Партизаны ступали осторожно, заранее выбирая, куда поставить ногу, и Таня с Ванькой старались не отставать, шагая молча и почти след в след. За спиной ещё долго багровело зарево над кварталом, где в подвале навсегда остался Николай.

Их шло теперь пятеро. А Таня всё ловила себя на том, что ждёт шестого: что за плечом вот-вот послышится ровный и уверенный голос Николая. Вспоминала, и зубы сжимались сами. Автомат Николая сильно оттягивал ей плечо, но ремень она не поправляла: пусть.

Ванька шёл следом и то и дело давился сухим кашлем, глуша его в кулак. Раненая рука тянула болью при каждом движении, но и он молчал, хмуря брови.

— Сюда. Нам лучше сюда, — время от времени шёпотом подсказывала Таня, и старший из партизан всякий раз молча заворачивал группу, куда она указывала.

Через несколько кварталов он увёл всех в неприметный полуразрушенный дом. Двое молодых без команды разошлись по углам, проверили второй выход и только потом сели. Старший протянул Ваньке фляжку.

— Пей, горелый. Вода.

Ванька пил жадно, захлёбываясь, вода текла по закопчённому подбородку и оставляла светлые дорожки. Пока он пил, Таня в темноте ощупала его перевязанное предплечье: бинт закоптился, но держался, кровью не набух. Это хорошо…

— Спасибо вам, хлопцы, — просипел Ванька, возвращая фляжку. Голос у него сел от дыма. — Кабы не вы, гореть бы нам там.

— За такое не благодарят, — сказал старший. — Одно дело делаем. Ты бы на моём месте так же поступил.

Морячок устало кивнул. А партизан присел рядом с Таней на корточки, развернул карту, прикрыл себя и её полой плаща, будто небольшим шатром, и тогда на несколько секунд включил фонарик.

— Дочка, ты же местная?

— Родилась здесь и выросла.

— Это хорошо. Гляди. Мы сейчас примерно тут. А тут, на окраине, немецкие склады. Нам нужно к ним. Я думал пройти вот так, по этой улице. Как думаешь?

Таня помотала головой.

— По улице нельзя. Она прямая, от складов просматривается насквозь. И немцы там ходят, возьмите южнее. — Она повела пальцем. — Здесь старая балка, теперь бурьяном по дну в рост человек заросла, мой, уж точно. Выйдет дольше, в обход, зато со стороны складов вас не увидать.

Старший ещё раз сверился с картой и провёл ногтем по её маршруту.

— Пойдём балкой. Звать-то тебя как?

— Танюша.

— А меня Семёном. — Седой партизан кивнул на молодых: — Это Игнат и Лёва. А герой этот, как звать его?

— Иван.

Ванька на своё имя даже не обернулся. Он сидел у стены, закопчённый, в обгоревшем ватнике, и глядел перед собой. Вот только наверняка не замечал ни стены напротив, ни обломков каких-то досок рядом — ничего. Таня впервые видела Морячка таким молчаливым. Там, в подвале, он готовился умирать. А теперь сидел тихо, будто ещё не до конца поверил, что всё же выбрался.

— А вообще вы тут как? — спросил Семён. — Нас-то только забросили.

— Туго, — просипел Ванька, не удивившись этому уточнению. — Немец у Тракторного к Волге прорвался. Северную группу от армии отрезал. В заводских районах сейчас самое пекло.

— Вон оно как… А вы, стало быть, оттуда? Далековато забрались…

— Нет, мы из центра, дом держим.

— Что за дом?

— Дом Потапова. Слыхали?

— Дом Потапова… — Семён сощурился. — Это ж где снайпер? Про снайпера в газете читали.

— Он самый, — тихо просипел он без всякого выражения.

— Ну, тогда понятно, у кого воюешь. — Семён сложил карту и поднялся. — Что ж, ребятки. Нам в ту сторону. — Он кивнул куда-то в темноту.

— А нам туда, — Таня махнула рукой в противоположную.

— Может, ещё и свидимся. — Семён помолчал и обратился к Ваньке: — Ты вот что, парень. Береги девушку-то свою. Умелая она у тебя, знающая.

— Не моя это девушка, — насупился Морячок. — Мы из дома Потапова. Вот и всё.

— Всё одно береги. Ну, бывайте.

Мужчины пожали друг другу руки, и партизаны ушли в темноту.

