую ладонь поверх заявления. Потом на Алию. Потом на меня.
— Умеете вы, политработники, повернуть всё так, что вроде прав, а не прав… — Он вздохнул и потянул заявление к себе. — Ладно… Заявление зарегистрирую. Завтра же и проведём медицинский осмотр, свои врачи, чего тянуть. Не найдём противопоказаний — приложу заключение, характеристику и своё мнение. — Он помолчал и добавил ворчливо: — Положительное. И отправим весь пакет документов в дивизию с ближайшей связной машиной, а дальше пусть решает отдел укомплектования. Но условия мои: кухня не страдает, наряд из курсантов — за вами, товарищ ефрейтор, лично. Допуск к учебной стрельбе оформлю своим распоряжением, и до приказа о зачислении Валиева стреляет только на рубеже, под непосредственным наблюдением инструктора. Оружие и патроны получает и сдаёт Сотников. Всё. Идите, а то я передумаю.
В сенях Алия остановилась и перевела дух так, будто всё это время не дышала.
— Спасибо, — сказала она нам обоим сразу.
— Спасибо скажешь после приказа, — усмехнулся Добрынин. — Бумага теперь пойдёт своим бюрократическим ходом. Может, за неделю обернутся, а может… Тут война, и неразберихи хватает. А ты пока учись. Да так учись, чтобы к приказу предстать уже готовой.
Наутро я вывел курс на построение. Алия в строй не встала: до приказа ей это было не положено, и она это понимала сама. Стояла у края площадки, чуть в стороне, в своём белом платке, с тетрадкой под мышкой, вся прямая и очень серьёзная.
— Товарищи курсанты. С сегодняшнего дня распоряжением командира медсанбата Алия Валиева допущена к занятиям и учебной стрельбе. Заявление о добровольном вступлении в действующую армию зарегистрировано. Военнослужащей она пока не является, в списки курсов не зачислена: оружие и патроны получает только на рубеже, из моих рук и под мою ответственность. Вопросы?
Строй молчал. Тимоха глядел с откровенным любопытством, пулемётчик — с уважением. Гришка открыл было рот, покосился на левый фланг, вспомнил, видимо, вчерашние три пробоины, что можно было уместить под ладонью, и рот закрыл.
— Вопросов нет, — подытожил я. — Тогда первое пожелание. Гриша, ты у нас формулярами заведуешь. Заведи-ка на Валиеву учебную карточку, как у всех: фамилия, результаты, настрел.
— Есть завести карточку. — Гришка засопел, послюнил карандаш и вывел в своей тетради, старательно, по буквам: «Валиева Алия».
С именем он больше не ошибался.
До своих позиций оставалось меньше километра, и последние сотни метров оказались тяжелее всего пройденного пути.
Федотов держался, сколько мог: пробирался через завалы сам, пригнувшись, от укрытия к укрытию, и ни разу не пожаловался. А в одном разбитом дворе, за которым уже начинались «свои кварталы», что-то в нем подломилось. Он осел у стены, тяжело дыша, и проговорил виновато:
— Всё, ребятки. Дальше, выходит, на ваших плечах. Говорил же: до куда могу — дойду, а дальше потащите.
— И потащим, — просипел Ванька, подставляя здоровое плечо. — Эка невидаль. Ты, товарищ разведчик, о плохом не думай, вставай давай.
Таня подхватила Федотова с другой стороны, и они медленно, стараясь не шуметь, побрели через черноту разбитого города. Приходилось петлять, часто они останавливались, вслушиваясь в темноту. Небо на востоке ещё чернело, но время уже поджимало: до рассвета надо было успеть.
На очередном привале, когда Ванька опустил Федотова у обломка стены и сам опёрся о стену рядом, из темноты, за грудой битого кирпича, недовольно проговорили:
— Топаешь, как лось по сухостою. Полгорода тебя слышит.
Ванька шарахнулся и чуть не выронил автомат, благо тот был на ремне. Буквально в двух шагах от Ваньки тень у кирпичной груды пошевелилась, и от неё отделился невысокий человек в накидке из мешковины, присыпанной кирпичной пылью, с винтовкой, обмотанной лоскутами.
— Саян⁈ — выдохнул Ванька. — Тьфу ты, лешак! Мы ж на тебя чуть не наступили!
— Совсем плохо ходишь, — рассудительно сказал Саян. — Я тебя от углового дома слышу. Фриц тоже услышит, фриц не глухой.
— Да у нас вон… раненый…
— Вижу. Я тут с охоты возвращаюсь… помогу…
Он снял винтовку и протянул Тане. Потом присел перед Федотовым и распорядился коротко, как у себя в тайге:
— Ты, Иван, вперёд иди, дорогу гляди. Татьяна сзади. Разведчика я понесу.
