Я быстро выбрал стрелков: взял Архипа — курсанта с перевязанной шеей, двоих с целыми руками да одного из пулемётчиков. Пятым напросился Тимоха-левша.

— Товарищ инструктор, я одной левой могу! Вы же видели!

Видел. И видел, как Тимофей перекидывает затвор левой рукой через ствол, отрываясь щекой от приклада. Для скорой стрельбы это беда, но теперь я его взял. Рвения у левши на троих хватит, а мне сейчас самые ретивые из группы и нужны.

— Приготовиться! Кто может, стреляйте с колена! Кому рана не даёт, ложись на спину, ногами к его курсу.

Пока пятёрка споро расползалась по местам, я быстро инструктировал:

— За самолётом мушкой не гоняйтесь. Выносите её перед носом машины, упреждение два-три корпуса, ведите ствол вместе с целью, с его скоростью, палец дожимает на ходу. Остановил подводку, считай, подарил пулю воздуху. Стрелять каждый будет в своём темпе, от меня лишь команда на открытие огня.

— А если крыло продырявить, самолет упадет? — спросил Архип.

— Старайтесь попасть в область мотора и кабины, ну, это для сведения, а так — как кому повезет, конечно. Не забывать про упреждение! Стрелять придется в пустоту, наперед самолету. Ждем, ребятушки! Пусть ближе подлетит, пока он идёт на нас, упреждение малое, бить сподручнее. Тут его и встретим.

Мотор «Костыля» размеренно гудел над степью, а наблюдатель, всё так же свесившись с борта, смотрел вниз. До хутора крылатой машине оставалось ходу минуты на две. Но и мы уже были почти готовы, пятерка моя расположилась как надо и глядела в небо.

Вот самолёт переложил с борта на борт и выровнялся. Кок его глядел аккурат на крыши и дымки за садами, прямо на госпиталь. Курс ложился наискось через нашу ложбину, и шёл разведчик невысоко: наблюдатель рассматривал землю без всякого бинокля. С каждой секундой машина перед глазами словно бы росла.

Спокойно, Сотников. Спокойно…

— Приготовились… — Стволы замерли: пятёрка ждала команды. — По самолёту! С упреждением два корпуса… огонь!

Ложбина ударила вразнобой. Залпа не вышло, да и без надобности он. Один выстрелил сразу, второй ещё доводил ствол, третий ударил через секунду, залязгали затворы, и пошла частая неровная пальба.

А «Костыль» летел.

Шёл как ни в чём не бывало, брюхом прямо на наши пули, и покачивался себе на воздушных потоках. Пять секунд, десять. В непрерывном грохоте выстрелов он всё так же тянул к хутору, и ни дымка на нём, ни искры. Внутри у меня противно засосало. Неужели всё зря? Все пули в небо, ничего не получилось?

— Не берёт! — сорвался Гришка у меня под боком.

— Перед носом бери! Веди ствол! Веди!

И тут машину качнуло всем корпусом, будто она напоролась на кочку прямо в воздухе. Может, попадание. А может, лётчик дёрнул ручкой. Гадать было некогда: «Костыль» уже наплывал на ложбину, рёв мотора навалился сверху, тень мазнула по бурьяну, и машина пошла прямо над нами.

И тогда в задней кабине сверкнуло. Наблюдатель развернул пулемёт назад и вниз и хлестнул очередью по ложбине, по нашим вспышкам. Пули с сухим цвиканьем выбили фонтанчики земли, состригли полынь, Архипу сыпануло по скуле сухой землёй, и он отпрянул от приклада. Пилот тут же положил машину в лёгкий крен, сбивая нам прицел, и снова выправился на хутор.

— Не вставать! Лежать, где лежите! Огонь!

Пальба возобновилась, теперь вдогон. А «Костыль» пытался уйти. Все, что надо, он уже разглядел. Вдруг от самолета потянулся тонкий серый дымный хвостик, размазало его вдоль фюзеляжа.