Таня же оторвалась от стены, на которую оперлась спиной, и поглядела на восток через пробоину в стене. Небо над развалинами едва заметно серело.

— До дома Марфы сегодня не успеем, — проговорила она. — До рассвета не дойти, днём на улицу высовываться нельзя. Нужно пересидеть.

— Чего? — Ванька захлопал глазами. — Я думал, мы обратно, к своим. Разведчики же… ну… нет их более.

Казалось, он так давно, как сказал только что, держит дом Потапова, что и те стены его держат. Без них Морячок глядел будто бы растерянно.

— Николай и Женя погибли, — тихо сказала Таня. — А приказ никто не отменял. Дойдём до Марфы и проверим Федотова.

Ванька отвёл глаза. Потом подтянул ремень автомата и решительно проговорил:

— Дойдём. Раз Николай нас вытащил, дойдём обязательно. — Он огляделся. — Тогда здесь и отсидимся. Место подходящее, запасной выход есть.

— Хорошо… — улыбнулась Таня, легко отдав Ваньке роль командира.

Морячок устроился у стены и вздохнул:

— Эх, жаль, сидор мой сгорел. Жрать-то охота… Во, гляди-ка: страх отпустил, теперь требуху набить хочется. Вот почему так? Вроде не до харчей, ан нет, под ложечкой сосет.

Он охватил живот пятернёй, будто так терпеть голод было легче.

Таня молча вытащила из глубокого кармана ватника банку тушёнки.

— Еда у нас имеется.

— О! — Ванька аж привстал. — А ты когда ж её прибрать успела?

— Это не я. Семён сунул.

— Понятно. Спасибо добрым людям. Ну, значит, живём!

— Живём, Ваня, — сказала девушка. — Дорогой ценой жизни наши сохранены, и мы обязаны жить… Давай есть.

Ванька впервые за эту бесконечную ночь усмехнулся. И Таня не удержалась, улыбнулась тоже.

Морячок пристроился вскрывать банку ножом, сопя и приговаривая, что фрицам он за всех отомстит. А Таня снова привалилась к холодной кладке и подумала об Алексее Сотникове. Как он там, в госпитале?

* * *

Из оперативного приказа № 1 Верховного главнокомандующего вооруженными силами третьего рейха А. Гитлера:

'Летняя и осенняя кампании этого года, за исключением отдельных еще продолжающихся операций и намечаемых наступательных действий местного характера, завершены. Достигнуты крупные результаты…

Подготовка к зимней кампании идет полным ходом. Эту вторую русскую зиму мы встретим более тщательно и своевременно подготовленными.

Сами русские в ходе последних боев были серьезно ослаблены и не смогут зимой 1942/43 г. располагать столь большими силами, которые имелись у них в прошлую зиму. Тем не менее, эта зима может оказаться столь же суровой и тяжелой…'

На самую окраину Сталинграда, в ближний тыл шестой армии, группу Рейнгардта перевели временно. Переход сделали затемно, пешим порядком, и разместились в уцелевшем домике на тихой окраинной улице. Ходатайство для временного перевода Рейнгардт обосновал доходчиво: его стрелки тренировались на полигонах, среди сосен и стрельбищных просторов, а город, как снайперы, не освоили. Два дня они будут привыкать к развалинам. Учиться различать бойницу среди дыр, выбирать позицию среди обломков, ползать и маскироваться. И только потом он выпустит их на охоту.

Сегодня группа лазила по разбитым окраинным кварталам. Рейнгардт гонял их по дворам и лестничным клеткам, ставил задачи на тренировку глазомера, заставлял отыскивать друг друга в завалах. Хаас ходил следом со своим журналом, делал пометки и ни разу никого не похвалил.

А вечером оберст-лейтенант неожиданно отпустил стрелков до отбоя. Сам он остался при штабе и засел над картами.

— Только не забывайте, — сказал он вслед, — кто вы и зачем здесь.

И сунул какую-то бумажку Кесслеру.

Стрелки озадаченно смотрели на своего начальника, пока тот молча удалялся. Неужели жесткий и циничный Рейнгард разрешил им отдыхать. И где? Здесь, в Сталинграде…

Такую редкую возможность, однако, стрелки не могли не использовать.

— Предлагаю немного развлечься, — заявил старший из них, Кесслер, помахав бумажкой. — Это наш пропуск в одно интересное местечко, господа.

