Хутор Цыганская заря

Утро в госпитале началось как давно заведено: сначала мы передавали друг другу градусник, стряхивая с величайшей аккуратностью, потом обход, выслушивание жалоб.

Нога моя шла на поправку очень даже споро. На перевязке врач помял пальцами мышцы вокруг затягивающейся раны, хмыкнул с притворным недовольством и объявил, что таких, как я, надо выписывать за нарушение госпитального режима: рана, мол, заживает быстрее, чем положено по науке, и подрывает, дескать, его врачебный авторитет.

— Кхе! — отозвался в перевязочной с соседней скамьи Петрович. — Так у снайпера и заживление снайперское. Прицельное.

После перевязки я вернулся в палатку. Только собрался объявить о сборах на занятия, как снаружи послышались шаги. Полог откинулся, и вошли двое: Добрынин с планшетом на плече, а за ним командир медсанбата, немолодой военврач второго ранга, которого мы, видели обычно издали да мельком.

— Внимание! — гаркнул кто-то у входа.

Палатка зашевелилась, ходячие поднялись у коек.

— Вольно, вольно, товарищи…. — махнул рукой военврач. — А кому лежать положено, тот пусть и лежит.

Добрынин прошёл в середину палатки, остановился напротив меня и посмотрел с официальным прищуром, я на всякий случай одёрнул госпитальную пижаму, будто ее можно было разгладить и подтянуть, как гимнастерку.

— Красноармеец Сотников.

— Я, товарищ батальонный комиссар.

— Приказ… — В усах Добрынина пряталась улыбка. Он расстегнул планшет и достал лист. — Слушайте, товарищи…

В палатке стало тихо. Только у дальней стенки поскрипывала койка: Гришка, забыв про свою ногу, выворачивался так, чтобы всё видеть.

— Выписка из приказа по вашему полку, по строевой части, — Добрынин поднял лист и стал читать учительским своим голосом: — Параграф второй. Красноармейца стрелковой роты Сотникова Алексея Фёдоровича назначить на штатную должность снайпера роты с одновременным присвоением воинского звания «ефрейтор». За проявленные инициативу и хладнокровие, умелое руководство сосредоточенным винтовочным огнём, обеспечившим уничтожение самолёта-разведчика противника, объявить благодарность и представить к награждению нагрудным знаком «Снайпер». — Он опустил лист. — Подписано командиром полка. Выписка поступила вчера в адрес медсанбата.

Добрынин сложил бумагу и посмотрел на меня поверх неё.

— Вот так, товарищ Сотников. По делу ты снайпер давно, а по полковым бумагам до сих пор стрелком числился. Непорядок: штатному снайперу, в соответствии с майскими изменениями, звание «ефрейтор» положено сразу. Наше донесение про сбитого «Костыля» ушло в штаб дивизии, оттуда в твой полк. Командир полка бумаги, как видно, поднял и недогляд исправил. — Он выпрямился. — Поздравляю с присвоением воинского звания, товарищ ефрейтор.

Он протянул руку и стиснул крепко мою ладонь.

— Служу Советскому Союзу! — отозвался я.

— Ну, а это от нашего хозяйства. — Военврач шагнул вперёд и подал мне маленький бумажный свёрточек. — Каптенармус расстарался.

В свёртке лежала пара новеньких ефрейторских полевых петлиц.

— Пришить, к сожалению, некуда, — развёл руками военврач. — Гимнастёрка твоя лежит в каптёрке, а на госпитальной пижаме петлиц не положено. Но ты береги. Выпишешься, наденешь. Ну, а знак свой, думаю, в полку получишь.

Официальная часть закончилась.

— Давайте-ка сюда. — Тётя Глаша уже, оказывается, некоторое время стояла в проходе, а откуда взялась, никто и не заметил. — Старые петлицы отпорю, эти прилажу. Выпишешься — сразу при новом звании выйдешь.

Палатка одобрительно загудела, все меня поздравляли, хлопали по плечу, каждый норовил пожать руку. Гришка сиял так, будто звание дали ему самому.

— Кхе! — Петрович поднял палец, и по этому пальцу вся палатка поняла: сейчас скажет. — Ефрейтор, стало быть… Оно дело хорошее. Только вот что я вам скажу, товарищ Сотников. У немцев тоже один ефрейтор имеется. Главный ихний.

— Это который? — простодушно спросил молодой боец у входа.