Врешь! Не уйдешь!

Я сунул бинокль одному из бойцов и шагнул к Тимохе, который только что передернул затвор после очередного выстрела.

— Дай сюда. Подавай обоймы!

Винтовка привычно легла в плечо, я почувствовал на ложе тепло чужой руки.

Машина уходила от нас и чуть рыскала на курсе, но я всё же поймал её поверх мушки, вынес упреждение и повёл. Ствол шёл вместе с целью, палец выбирал спуск на ходу.

Бах!

Перезарядил, снова поймал упреждение и дожал. Стреляли и мои курсанты.

На третьем моём выстреле звук мотора изменился. Ровный гул распался на неровные звуки, машину затрясло. По борту густо потянуло темным дымом.

«Костыль» неловко провалился на крыло, выровнялся и сразу потерял скорость. Пилот отвернул от хутора, явно с трудом удерживая самолёт, который уже заметно проседал.

— Есть! Пошёл вниз! — заорали курсанты.

— Продолжать огонь, пока он в секторе стрельбы! — скомандовал я.

Машина всё проседала ниже и ниже и, дымя, уходила дальше в степь, пытаясь сбежать. В задней кабине наблюдатель поднялся во весь рост, перевалился через борт, замешкался, держась за край, и в этот миг его дёрнуло, будто ударили под рёбра. Стреляли мы в ту секунду вразнобой, несколько стволов сразу, и чья пуля его точно зацепила, моя ли, ребят ли, того уже никто никогда не скажет. Тело сорвалось вниз, его закрутило, а через несколько мгновений над степью хлопнул, раскрываясь, белый купол.

Самолёт уходил от нас, повернувшись хвостом, и дальность росла на глазах. Пальба сама собой пошла на убыль: все поняли, что машину уже не достать. Но и видно, что садится. Отлетался, «сокол» Геринга!..

— Огонь прекратить!

Стрельба окончательно оборвалась. В ушах звенело. Пахло сгоревшим порохом и полынью.

— Парашют! — заорал Гришка, тыча пальцем в небо, хотя его и так все прекрасно видели. — Уйдёт же!

Пулемётчик сгоряча вскинул винтовку и бахнул вслед куполу. Мимо, понятно.

— Не стрелять! Отставить!

— Так фриц же, товарищ инструктор! — Гришка аж задохнулся. — Вы же сами учили!

— В воздухе он уже отвоевался, на земле возьмём. Живой наблюдатель для штаба дороже десятка мёртвых: он и задачу полёта расскажет, и что разглядел, и что успел передать.

— Понял… — протянул Гришка и опустил глаза.

Умом он понял, что надо думать стратегически и брать языка, а вот сердцем, судя по лицу, пока не очень.

Купол быстро сносило ветром за ложбину, к густым зарослям бурьяна. А «Костыль» уже шёл на вынужденную посадку. Двигатель терял мощность, и самолёт снижался полого, ещё кое-как держась на скорости. Пилот вёл машину к ровному на вид участку степи, стараясь дотянуть хотя бы до него и не свалиться камнем раньше времени.

Перед самой землёй он чуть приподнял нос, гася скорость. Колёса коснулись грунта, самолёт, подпрыгнув на кочке, сделал «козла» и тяжело сел снова. Левая стойка не выдержала удара, подломилась, машину резко повело в сторону. Крыло зацепило землю, «Костыль» развернуло поперёк движения, нос зарылся в грунт, а хвост сначала вскинулся, потом тяжело осел.

Над степью поднялся столб рыжей пыли. Донёсся скрежет металла — и всё стихло. Пожара не было. Готов!