— Ты? — усомнился Ванька. Саян был Федотову примерно по плечо. — Один?
— Я сохатого на себе носил. Разведчик легче будет.
И он ловко принял Федотова на спину, поддев под колени, и пошёл: шагал мелко, но так ровно, что раненый у него на спине даже не охнул. Ванька только удивленно крякнул и заторопился вперёд. Скоро в полутьме перед ними замаячил вход в замаскированный лаз. Оставался последний рывок.
Когда наконец они выбрались из трубы, в подвале уже ждали. О чем-то ворчал Коровин, а позади него Кузьма Бабаев раздвигал плечами всех, кто не успел посторониться.
Коровин увидел сразу: двоих в группе не хватало. Но ничего не спросил, а сразу распорядился:
— Живые вернулись, вот и ладненько! Остальное опосля. Кузьма, Федотова на нары, аккуратно. И чаю, чаю горячего, он у меня тута, на угольях.
Кузьма поднял Федотова, как ребёнка, разведчик утонул в его ручищах.
— Ну, медведь, — простонал тот, — задавишь ведь. Дотащили, называется, до своих…
Пьетро Морелли протолкался к Ваньке, ухватил его за плечи, оглядел закопчённую физиономию, обгоревший ватник и покачал головой:
— Ванья… Мадонна миа. Живой.
— Живой, Петруха, живой, — Ванька хлопнул итальянца по спине. — Нас, брат, огнём жгли, а мы не прожарились. Сырые ушли! Ха!
Таня стояла у входа, и у неё разом кончились все те нутряные силы, на которых она держалась все эти дни. Она успела подумать, что надо бы сесть, и тут её усадили: Коровин подвёл к нарам, сунул в руки кружку, горячую, обжигающую ладони, и от этого жара по ней, наконец, пошло тепло.
— Пей, дочка, — сказал старшина. — Это не тебе морковный, черный-байховый настоящий, с сахаром.
Через несколько минут пришёл Прохоров: в накинутой шинели, с красной вмятиной от лежанки на щеке.
Обвёл глазами помещение: Таня, Семибородов. Федотов на нарах. Двоих не было.
— Где сержант Воробьёв? Где Горин?
Стало тихо. Таня не могла вымолвить ни слова — казалось, у неё и не было сил пытаться. Ванька поднялся, прокашлялся.
— Погибли, товарищ старший лейтенант. Женя, ефрейтор Горин, подорвался на немецкой растяжке в первую же ночь… А сержант Воробьёв… — Ванька сглотнул. — Николай нас из подвала вытащил, из ловушки. Немцы нас огнемётами жгли, а он с гранатой вперед, прямо в пекло пошел. Кабы не он, мы бы с Танюшей там тоже остались.
Прохоров помолчал, лишь желваки ходили.
— Лучших людей полк прислал, — проговорил он, наконец, глухо. — Не мальчишек необстрелянных, а лучших. А я теперь должен доложить, что оба не вернулись. — Он поднял глаза. — После гибели Воробьёва кто принял решение продолжать?
— Я, — сказали Таня и Ванька разом.
Они переглянулись.
— Я знала дорогу, — твёрдо сказала Таня. — Федотов оставался в тылу немцев. Вернуться без него значило бросить своего человека.
— А я был за старшего из военных, — добавил Ванька. — Решили вместе, товарищ старший лейтенант. Своего разведчика немцам не оставили.
— Что есть, то есть… — подал голос Федотов с нар. — Без них я бы не вышел. У меня есть кое-какие сведения, товарищ старший лейтенант. Считаю важными. Про Гумрак, про особую снайперскую группу… Ну и так, ещё другое по мелочи…
Прохоров посмотрел на него долгим взглядом. Потом повернулся к остальным:
— Товарищи, прошу выйти… Останутся Федотов, Семибородов и Татьяна.
Когда все вышли, Федотов стал рассказывать, вытащив из-за пазухи исписанные листовки, и изредка сверяясь с ними.
В этой части западной окраины Сталинграда не осталось ни одного целого дома. Жителей либо убило ещё августовскими бомбёжками, либо выгнали немцы, когда продвигались к Волге. И теперь торчали только полуразрушенные стены, печные трубы да обгоревшие строения.
Рейнгардт гонял своих стрелков по развалинам так, что к ночи даже самые молодые из парней валились с ног.
— Запомните, Сталинград не учебный полигон, — говорил он, прохаживаясь вдоль кирпичной осыпи с тростью, наконечник которой был обмотан тряпкой. — На полигоне вы знали, где мишень. Здесь мишень знает, где вы. Привыкайте к этой мысли до того, как её вам объяснит русская пуля.