Дорогу им показал писарь из штаба. Заведение помещалось в подвале углового дома, устоявшего среди развалин, и звалось штабс-кантиной. До войны в этом доме была сберегательная касса, и в помещении уцелело обширное хранилище. Теперь здесь располагалось питейное заведение.

У входа их остановил фельдфебель-распорядитель со списком: рядовым сюда хода не было, за исключением допущенных от штабов и команд, которых могли пропустить только списочно. На ефрейторские шевроны стрелков он глядел долго и через добрых полминуты недовольно поджал губы. Кесслер подал разрешение штаба, истребованное Рейнгардтом через адъютанта. Фельдфебель внимательно перечитал его дважды.

— Ефрейторы… в штабс-кантину… — проворчал он, возвращая бумагу. — Новые порядки.

Но посторонился.

Внутри оказалось тепло и накурено. Гудела жестяная печка, сделанная из бочки, под потолком горела электрическая лампочка — редкость в здешних местах, но в тылу электричество еще было. По всему полутемному помещению расставлены столы с лавками. За ними десятка полтора посетителей: лейтенант, пара гауптманов из тыловых служб, штабные унтер-офицеры. В углу звучал граммофон, и заезженная пластинка в который раз обещала кому-то встречу у казармы, под фонарем.

За сколоченной из фанеры стойкой можно было купить шнапс, кислое вино, сигареты и плитку шоколада. Посетители заведения платили рейхсмарками. Горячего здесь не готовили, но за неимением пирогов и сосисок с капустой всем для радости хватало немудрёной выпивки и дешевого курева. Командование такие заведения поощряло, пока ещё снабжение работало более-менее регулярно

— Садитесь, камрады, — окликнули снайперов от ближнего стола, где были раскиданы тертые карты с серой рубашкой. — Мне для ската двоих не хватает. А третий будет подменным, так и играть веселее.

За столом сидел жилистый унтер-офицер с тёмным, обветренным лицом. На вид ему было под сорок, хотя могло оказаться и тридцать. Перед ним стоял стакан, карты же он при виде новых посетителей собрал со стола и выровнял в колоду.

— Пауль Винтер, — представился он. — Пехота. Третий месяц здесь. Нашу роту перевели в резерв дивизии: меньше взвода от неё осталось, ждём пополнения.

Сели. Кесслер принёс от стойки бутылку и стаканы, Мозер щедро выложил на стол шоколад. Ростовцев сел с краю, к стене.

Пауль выкинул из колоды шестерки. Раздали. Скат пошёл неспешно, под слегка охрипший граммофон.

— Слышали новость? — Мозер сиял. Он вообще не умел скрывать настроение. — У Тракторного завода наши к Волге пробились! Фронт русских разрезан. Ещё нажать, и всё. К Рождеству, глядишь, дома будем.

Винтер разложил карты, поглядел в них и ничего не ответил.

— Что, или не рад? — удивился Мозер.

— Рад, — отозвался Винтер. — Только вы, господа, я вижу, новенькие здесь. Так я вам скажу: не спешите загадывать желание на Рождество.

— Это почему же?

— Потому что русских здесь не победить так быстро, как об этом пишут в наших газетах и вещают по радио. Я в августе тоже думал: месяц, ну полтора. Все так думали, кто сюда приезжал. — Винтер оглянулся на соседний стол и понизил голос: — Мне кажется, этих русских и сам фюрер недооценил.

Мозер поперхнулся шнапсом.

— Ты думай, что говоришь! Ты усомнился в дальновидности фюрера?

— А что я говорю? — Винтер спокойно поглядел на него поверх карт. — Фюрер далеко, а я здесь, и я не про политику говорю, юноша. Я говорю, что сам вижу.

— И что же ты видишь? — спросил с интересом Кесслер, вмешавшись в разговор.

Винтер отпил из стакана.

— Вижу вот что. Нам говорили: у Ивана ничего нет, одна пехота да танки, их броня слабее нашей, и неграмотные крестьяне разбегутся на все четыре стороны при первом ударе. А Иван все никак не разбегается. Иван дерётся так, будто ему всё равно, живой он будет или нет. В сентябре мы брали высоту в городе, так между собой её Мёртвой прозвали. Русские ее называют каким-то там курганом, кажется. Взяли. А вечером приполз наш ротный повар с термосом: каши рисовой на молоке притащил, на полную роту наварил. Ему подставляют котелки, он накладывает. И вот котелки кончились, а термос что же, почти полный остался. Как теперь помню, поглядел он на этот термос, сел на землю и заплакал. Крепкий был парень, наш повар…

За столом стало тихо. Пластинка кончилась, но иглу никто не переставил. Дойдя до последней канавки, та тихо шипела, отмеряя круг за кругом.