Я взялся за бинокль. В полукилометре, у зарослей, белый купол уже складывался. Немец грохнулся, проволочился животом по сухой траве, кое-как выпутался из лямок и, пригибаясь, заковылял к кустарнику. Шел медленно и криво, явно одной рукой зажимая бок. Ранен, значит, не уйдет…

— Гришка, Тимофей, со мной, — распорядился я. — Остальным свернуть стрельбище, оружие собрать и бегом к комиссару Добрынину: доложить всё как есть. Ефрейтор, за старшего.

Погоня из нас вышла небыстрая: впереди шёл Тимоха, единственный с абсолютно целыми ногами, за ним с тихими матерками ковылял я со своим раненым бедром, а замыкал Гришка, пыхтя и костеря немца на чём свет стоит. Спешить, впрочем, было и незачем. Фриц засел где-то в кустах и на открытое место боялся вылазить. Прямо как таракан за печкой на кухне…

— Здесь примято, — Тимоха присел у следа. — И вон, дальше.

Через десяток шагов на сухой траве уже краснели тёмные капли.

— Кровь, — сказал Гришка. — Во-он туда тянется… Айда скорей!

Немец, очевидно, свалился в сухую канаву за кустом и затих. Мы подобрались шагов на сорок, и оттуда хлопнул пистолетный выстрел. Пуля свистнула стороной, высоко. Мы залегли. Тянулись секунды, вот хлопнуло ещё раз, с тем же успехом. Рука у стрелка гуляла, это слышалось по самим выстрелам.

— Не лезть прямо. Разойтись. Гришка, левее, за бугорок. Тимофей, правее, в траву. Лежать и не высовываться.

Сам я вжался в землю и крикнул, выуживая самые нужные слова из Таниных уроков:

— Хенде хох! Ваффе вег! (Руки вверх! Оружие бросить!)

Из канавы ответили выстрелом, снова мимо.

Ладно. Поговорим иначе. Гранат у нас не имелось ни одной, но немцу про наше бедное хозяйство знать было неоткуда.

— Летцте варнунг! — крикнул я и добавил, невольно коверкая грамматику, зато доходчиво: — Хераус, шнель! Одер гранатен! (Последнее предупреждение! Выходи, быстро! Или гранаты!)

В канаве затихли. Секунд через десять из-за куста, кувыркнувшись, вылетел на траву маленький чёрный пистолет. Следом медленно поднялись две руки. А за ними и сам хозяин: молодой унтер-офицер в лётном комбинезоне, без шлемофона, лицом весь белый, как извёстка. Левый бок комбинезона набух тёмным, рукав над локтем тоже был в крови.

— Нихт шиссен… — просипел он. — Их гебе ауф. (Не стреляйте… Я сдаюсь.)

Гришка с Тимохой подошли с боков, держа его на прицеле так старательно, что немец боялся моргнуть. Для моих курсантов это был первый живой враг здесь, при госпитале. До этой минуты они стреляли только по фанерному Геббельсу и грубым силуэтам.

— Обыскать. Аккуратно.

Пистолетик подобрали: «Вальтер», маленький, с виду несерьёзный, но даже и такой убивает исправно. С плеча летуна сняли полевую сумку, я расстегнул её тут же. В сумке лежали карта, блокнот с огрызком карандаша да целлулоидная линейка.

Карту я развернул прямо на колене. Так, вот наш берег, пойма, дороги… Хутор Цыганская Заря обозначался на ней обычным кружком, без всяких пометок. Зато у самого кружка карандашом было выведено короткое словцо со знаком вопроса. «Раух?»

Дым?

Дымки наших кухонь, значит, уже высмотрели. Летели проверить и не проверили.

Я сложил карту и посмотрел на немца. Тот стоял, пошатываясь, и зажимал бок.

— Функ? — Я ткнул пальцем сначала в небо, потом в сторону, где чадили обломки. — Рапорт? (Радио? Донесение?)

Немец понял. Помотал головой и выдавил по слову:

— Кайне рапорт, кайне мельдунг… — Он слабо повёл рукой в сторону обломков, не решаясь даже глянуть туда, где остался его напарник. — Функгерэт капут. Гляйх ам анфанг. (Никакого донесения… Рация разбита. В самом начале.)