— Который Гитлер, — отчеканил Петрович. — Он в ту войну до ефрейтора дослужился, да так ефрейтором и остался. Хоть и в канцлеры вылез.

Палатка притихла, поглядывая то на Петровича, то на меня.

— Ну что ж товарищи… — сказал я. — Ефрейтор на ефрейтора. Вот и поглядим, чей крепче окажется.

— Наш! — загалдела палатка вразнобой, и смех грянул такой, что в полог заглянула сестра: проверить, не случилось ли чего.

— Ладно, ефрейтор Сотников, — сказал Добрынин, когда палатка угомонилась. — Расти дальше. Звание тебе впору: ефрейтором ставят того, кто не только сам умеет, но и другого бойца обучить может. Курсы твои живут? Вот и продолжай.

Он кивнул и вышел вместе с военврачом. А тётя Глаша забрала свёрточек с петлицами и удалилась в каптёрку, ворча на ходу, что иголка у неё одна, ниток в обрез, а обмывать звание она не даст никому, пусть и не думают некоторые, потому как режим должен быть.

Уже вечером она принесла гимнастёрку — пока что, правда, только показать. Новые петлицы сидели на выцветшем воротнике ровно, будто там и были, только выделялись свежим сукном.

— Любуйся, ефрейтор. А надевать до выписки не дам. В госпитале у нас вы все одинаковые, и так тому и быть.

Я провёл пальцем по новенькой петлице, и тётя Глаша унесла гимнастёрку обратно.

Ефрейтор Сотников. Звучало непривычно.

В этой, второй жизни это было моё первое воинское звание, и я честно старался отнестись к нему с иронией: подумаешь, одно слово в приказе да две новые петлицы. Не получалось. Грели они ничуть не хуже моего офицерского звания в той жизни…

* * *

Вечером в доме Марфы было темно и тихо.

Сама хозяйка ещё не вернулась, немцы ее отпускали только после вечерней уборки на кухне.

Лампу не зажигали. Сквозь занавеску падала косая полоса тусклого лунного света, и в этой полосе за столом сидели трое: Федотов, Андрюшка и немецкий солдат Рудольф Фогель.

Вот только разговор за столом пока что не клеился.

— Вот и пойми его, — вздохнул Федотов. — Второй раз уже с тобой, Рома, встречаюсь, а всё без толку.

Рудольфа он уж который раз звал Ромой: так было и короче, и роднее. Немец на «Рому» откликался охотно.

— Он по-нашему ни бельмеса, я по-ихнему. Японский городовой…

Времени у Рудольфа было немного. После смены караула и до вечерней поверки набегало несколько минут, и никому при штабе не приходило в голову спрашивать, отчего тихий караульный часто выбирает дорогу через русский переулок. Этими драгоценными минутами он и воспользовался.

— Дядя Лёша, он говорит… — Андрюшка морщил лоб, выуживая знакомые слова из немецкого языка и пытаясь переводить. — Говорит… про стрелков каких-то. Много слов не знаю. Не пойму…

Рудольф покивал, подтянул к себе смятую немецкую листовку и огрызком карандаша стал рисовать на чистой обратной стороне. Вышло пять человечков в ряд. Он постучал карандашом по каждому и поднял растопыренную пятерню.

— Пять, — сосчитал Федотов. — Ну, пять. Кого ты мне тут нарисовал-то?

Рудольф вскинул руки, будто прижал к плечу винтовку, прищурил левый глаз и покрутил пальцами у правого, изображая прицел.

— Стреляют? — Федотов поскрёб щетину. — Пять стрелков, что ли. А чьих стрелков, куда стрелков… Ничего, Рома, не пойму я у тебя, хоть ты тресни.

Немец огорчённо опустил руки. Андрюшка виновато шмыгнул носом. Федотов же, даже разговаривая, то и дело поглядывал на окно: луна стояла высокая, двор и покосившийся забор лежали перед домом как на ладони. Потому движение там он и заметил первым.

Вдоль забора, там, где ложилась самая густая тень, в этот самый момент скользнули два силуэта. Пригибаясь, они шли к дому, очевидно, считая, что остались незамеченными.

— К нам гости, — тихо и быстро сказал Федотов, поднимаясь. — В подпол. Рома, шнель!.. Андрюшка, крышку за нами закрой и сиди тихо.

Рудольф понял без перевода, нырнул следом за Федотовым в чёрный лаз. Андрюшка метнулся было к крышке, но по дороге не удержался и глянул в окно.