— Играем, — сказал Винтер.

Сыграли кон.

— А что пленные? — поинтересовался Ростовцев. — Говорят большевики все безграмотные, это правда?

Винтер забрал взятку и продолжил, не поднимая глаз от карт:

— Да и пленных тут мало, не столько, как на других фронтах.

— Не берёте в плен? — спросил Мозер.

— Почему. Брать-то берём. Только сложно взять русского в плен: не сдаются они, отстреливаются, пока вовсе не издохнут. А один раз ночью слушаем: поют. Всю ночь у них пели протяжно так и грустно, наши ещё смеялись, что Иван поминки свои отмечает. А под утро они на нас молча пошли. Абсолютно молча, во весь рост, будто призраки, и не кричали даже своего истошного «ура». Будто уже умерли и хотели нас забрать с собой… туда… Я после этого неделю спал, парни, скверно. — Он усмехнулся одними губами. — А за нашими позициями через месяц выросло целое поле деревянных крестов.

— Всякий фронт страшен, — заметил Кесслер. — Я слышал похожее про Верден от нашего фельдфебеля.

— Может быть. Только ваш фельдфебель много лет Верден забыть не может, верно? Вот и я этого города не забуду. — Винтер повёл рукой. — А слышали вы, камрады, как играет «сталинский орга́н»?

— Что ещё за орга́н? — не понял Мозер.

— Русские реактивные миномёты. Когда идёт залп, сначала воет воздух, а потом земля встаёт дыбом. Лежишь, вжимаешься в эту проклятую землю и молишься, хоть сроду не молился. А русские называют их «Катюшами». Женским именем… После одного такого концерта я хоронил приятеля. Врач насчитал в нём три десятка осколков. — Винтер аккуратно положил карту. — Так что вы пейте, парни, пейте. Шнапс тут хороший, а на Рождество не загадывайте. Наверняка не все его смогут встретить.

Мозер нахмурился, но перебивать не стал.

— Мрачный ты человек, Винтер, — сказал он, наконец.

— Я не мрачный. Просто я здесь третий месяц… Ваша сдача. Кстати, камрады, а вы-то сами откуда? — Он неторопливо оглядел всех троих. — Стрелки, что ли? Из этих, сверхметких?

— Мы… — начал Мозер.

— Хайнц, — ровно сказал Кесслер.

— Да брось, Лотар! — Мозер говорил уже громче прежнего и, наливая, неловко плеснул шнапс мимо стакана. — Что тут скрывать, когда он сам всё разглядел? Да, стрелки. Особая команда. И прибыли мы за одним человеком. За русским снайпером. Его тут зовут Призраком.

— Ты слишком много пьёшь, Хайнц, — сказал Кесслер.

— Про Призрака здесь и так вся армия знает!

Стало вдруг тихо, ближние головы повернулись к их столу. Винтер снова отставил свой стакан.

— Вот как… Стало быть… За Призраком…

— За ним! — Мозер стукнул стаканом о стол. — Вот только вопрос, кому из нас повезет всадить в него пулю первым…. — Он многозначительно кивнул на Кесслера.

— А вот это уже пахнет пари, — оживился Винтер.

— Пари! — подхватил Мозер. — Лотар! Ставлю месячную долю шнапса и сигарет: Призрак мой. Я его первым возьму на перекрестие и…

Кесслер неторопливо собрал карты и подровнял колоду о стол.

— Принято, — сказал он. — Месячная доля. И ещё одно условие: проигравший при всей группе скажет победителю в глаза, что тот является лучшим стрелком вермахта. — Он поднял на Мозера спокойные светлые глаза. — Шнапс забудется. А такое признание не забывается.

— Идёт! — Мозер хлопнул ладонью по столу. — Винтер, ты свидетель.

— Свидетель, — согласился Винтер и повернулся к Ростовцеву, который за весь вечер не сказал и десяти слов. — А ты что же? Твои камрады русскую голову делят, а ты в стороне. Не с ними?

Ростовцев отодвинул стакан. Шнапса в нём не убыло и наполовину.

— Нет, — сказал он. — Не с ними.

— Отчего так? Боишься проиграть?