Я понял, что передать они ничего не успели. Разбитую рацию в самолете проверим еще, а пока получалось, что хутор для немцев так и остался безымянным кружком с вопросом.

— Перевязать его, — скомандовал тогда ребятам, извлекая из немецкой сумки перевязочный пакет.

А после перевязки повели потихоньку. Решили, что если ноги целы, то сам дойдет.

На пистолетные хлопки от ложбины уже спешили двое курсантов: щуплый ефрейтор на всякий случай выслал подмогу. Им и сдали пленного, Гришка пристроился рядом с летчиком, гордый, будто лично в одиночку снял немца с неба. А мы с Тимохой и еще с двумя курсантами двинулись дальше, к обломкам.

* * *

«Костыль» лежал, уткнувшись в землю. Лопасти винта погнуты, хвост со свастикой нелепо задран к небу. Высокое крыло надломилось у крепления подкоса и тяжело повисло. Из двигателя ещё тянулся дымок, всё вокруг было забрызгано маслом, а по обшивке россыпью темнели пулевые пробоины. Считать их я не стал.

Пилот так и остался в передней кабине. Голова лежала на приборной доске, левая рука всё ещё сжимала ручку управления. Расстёгивать ремни ему было уже незачем. Машину он не бросил — тянул до последнего, пока была хоть какая-то надежда посадить её и дать своему наблюдателю выпрыгнуть. Сам же быстро истек кровью.

В задней кабине, рядом с пустыми барабанами для пулемёта, нашлись бинокль, планшет с записями и ручная фотокамера в кожаном футляре. Разбираться с кассетой на месте я не стал — ещё не хватало случайно засветить, так что забрал аппарат целиком. В штабе плёнку проявят и увидят, что именно немец успел снять и какие наши объекты попали в кадр.

За сиденьем наблюдателя размещались блоки радиостанции. На «Костыле» занимавший это место был сразу и глазами экипажа, и стрелком, и радистом, так что и размещалось всё здесь же, чтоб можно было дотянуться. Один из блоков прошило пулей: в металлическом корпусе зияла пробоина. Пленный, похоже, не соврал — передать донесение с этой аппаратуры он уже не мог.

— Товарищ инструктор, — Тимоха стоял у хвоста и глядел на свастику. — А ведь это мы его… Из винтовок! Аж целый самолёт!

— Гордись, да не зазнавайся….

— Да я что? Просто расскажи кому, не поверят! Самолёт!

— О лётчике доложим, похоронная команда приберёт. Пошли, ребята нас там заждались…

* * *

У палаток нас встречала, кажется, половина госпиталя. Раненые высыпали к дороге и глазели на пленного, как на диковинную зверушку в зоопарке. Немец брёл осторожно, придерживая перевязанный бок, глядел в землю и на грозного завоевателя тянул слабо.

— Ишь ты, — крякнул Петрович, поспевая следом. — Стервятника-то ссадили. А я слышу: гремит в степи, гремит. Думал, учения. А они вон чего учинили. Кхе!

— Живого взяли! — гордо доложил ему Гришка. — Летуна.

Тётя Глаша всплеснула руками, поглядела на кровь пленного и распорядилась:

— В перевязочную его, ирода. Помрёт ещё, отвечай потом за него. Скажут, что нарочно уморили…

Добрынин ждал нас у домишки управления. Стоял, заложив руки за спину, и усы его шевелились — было ясно, что буря точно будет.

Я доложил по всей форме: воздушный разведчик шёл на хутор, огонь открыт моим решением, самолёт сбит. Пилот погиб, наблюдатель взят живым, при нём карта и записи. Рация в самолёте разбита, фотокамера цела, её предоставляю. Комиссар выслушал до конца, ни разу не перебив. Потом набрал воздуху.