— Свои! — звонко зашептал он в подпол. — Дядя Лёша, свои это!

— Кто свои? — глухо донеслось снизу.

— Да там Татьяна Германовна! Учительница моя! Немецкий у нас вела! И с ней ещё кто-то.

— Таня? — первым отозвался из подпола Рудольф. Имя он выговорил чисто, почти без акцента.

Федотов выбрался, метнулся как мог быстро к окну и чуть отвёл занавеску.

— Она, — подтвердил он, вглядываясь. — И с ней… О-ох. Семибородов. Ванька. Знаю их. Открывай, Андрюшка.

В дверь уже тихо постучали.

Андрюшка откинул крючок. В горницу шагнула Таня, а за ней, держа ППШ у груди, Ванька. Взгляд Морячка упал на немецкую форму вылезающего из подпола Рудольфа, и автомат взлетел к плечу.

— Свой! — резко сказал Федотов, шагнув между ними. — Ваня, опусти. Свой это.

— Тьфу ты! — Ванька перевёл дух и опустил ствол. — Предупреждать же надо… Товарищ Федотов⁈ Живой!..

— А чего мне сделается, — усмехнулся Федотов. — Лежу тут, отъедаюсь на хозяйских харчах потихоньку.

— А мы ведь за тобой шли! Думали, как ты тут, один скучаешь… а ты вон, целый совет собрал…

— Дядя Лёша, а это наша… — Андрюшка уже тянул Таню за рукав, сияя. — Татьяна Германовна!

— Андрюша! Как ты? Я так волновалась!

Таня обняла его, и мальчишка ткнулся ей в плечо, обхватил руками и замер. Картуз съехал ему на затылок. Она гладила его по спине и глядела на Федотова, на Рудольфа, и глаза у неё были мокрые.

Рудольф стоял у подпола, вытянувшись, красный до ушей, и не знал, куда девать руки. Ванька поглядел на его смущённую физиономию, хмыкнул и от души хлопнул немца по плечу.

— Жив немчик…

— А это дядя Жираф! — гордо объявил Андрюшка. — Он наш шпион!

— Тише ты! — Федотов разом перестал улыбаться. — Жирафа нашел…

Все тихо засмеялись, на несколько секунд даже Федотов перестал поглядывать на окно.

— Рудольф… — Таня подошла первой. — Ты жив… Я так рада.

Сказала она это по-немецки. Фогель что-то смущенно ответил, никто не понял, что именно. Он робко обнял девушку за плечи и тут же опустил длинные руки.

А потом сели за стол, и началась серьезная работа.

С помощью Тани их разговор, наконец, пошёл бойчее. Теперь Рудольфа понимали без жестов, и слова хлынули из него одно за другим: он торопился, ведь времени до вечерней проверки оставалось совсем мало.

— Погоди, погоди, — остановил Федотов. — Сперва главное: откуда он всё это знает?

Таня перевела вопрос. Рудольф ответил, тронув себя за грудь.

— Он в карауле при штабе, — перевела Таня. — Посты у самых дверей, разговоры хорошо слышно. А список группы на постой и довольствие он сам относил квартирмейстеру. Читать же умеет.

— Годится, — кивнул Федотов. — Тогда по порядку. Сколько их и кто?

— Пятеро. Прибыли из Германии, из учебного лагеря в Дёберице, под Берлином. Старший — оберст-лейтенант Рейнгардт, снайпер-инструктор. С ним три стрелка: Кесслер, до войны лесничий… Мозер, стрелок-спортсмен… и Ростовцев? — Таня переспросила, и голос у неё чуть сбился. — Русский. Из белоэмигрантов, казак.

Сама не замечая, как это выходит, она покачала головой.

— Русский⁈ — Ванька аж привстал. — Против своих⁈

— Дальше, — ровно сказал Федотов, не сводя глаз с Тани и Рудольфа.

Таня сглотнула и глянула на Фогеля — тот, конечно, был готов продолжать.

— Пятый — наблюдатель, фельдфебель Хаас, солдат, воевавший еще в империалистическую. По разговорам они команда снайперов, присланных в усиление группы Лангенау.

Но это было не всё, что интересовало Федотова. Он резким голосом, торопясь, задал следующий вопрос:

— Где стоят? Когда выходят?

Таня спросила. Рудольф виновато развёл руками и заговорил снова.