— Оттого, что Призрак не заяц, чтобы делить его шкуру. Пока что все, кто выходил против него, проигрывали сами.

— Дело твоё, — Винтер забрал у Кесслера карты и принялся по-хозяйски тасовать. — А только пари ваше я запомнил. Ну что, ещё кон?

У стойки громко звякнули стаканы: буфетчик обслуживал новых гостей. Кто-то сменил пластинку, и граммофон завёл весёлый довоенный мотивчик из картины про красавчика Бель Ами.

Вечер в штабс-кантине, в общем, только начинался, и все надеялись забыть печальные разговоры о Катюшах и Призраках, когда дверь хлопнула, и по душному подвалу слегка потянуло холодком с улицы.

Вошли двое. Немолодой офицер в звании гауптмана, но весь подтянутый, а шинель, сидевшая на нём удивительно ровно, смотрелась слишком уж чистой для этого города. Он чуточку прихрамывал, и женщина, вошедшая с ним, придерживала его под локоть.

Разговоры в подвале заметно стихли. За ближними столами обернулись, и чей-то смех оборвался на середине. Все внимание переключилось на фрау.

Женщина была в тёмном пальто с воротником из чернобурой лисы и в фетровом берете, из-под которого выбивались тёмные волосы. Пальто можно было бы назвать безупречным, если только не замечать на манжете аккуратную штопку. Она неспешно проплыла между столами, будто под ногами не затоптанный подвальный пол в крошках и окурках, а паркет, и от всей её фигуры веяло чем-то из другого времени. Из мира, где не было ни развалин, ни мешков с песком на окнах. Знакомым, давно забытым и оттого притягательным вдвойне.

Гауптман помог ей с пальто — повесил на вбитый в стену железный крюк. Под пальто оказалось элегантное тёмное платье, эффектно подчеркивающее фигуру. Женщина села, достала из сумочки папиросу, вставила её в тонкий мундштук, и гауптман поднёс ей огонь раньше, чем она успела повернуть голову.

— Интересно, — тихо сказал Винтер и положил карты рубашкой вверх. — Вот тебе и Сталинград.

— Кто такая? — шёпотом спросил Мозер.

— Гауптмана видел пару раз, он из местной комендатуры. Бреннер, кажется. А фрау при нём не видел… — Винтер пожал плечами. — Такую я бы запомнил.

Мозер глядел, не скрывая интереса.

— Какая женщина… Таких и в Штутгарте поискать, не сразу найдешь.

— Она русская, — неожиданно сказал Ростовцев.

Сказал негромко, но за столом обернулись все трое.

— Брось, Казак, — не поверил Мозер. — С чего ты взял?

— Вижу.

— Русские такими не бывают, — авторитетно заявил Мозер. — Такими вот красивыми.

— Бывают. — Ростовцев украдкой скосил взгляд на посетительницу. — Вы просто не видели настоящих русских, благородного происхождения.

Шнапс к этому часу согрел и его: он выпил немного, меньше всех, но и этого хватило, чтобы в голосе прорезалось что-то, чего Ростовцев обычно себе не позволял.

На граммофоне сменили пластинку. Из раструба, сквозь шипение, поплыл низкий, глубокий женский голос: Цара Леандер неспешно и почти шёпотом обещала, что однажды непременно случится чудо.

Ростовцев поднялся.

— Эй, Казак, — предостерегающе сказал Кесслер. — Сядь. Это офицерская дама.

Ростовцев будто бы не услышал. Он пересёк комнату, остановился у стола гауптмана и щёлкнул каблуками.

— Господин гауптман. Разрешите пригласить вашу даму.

Бреннер поднял на него глаза и оглядел с головы до ног, задержавшись на ефрейторском шевроне.

— Не разре… — начал он.

— Один танец, Гельмут. — Женщина выпустила дым через мундштук. Голос у неё был грудной и необычно низкий. — Я не танцевала, кажется, тысячу лет. А ты со своей ногой мне не сможешь составить партию.

Бреннер поглядел на неё, потом на Ростовцева. Пальцы его выбили дробь на щербатой столешнице.

— Один, — сказал он, наконец.

— К чему и спорить. Погляди на него, Гельмут, — она погасила папиросу и поднялась. — Он же мальчишка. К кому тут ревновать?

И положила руку Ростовцеву на плечо.