День начал с тренировки на неподвижность. Рейнгардт лично уложил каждого в завал: Кесслера под рухнувшую балку, Мозера в щель между печью и обвалившейся стеной, Ростовцева в воронку, присыпанную битым кирпичом. Лежать полагалось три часа, не шевелясь, что бы ни происходило вокруг. А происходило многое: Хаас, гуляя по развалинам со своим журналом, сбрасывал рядом с лежащими кирпичи, проходил в полушаге, задевая сапогом маскировку, а один раз долго стоял над самой воронкой — позицией Ростовцева и неторопливо курил, стряхивая пепел ему на спину.
По развалинам шныряли крысы. Будто бы непуганые, и человека они опасностью уже не считали. Одна из них добрых полчаса возилась у мозеровского локтя. Стрелок вытерпел.
— Уже лучше, — подвёл итог Хаас, закрывая журнал и повернувшись к Рейнгардту. — На полигоне он вскочил бы через пару секунд.
Затем начались отработки передвижения по-пластунски. И выяснилось, что ползать по полю или лесу — это совсем не то, что по кирпичу и осколкам штукатурки. Тут был нужен особенный навык и своя, особая выдержка.
— Стрелять здесь никто не будет, — объявил Рейнгардт. — Тренируемся тихо, рядом линия фронта, а здесь наш тыл. Выполняем следующее упражнение: преодоление ползком участка от той стены до подвального окна, тридцать метров. Ефрейтор Кесслер держит участок в прицеле с расстояния сто метров, фельдфебель Хаас записывает каждый раз, когда ползущий будет обнаружен. Каждая запись — ваша смерть. Русский увидит движение — выстрелит… Мозер, вы первый.
Мозер полз старательно, вжимаясь и перекатываясь за обломки, и к подвальному окну пришёл серый от пыли и очень довольный собой.
— Четыре, — сказал Хаас, сверившись с записями. — У печи, на осыпи, дважды у воронки.
Мозер так и обмер, не веря своим ушам.
— Слышали, Мозер? — Рейнгардт даже не повысил голоса. — До окна вы добрались четырежды убитым. Плохо… Ростовцев, теперь вы.
Ростовцев прополз те же тридцать метров, отнюдь не побив результат Мозера по времени, зато Хаас записал его один раз, на самом выходе, да и то, как сам признал, увидел по качнувшейся тени.
После пополз Кесслер, а участок держал в прицеле Ростовцев. Кесслер полз расчётливо, он каждый раз замирал, и видно было, что следующее укрытие он выбрал заранее, а заодно и то, что после. Ростовцев вёл перекрестием по участку и вспоминал станцию и кружку, что стояла у него на голове, когда Кесслер целился. И сейчас старался разглядеть этого чертового Кесслера… Но не увидел.
— Неплохо, — сухо кивнул Кесслеру Рейнгард, когда тот закончил. — Но… слишком долго. Вас могли убить из миномета.
А на ночь Рейнгардт отвёл их к завалу, из-под которого, придавленные обломками стен, виднелись останки жильцов этого квартала: сгнившая плоть, торчащая жёлтая кость, чей-то ботинок. Всё это явно можно было бы увидеть здесь и в августе. Хоронить погибших тут было некому.
— Позиции оборудуете здесь, по обе стороны от завала, — сказал оберст-лейтенант. — Привыкайте к духу мертвечины, в этом городе такие соседи везде. Такое соседство, кстати, может быть полезным, никому не придет в голову искать стрелка среди трупов.
Ночь у завала вышла длинной. Мозер до рассвета дышал ртом и позиции не оставил. Кесслер замотал лицо платком-шарфом. Ростовцев слышал, как в темноте под плитой возится крыса и тянет, тянет на себя истлевающую ткань трупа, и заставлял себя не слушать.
Утром выспавшийся Рейнгардт проверил позиции: подходы, следы, маскировку. Следов не нашёл и впервые за эти дни похвалил:
— Хорошо…
Никто из них не знал, что этой же ночью, через улицу, за двумя слоями битого кирпича, лежали двое и считали их.
Семён с Лёвкой, двое партизан, вошли в этот квартал ещё накануне. Старший первым почуял неладное, они присели в развалинах и разглядели, что происходит: тренировка немецких снайперов.
— Вот бы их гранатами… — хмурился Лёвка.
— Не достанем, — проговорил седовласый и опытный Семен. — Будем лежать, пока не уйдут. Опасно со снайперами шутить… И не высовывайся.
— Да я так… в бинокль посмотрю.