— При штабе их оставили. Но сейчас обитают где-то на окраине, точного дома он не знает. Вроде как, в развалинах тренируются.

— Задача какая? Точно, как в бумаге.

Рудольф ответил коротко. Таня сильно нахмурилась и помолчала, прежде чем перевести.

— Задача: устранение русского снайпера, которого называют «Призраком Сталинграда». Выследить и уничтожить. — Она подняла глаза. — Убить Алексея…

В остывающей печи тихо треснуло полено.

— Не-е! Зубы обломают! — просипел Ванька и сжал кулак. — Уже один Охотник за ним приходил. И где теперь тот охотник?

— Ясно… — Федотов стал записывать, а Таня повернулась к Рудольфу и заговорила по-немецки. Не так, как переводила вопросы, а мягко, явно уже об ином, так что немец заморгал.

— Алексей рассказывал мне про тебя. Что ты тогда спас меня… Сбил выстрел снайперу, рискуя собой… Спасибо тебе, Рудольф…

Рудольф покраснел так, что это было видно даже в полумраке. Он забормотал, что ничего особенного не сделал, что вообще все это неправильно — стрелять по санинструктору…

— Почему ты нам помогаешь? — спросила Таня.

Рудольф ответил не сразу, несколько драгоценных секунд ещё смотрел в пол, нервно щурясь, потом заговорил сбивчиво, подбирая слова. Таня перевела для всех:

— Рудольф говорит, товарищи, вот что: меня заставили гнать женщин перед солдатами, живым щитом. И если для победы надо делать такое, пусть эта победа никогда не случится… его отец, простой немецкий рабочий, погиб ещё в тридцатых от рук нацистов.

Федотов крякнул и ничего не сказал. Только посмотрел на Рудольфа долгим взглядом и коротко кивнул.

Дальше речь ещё шла о Гумраке. Рудольф лечился там и рассказывал все, что видел: у станции устроили склады, боеприпасы и горючее держат отдельно, продовольствие — ближе к домам. Он назвал расположение постов, вооружение и время смены караула. Сообщил, что за станцией есть посадочное поле, садятся мелкие связные машины, а главный аэродром дальше, у Питомника, но там он не был.

Федотов внимательно слушал перевод.

— Если подтвердится, за такое в штабе спасибо скажут, — оценил он, когда Рудольф выговорился. — Доложить теперь надо… Ладно. Время.

Рудольф поднялся. Затоптался у стола, комкая сероватую пилотку.

— Иди сюда, — сказала Таня по-русски и раскрыла руки. — Давай обнимемся, что ли. На прощание. Надеюсь, еще свидимся.

Немец шагнул и обнял её осторожно, одними ладонями, будто боялся, и пальцы у него были почти совсем прямыми. Таня приподнялась на цыпочки и коротко поцеловала его в щёку. Рудольф замер. Он ещё секунду стоял, прижав ладонь к щеке, потом торопливо надел пилотку.

— Ауф видерзеен, — выговорил он. И старательно, по-русски, добавил: — До свидания.

— Ишь ты, по-нашему заговорил! — восхитился Ванька. — Береги шкуру, немец.

Рудольф выскользнул за дверь, прошёл, старательно пригибаясь, вдоль забора и исчез за углом.

— Так, — Ванька повернулся к Федотову. — Ну что, товарищ разведчик. Собирайся. Мы, вообще-то, за тобой притопали. И ты, я вижу, на ногах, так что…

— Да я уж понял, что не в гости. — Федотов внешне был уже другой: собранный и задумчивый. — Я бы и сам ушёл, да ковыляю медленно. С помощниками сподручнее… если что, плечо мне подставите.

— Оба подставим, — сказал Ванька.

Собирать Федотову было тут нечего: затянул ремень, проверил перевязку да сунул за пазуху исписанные с обратной стороны немецкие листовки. У порога он чуть склонился перед Андрюшкой.

— Ну, боец. Слушай внимательно, повторять не буду. Смотри, запоминай, считай, как я учил. На бумагу ни одной буквы не переноси, все только в голове держи. К Роме сам не подходи никогда. В штабе его увидишь — виду не подавай, будто незнакомы. Он для тебя такой же немец, как все. Понял?

— Понял, дядя Лёша. Прощай…

— Свидимся, быть может… если прикажут, я сюда вернусь.

Андрюшка шмыгнул носом, попрощался с Таней и Морячком.