Танцевали в узком проходе между столами. Ей было, пожалуй, лет под тридцать. Вблизи стали видны усталость во взгляде и красные, обветренные кисти рук, перчаток, что скрыли бы это, не было, и даже платье скрасить, кажется, не могло. Но держалась она словно аристократка.

— Я сразу понял, что вы русская, — тихо сказал Ростовцев по-немецки.

Женщина сбилась с шага. На полшага, не больше, и снова поймала такт.

— Вот как, — ровно ответила она. — Вы что же, сам русский?

— Русский. Так вышло: меня увезли ребёнком, я вырос в Берлине.

— А сюда зачем? Хотя к чему я спрашиваю… Я и так знаю ответ. «Служба». Он у всех нынче один.

— Все верно, служба. — Он помолчал. — К тому же это моя родина…

— Осторожнее, господин ефрейтор. За такие слова здесь не похвалят.

— Потому и говорю тихо. Только вам.

Уголки её губ дрогнули, и на одно мгновение изменились глаза. До этого улыбались только губы, красиво и ровно, будто нарисованные мастеровитым художником на маске, а теперь в лице мелькнуло что-то живое, и она тут же спрятала это, будто поймала себя на оплошности.

— Вы забавный, — сказала она, глядя ему за плечо. — В Берлине все так танцуют?

— В Берлине танцуют гораздо лучше. Простите, я немного выпил… И теперь танцую как земледелец из Мекленбурга.

Элеонора искренне и заразительно рассмеялась.

Этого Бреннер уже не выдержал. Он поднялся, тяжело, опершись ладонью о стол, пересёк проход насколько мог быстро и аккуратно взял Элеонору за руку повыше локтя. Музыка ещё играла.

— Довольно, — сказал он, остановив танец и настойчиво притянув женщину к себе. — Достаточно.

— Гельмут, ты ведёшь себя некрасиво, — нахмурилась Элеонора.

— Некрасиво? — Он наклонился к её уху. — Ты забываешь своё положение.

Ростовцев шагнул вперёд.

— Господин гауптман, простите, дама желает закончить танец…

— Не забывайтесь! — Бреннер повернулся к нему всем корпусом. — Кто вы вообще такой? Как вас в вашем звании сюда пустили? — Взгляд его упал на шеврон, потом на лицо. — А. Да вы, говорят, ещё и русский.

На слове «русский» гауптман едва заметно скривился.

— Так точно, господин гауптман. — Ростовцев стоял очень прямо, и голос его сделался тихим и вежливым. — Русский. Ефрейтор особой стрелковой команды. Снайпер.

— И что с того?

— Ничего, господин гауптман. Просто в этом городе лучше не наживать лишних врагов. Здесь и так слишком много винтовок и слишком мало безопасных улиц.

Бреннер перестал щуриться. Взгляд его на секунду метнулся к дальнему столу, откуда встал этот ненастоящий немец и за которым сидели остальные стрелки.

— Вы… смеете мне угрожать?

— Никак нет. Совет, господин гауптман. Я здесь недавно, но уже понял: Сталинград никому ошибок не прощает.

— Господа. — Элеонора шагнула между ними прежде, чем Бреннер успел ответить. Улыбка, та самая, из-под кисти художника, вернулась на её лицо мгновенно, и живого в ней уже не было ничего. — Гельмут, вы меня привели сюда отдохнуть от войны, а не смотреть её продолжение. Закажи лучше вина, будь любезен. А вам, господин ефрейтор, спасибо за танец. — Она повернулась к Ростовцеву, и на короткое мгновение улыбка с её лица ушла совсем.

Зато в глазах осталась искорка.

Элеонора пошла к столу, не оглядываясь, и Бреннеру не осталось ничего, кроме как пойти следом: у стойки он спросил вина, и буфетчик потянулся за бутылкой слишком торопливо, не поднимая на гауптмана глаз.

Ростовцев вернулся за свой стол. Винтер молча налил ему шнапса, подвинул стакан и покачал головой.

— Ты либо очень храбрый, либо очень глупый, — сказал он. — Бреннер ведь чин из комендатуры. Такие ничего не забывают.

— Пусть, — сказал Ростовцев.

Он залпом выпил стакан.

Цара Леандер допела про своё чудо, игла зашуршала, и пластинку снова никто не спешил менять. Тянуло папиросным дымом, и, глядя поверх столов сквозь этот дым, Ростовцев готов был поклясться, что Элеонора, пусть один раз, со странным выражением на прекрасном усталом лице посмотрела в их сторону.