— Я вам стрелковые курсы разрешил, Сотников. А не собственную противовоздушную оборону.

— Так занятие удачно прошло, товарищ комиссар. Цель движущаяся. Дальность переменная. Результат налицо.

Кругом сдержанно хохотнули. У Добрынина дрогнули усы, и целую секунду он боролся с собственным лицом. Наконец, поборол и снова стал серьезным.

— Отставить смешки. А если б он вас, Сотников? Пулеметной очередью, на проходе? У меня тут госпиталь, а не передовой полк.

— Если бы ему дали пройти над хутором, товарищ батальонный комиссар, сейчас сюда бы прилетели уже с бомбами и жахнули прямо по палаткам. — Я протянул ему карту. — Вот хутор, а при хуторе одно слово со знаком вопроса. «Раух», это значит дым. Пометка выглядит свеженькой, скорее всего, наблюдатель нанёс её уже в полёте, когда высмотрел наши дымы. Летел, значит, проверять. Пленный показал: передать ничего не успели, рацию разбило в самом начале боя.

Добрынин долго глядел на карандашную пометку, словно мог бы прочесть её как-то иначе. Сложил карту, и лицо у него сделалось учительское, строгое.

— Дым, значит… Так. Кухни перенесём в самый посёлок, к жилым дворам: пусть наш дым с ихним мешается, поди разбери, где солдатская каша, а где бабкина печь. Бельё тоже туда, к домам перевесить. Самолёт-то у них пропал, и пропал аккурат в этих местах. Искать будут, и к хутору ещё прилетят. А только движение у хутора немец, может, и приметил, да таких хуторов у него на карте чуть ли не сотня. Пусть-ка погадает. Пленного, карту и камеру сегодня же в штаб дивизии, с сопроводительной. Писать её будем вместе, товарищ снайпер. Подробно: и как сбивали, и кто стрелял, и что углядели. Камеру и карту давай сюда, до вечера полежат у меня. — Он принял трофеи, покрутил камеру в руке и хмыкнул. — Ишь, техника.

— Будем писать подробно, — кивнул я.

— И вот ещё что, Алексей Фёдорович. — Добрынин понизил голос, и тон его переменился. — За госпиталь спасибо. Тут ведь лежачих сколько. Случись налёт по палаткам, беды бы не обобрались.

Он крепко стиснул мне руку и ушёл дальше распоряжаться. А я остался посреди лагеря. Нога гудела, больше всего хотелось сесть. Ну и перекусить чего-нибудь…

Курсанты сдавали винтовки дежурному, и у оружейной землянки стоял гвалт. Делились впечатлениями. Но с каждым пересказом «Костыль» летел всё выше, а очередь его ложилась всё ближе, чуть не в сантиметре от бойцов.

— Да он прямо надо мной пулеметом прошёл! Я ему в брюхо глядел!

— В брюхо он глядел… По брюху и лупил, потому не попал, а надо перед носом. Как товарищ инструктор объяснял.

— А как он по нам резанул, а? Меня аж землёй умыло!

Гришка размахивал здоровой рукой, изображая поводку ствола. Архип трогал посечённую скулу и улыбался.

Двое курсантов у ложбины сворачивали мишенное хозяйство. Напоследок кто-то дёрнул верёвку, фанерный Геббельс в последний раз на сегодня выпрыгнул из ямы, и над стрельбищем прокатился смех: целиться в фанерного больше никому не хотелось.

Утром передо мной лежала в бурьяне дюжина легкораненых пехотинцев, приученных фронтом кланяться любому самолёту. К вечеру винтовки сдавала группа, принявшая свой первый снайперский бой и взявшая первого пленного.