— Марфе поклон, — уже от двери добавил Федотов. — Скажи: постоялец съехал, за постой благодарил, сказал должен остался. Отдаст сразу, как и чем сможет.

Дверь тихо закрылась. Трое ушли в ночь, а впереди лежал непростой и опасный путь в дом Потапова.

Андрюшка постоял у окна, глядя, как тени скользят вдоль забора и пропадают. Потом задвинул крючок, сжёг в печи немецкую листовку с пятью человечками, дождавшись, пока карандашные фигурки почернеют и свернутся вместе с бумагой, убрал со стола лишние кружки и проверил, плотно ли легла на своё привычное место крышка подпола.

И только после этого сел у окна ждать Марфу.

* * *

Поселок Красный Кут, Саратовская обл.

Военный госпиталь № 1315

Свое поражение Потапов разглядел лишь за два хода до конца партии. А сделать ничего уже не мог.

— Шах, — улыбнулся Краснов и переставил коня. — И, Михаил Андреич, похоже… всё. Мат будет.

Потапов поглядел на доску с ребяческой досадой. Король его был заперт собственными пешками, ладья застряла в углу. А красновский конь хозяйничал в самом тылу соперника, как настоящий диверсант.

— Сдаюсь, — вздохнул Потапов и повалил короля. — Вторая партия подряд. Ну, Егор. Научил на свою голову…

— Тут главное — стратегия… — Краснов собирал фигуры в коробку, и в углах его губ пряталась довольная ухмылка. — Сам говорил: конь ходит, как разведчик. Напрямки нельзя, а в обход можно. Вот я и в обход.

— В обход он… Учи вас после этого.

Шахматы в палате были одни на всех, и очередь на них расписывалась с утра. Но на лейтенанта с разведчиком соседи давно рукой махнули: эти двое играли каждый день, как на службу ходили.

— Обед скоро, — довольно поглядел на наручные часы Потапов.

* * *

После обеда в столовой не расходились, сегодня четверг, и в этот день замполит госпиталя проводил политинформацию.

Слово «замполит» было новое, октябрьское, и раненые выговаривали его с удовольствием. Сам замполит был из уже окончательно отвоевавшихся: старший лейтенант, еще молодой, с пустым левым рукавом, закатанным под самое плечо. Уважали его за то, что не превращал политинформацию в скучную до зевоты пропаганду, вещал с душой и на вопросы отвечал не виляя, прямо. Вот и теперь он вышел к сцене, развернул газету «Правду» и поднял её над головой, показывая всем.

— Газета свежая… Слушайте, что пишут, товарищи.

И начал с первой полосы, с самого верха, где шли крупные строки:

— «В районе Сталинграда идут ожесточённые бои. Враг, несмотря на огромные потери, хочет любой ценой захватить волжскую твердыню. Славные защитники Сталинграда! Советский народ ждёт от вас новых подвигов во имя любимой родины. Остановить гитлеровских разбойников — наш святой долг!»

Потапов почувствовал, как у него занемели крепко сцепленные пальцы.

Там. Прямо сейчас… Ожесточённые бои… А он сидит в бывшей школе, ест кашу по часам и играет в шахматы.

— Теперь сводка, — продолжал замполит. — В районе Сталинграда наши части отбивали атаки численно превосходящих сил противника. За день уничтожено сорок три немецких танка и до полка пехоты. После упорных боёв наши оставили один из заводских посёлков. — Он опустил газету и оглядел столовую. — Положение трудное, товарищи, врать не стану. Но город борется.

— Дальше. — Замполит перевернул страницу. — Заметка: «Бронебойщики держат рубеж». Северо-западнее Сталинграда немцы бросили в контратаку двенадцать танков. Девять машин наши бронебойщики сожгли, рубеж удержали.

— Молодцы, братки… — прокомментировали из зала.

— О мире коротко. — Замполит перелистнул. — Советский Союз установил отношения с Кубой и восстановил с Люксембургом. В Америке обсуждают призыв восемнадцати- и девятнадцатилетних. А в финском тылу, их же печать признаёт, смертность почти сравнялась с фронтовой, и шесть из десяти умерших — дети. Вот вам и союзники Гитлера. Не помогает им фюрер, одними речами только и кормит, видно.

— А второй фронт где? — спросили с задних скамей.