— Убери бинокль от греха подальше, — ворчал старший. — Не ровен час, срисуют тебя.
— Не срисуют… Они далеко, дядя Семен. Вот ближе подойдут, на автоматную очередь, и шмальну!
— Я те шмальну! Их пятеро, и стреляют метко. Сиди тихо, я сказал… и не отсвечивай, а лучше былинкой прикинься. Понял?
— Да понял я, понял. Эх…
— Ждем, когда уйдут, — припечатал старший.
Лёвка время от времени вздыхал, но больше о том, чтоб шмальнуть, не говорил. А немцы не ушли, вместо этого окопались и замерли на всю ночь. Как назло, ночь оказалась светлой, и Семен, подождав и почесав седоватую щетину, так и не рискнул дать приказ на отход. Опасно… Снайперы всю ночь будто именно их и караулили.
А утром пришел их главный, и у них началась какая-то новая игра: разошлись по двое и стали выслеживать друг друга.
— Две дуэли, — объявил Рейнгардт. — Кесслер против Мозера. Ростовцев против меня. Сектор — оба квартала. Задача: найти противника раньше, чем он найдёт вас, и обозначить выстрел зеркальцем. Солнце пока низкое, блик виден. Фельдфебель Хаас — будет фиксировать, его пост в центре, у сгоревшего тополя. Оружие с собой, но патронник держать пустым. Огонь запрещён… Начали.
Ростовцев пробирался медленно, по теневой стороне, и думал о том, что выслеживать собственного командира — занятие странное, но полезное: злее учителя не найдёшь. Где-то левее друг на друга охотились Кесслер с Мозером, но Ростовцев не слышал ни того, ни другого. Разбитый квартал молчал, будто он был тут совсем один.
И тут — выстрел! Карабин хлопнул совсем близко.
Звук коротко отразился между стенами и осел.
— Не вставать! — голос Рейнгардта перекрыл затихающее эхо. — Зарядить оружие! Секторы не бросать! Хаас — улица! Ростовцев — подвалы справа! Кто стрелял, доложить с места!
Никто не поднялся. Несколько секунд стояла тишина, потом из-за обломка стены донёсся голос Мозера:
— Я стрелял, господин оберст-лейтенант. Русский наблюдатель в проломе напротив. Цель поражена.
— Он был один?
— Видел одного.
— Значит, ищем двоих. Кесслер — окна слева. К телу не подходить.
К пролому двигались по всем правилам: Кесслер держал улицу, Ростовцев — подвальные окна, и только Хаас, проверив подход, наконец, приблизился и перевернул убитого. Рейнгардт подошёл последним. Русский лежал теперь на спине. Лет двадцати, не больше, совсем светлый, белобрысый, рот полуоткрыт, на щеке налипла кирпичная пыль. Пуля вошла под левую ключицу. Хаас коснулся его шеи и убрал руку.
— Документов нет, — доложил он, закончив обыск. — Наган, к нему семь патронов, в тряпичном мешочке сухарь, рядом бинокль.
— Русский агент, — сказал Рейнгардт. — Возможно, партизан. — Он повернулся туда, где за обломком лежал Мозер. — Ефрейтор. Доложите, как было.
— Я выслеживал Кесслера и лежал с карабином у плеча. В проломе шевельнулось, я перевёл ствол. Он приподнялся, наводил бинокль. Я выстрелил.
— Дистанция?
— Метров семьдесят.
Рейнгардт помолчал.
— Выстрел хороший, — сказал он, наконец. — Решение плохое. Русский партизан привёл бы нас к связным, к его сети, ко всем, кто его сюда послал. Мёртвый не скажет ничего. Хороший стрелок, Мозер. Плохой тактик, Мозер. — Он выдержал паузу и закончил ровно, без всякого выражения: — Тем не менее. С первым русским вас, ефрейтор.
— Благодарю, господин оберст-лейтенант, — сказал Мозер.
Сказал он это бодро и даже поднялся ровно, только был немного бледен и не мог отвести взгляда от мертвого белобрысого парня у пролома. На стрельбище под Штутгартом такой выстрел принёс бы ему приз. Здесь результатом был труп. Короткая полуторакратная трубка, выданная взамен разбитой в Гумраке, сидела на его карабине непривычно низко, и Мозер зачем-то тронул её пальцем, будто проверяя, на месте ли.
— Первый, — негромко сказал ему Хаас. — У меня в ту войну первым был француз. Его помню до сих пор, а остальных давно забыл.
Он достал свою тетрадь, но открывать пока не стал.
— Подтверждённое поражение. Записывать?
— Запишите отдельно, — ответил Рейнгардт. — Не в учебный счёт…