Настоящую движущуюся цель им на сегодня, выходит, обеспечил противник. И таких целей у них будет еще очень много…

* * *

Из боевого донесения Военного совета Сталинградского фронта в Ставку Верховного Главнокомандования № 00128/оп.:

«Войска Сталинградского фронта активных боевых действий не ведут и закрепляются на прежних позициях. 62‑я армия занимает оборону на рубеже Рынок, рабочий поселок тракторного завода, заводы 'Баррикады» и «Красный Октябрь», северо‑восточные склоны Мамаева кургана, район вокзала Сталинград‑I.

В тыл противника отправлены партизанские отряды: Тормосиновского района — 21 человек, Нижне‑Чирского — 11 человек, а также диверсионная группа «Максим» в составе 8 человек…'

Тяжёлые шаги на лестнице услышали все разом. Кто-то спускался медленно и грузно, и о камень дважды звякнул металл.

— Огнемётчики, — глухо сказал Николай.

— Идут… — Ванька нервно сглотнул, перехватил свой ППШ поудобнее и добавил уже твёрже: — Танюша, ты за меня встань. Я уж как-нибудь…

Таня не тронулась с места.

В правой руке сержант сжимал «лимонку». Чеку он уже выдернул, и ладонь, прижимавшая рычаг к рубчатому боку, застыла от напряжения.

Шаги наверху затихли: спускаться дальше немцы не стали.

— Боятся, гады, — процедил сквозь зубы Ванька. — Ну, ближе. Ближе. Давайте. Шоб я вас выцелил!

Из лестничного пролёта ударила струя огня.

Переднюю комнату разом будто бы залило светом сотен ламп. Пламя плеснуло по полу и стене, вспыхнули деревяшки, и накатило густым чадом, будто нефть горела. В ту же секунду дохнуло таким жаром, что все трое отпрянули, насколько можно, и вжались в стену.

Струя оборвалась так же внезапно, как началась. Несколько секунд в переднем помещении только гудело пламя. Потом огнемёт ударил снова, ниже — по самому полу, и горящая смесь подтекла близко к их проёму.

Ванька высунулся и полоснул очередью по пролёту наугад. Сверху огрызнулись автоматом, пули заколотили по кладке.

Таня вжалась в стену. Ванька велел ей спрятаться за спину, а она стояла рядом, с наганом в руке, и об одном жалела: что так и не узнает, как там Лёшка. Вылечился ли. Отчего-то вспомнилось его лицо, улыбчивое, всегда такое уверенное и спокойное. Она ни разу не видела, чтобы это лицо искажал страх.

И тут Таня поняла, что у самой у неё зубы так и стучат.

«Я не боюсь! Я же комсомолка», — обозлилась на себя Таня. Заставила себя опустить заслонившую лицо ладонь и смотреть.

Третья струя легла ещё ниже. Огонь дотянулся до их поворота, лизнул кладку. Дым густел, ел глаза.

— Ещё одна струя, и нам конец, — сказал Николай глухо. — После пуска у него короткая передышка.

Он оглянулся на Ваньку и Таню через плечо. В отсветах занимающегося пожара лицо его было удивительно спокойным, будто он принял тяжелое решение и смирился с ним.

— Когда рванёт — постарайтесь выбраться… — он показал зажатую в руке гранату. — Меня не ждите… И это… Не поминайте лихом.

Гудящая струя огня ударила в переднюю комнату и оборвалась.

Николай метнулся вперёд вдоль стены. Пламя лизнуло полу ватника, но он не остановился. Добежал до лестничного поворота и швырнул гранату туда, откуда бил огнемёт.

Взрыв сотряс подвал. Граната угодила в огнемётный расчёт: баки их разорвало, горючую смесь облаком выплеснуло на лестницу, и всё там разом полыхнуло. Жар ударил по подвалу, огонь заметался по стенам и ступеням.

— Ложись!!! — Ванька сгрёб Таню и повалил на пол.

По потолку над ними прокатило валом жара и огня. Где-то на лестнице истошно заорали. Человек, кажется, не мог бы так дико кричать, срываясь в вой и визг.