— Вопрос верный, — не стал юлить замполит. — Но пока его еще нет — вот. Мы сами… — Он развернул газету второй полосой, во весь разворот, и поднял над головой. Через всю страницу шёл заголовок: «Защищать Сталинград всеми силами с земли, с воздуха и с воды!» Ниже серело фото: орудие бьёт из развалин, расчёт пригнулся у щита. — Наше дело — Сталинград, товарищи. С земли, с воздуха и с воды… Всё на сегодня. Газету оставляю: там ещё рассказ Катаева, «Партизан». Почитайте, кто пободрее, вслух лежачим.

* * *

После политинформации Потапов не пошёл в палату. Встал у окна в коридоре.

— Михаил Андреич, — Краснов подошёл неслышно по своей разведчицкой привычке. — Ты только глупостей не надумай. Я же вижу.

— Чего я надумаю?

— К начальнику госпиталя проситься, на досрочную выписку. Думал? У тебя на лице написано, крупными буквами. Как, вон, заголовок в газете.

Потапов промолчал. Именно это он и собирался сделать.

— Не отпустит он тебя, — спокойно сказал Краснов. — Рана у тебя какая была, помнишь? То-то. Недолеченный боец для взвода в тягость, ты же сам рассказывал, так Мухе говорил, когда он с температурой в караул просился. А наши там… наши воюют. И мы вернемся, подмогнем… Только чутка позже. Когда здоровье поправится.

Потапов покосился на него. Разведчик стоял рядом и глядел в то же окно.

— Складно ты научился говорить, Егор.

— С кем поведёшься… Пойдём. Там Саша пришла.

Сашиного прихода в госпитале ждали, как почты. Ей было двенадцать лет. Мать на время отправила её из Саратова к тётке в Красный Кут, а до того она весь год ходила по многочисленным саратовским госпиталям. Аккордеон у неё был отцовский, купленный с рук ещё до войны: огромный, весом, наверное, в половину самой Саши. Она таскала его через плечо на широком ремне, чуть кренясь на ходу, и на все предложения помочь отвечала: «Спасибо, я привыкшая. Папа сказал: инструмент из рук не выпускают, в чужие руки не отдают»!

Отец её воевал где-то под Сталинградом. Письма от него приходили редко.

Девочка появлялась обычно после обеда, устраивалась в столовой на лавке, или иногда в палате у лежачих, на табуретке, растягивала свой инструмент и играла, что просили. А просили почти всегда одно и то же.

Вот и сейчас она уже сидела на лавке, свесив ноги в заштопанных чулках. Аккордеон стоял рядом, и вокруг понемногу собирался кружок: раненые подтягивались из всех палат, санитарки останавливались с вёдрами.

— «Катюшу», Сашенька!

— «Катюшу» вчера пела. — Саша деловито продевала руки в ремни. — Сегодня начнём с «Землянки». Мне её вчера один дяденька-танкист заказывал, с ожогами который, я ее сегодня выучила. Ему в палату слышно будет?

— Слышно, дочка, — сказала санитарка. — Ты погромче только.

И Саша заиграла.

Пела она не по-детски. То есть голос был детский, чистый и тонкий, а вот звучали все слова совершенно по-взрослому. Рассказывала девочка, будто про себя, историю про печурку и огонь, и про четыре шага до смерти. Бойцы, вынесшие эти четыре шага на собственных ногах, сидели вокруг и слушали, веря Саше, зная — всё это для неё не просто выученные слова.

Потом был «Вечер на рейде», и строчку «прощай, любимый город» подтягивала уже вся столовая, вразнобой, кто как мог и умел, хриплыми голосами.

— А теперь, — Саша одёрнула платьишко под огромным инструментом и снова серьёзно положила пальцы на клавиши, — я спою свою. Только она короткая, я дальше ещё не придумала. Она про Сталинград.

— Давай дочка!

— Ждем, Сашенька! — доносилось со всех сторон.

Она тронула клавиши и вдруг запела необычно низким, почти и не детским голосом:

Враг рвётся к волжскому простору,

Горит река и стонет град.

Но встал стеной бойцов суровых

Непокорённый Сталинград…

В кружке никто не шевельнулся. Наступила тишина. На последней строке здоровенный сапёр с забинтованной головой прикрыл глаза широкой ладонью.

Саша допела своё четверостишие, повторила его второй раз чуть тише и сложила меха.

— Всё, — виновато сказала она. — Дальше пока не сочинилось.

— Спасибо, Сашенька, — хрипло сказал кто-то, и выздоравливающие поддержали. — Ты это… ты её обязательно завтра ещё раз. С начала…