Ванька лежал на Тане, прикрывая собой. От его ватника потянуло палёным, по спине пополз серый дымок.

— Ваня! Ваня, ты же горишь! На спину скорей!

Таня скинула с себя Морячка, Ваня перевернулся и заерзал спиной по полу, словно опрокинутый жучок. Затушил.

Крики наверху оборвались. Оттуда больше не стреляли.

Ванька сел. Лицо его почернело от копоти, и белки глаз на этом лице казались неестественно яркими. А по закопчённой щеке тянулась тоненькая светлая полоса.

— Живы, Таня… — выдохнул он. Посмотрел на огонь, ревущий у лестницы, и договорил: — Николай свою жизнь за нас отдал. Теперь помирать нам права нет. Иначе всё зря.

Дым тем временем душил. Он полз от передней комнаты, заполнял все пространство. Таня закашлялась, и в голове у неё поплыло.

Ванька выплеснул остатки воды из фляжки на рукав себе и Тане.

— Через мокрое дыши! Хоть гарь задержит!

Она прижала мокрую ткань к лицу. Легче стало ненамного: воздуха не хватало всё равно.

Таня прижалась к земле. И тут её мазнуло по щеке холодом. Понизу, от завала, из щелей между кирпичами тянуло: у самого пола воздух был холоднее, и там, у щели, можно было сделать несколько вдохов без обжигающей гари.

— Ваня! Сюда! К полу!

Она припала лицом к щели, глотнула два раза и оттолкнулась, уступая место. Ванька приник, задышал жадно.

— Эх, всего и ручеёк… Теперь ты.

Так они и менялись, через несколько вдохов, а дым над ними становился гуще. Остатки деревянных конструкции разгорались все сильнее.

— Всё, — прохрипел Ванька и стал подниматься. — Пора. Пока не фрицы очухались. Надо прорываться… Они не ждут… А мы ударим!

Пробираться сквозь дым пришлось почти на четвереньках, Ваньку шатало. Таня шла следом.

Вывалившись злющим чертом во двор, Ванька, весь чёрный от сажи, с дымящимся ватником, с ходу дал длинную очередь по двум силуэтам. Один рухнул. Второй метнулся было за груду кирпича, но не успел: его достало на втором шаге.

И тут же сбоку вынырнули ещё несколько фрицев. А Ванька все стрелял и стрелял.

Он водил стволом и жал на спуск, ничего не слыша, кроме собственного крика.

— А-а-а!!! Сдохните!

И немцы падали. Падали один за другим, и он не успевал перевести ствол с одного на другого: они валились раньше, с упреждением, будто скошенные самим его гневом. Диск давно кончился, а Ванька в горячке этого не понял. Он жал и жал на спуск, и фрицы всё падали, будто не могли вынести этой горячей ярости, страшной горечи, что скопилась на душе Морячка и вырывалась криком.

— Не прощу! Гады!

Крик сорвался, и настала тишина.

И в этой тишине прозвучал голос:

— Ну всё, боец. Всё. Хорош!

И только тут Ванька понял: стрелял не он один. Ему помогали. Три фигуры вынырнули из темноты ко входу в подвал. Одеты в гражданское, похожи на рабочих, а автоматы при них немецкие.

— Выходи, дымишься весь. О, да с тобой ещё и девчушка. Ишь, целая команда.

Тане помогли выбраться. Она наглоталась дыма и стояла, держась рукой за стену.

— Вы кто, товарищи? — ошалело спросил Ванька.

— Свои, — коротко ответил старший из партизан и повернулся к Тане: — Внизу ещё кто есть?

Таня открыла рот, но ни слова не смогла сказать — голос не слушался её больше. Она молча смотрела на вход в подвал, откуда все еще валил жуткий чёрный дым.

— Был, — сказал за неё Ванька.

Старший кивнул, не переспрашивая.

— Ну, уходим. Сейчас здесь станет еще жарче.