Ну, вот он, результат их решений: я слышу даже сквозь тройные отельные окна оркестр и шум толпы, празднующей карнавал в пятьсот шестьдесят шестой раз. Три дня назад Макс с папой улетели в Москву, чтобы, по папиным словам, «обрубить все хвосты». Это означало, что дела в агентстве будут переданы на неопределённый срок отцову заместителю, а брат должен поехать в университет, чтобы оформить себе и мне академический отпуск.

Сегодня они должны вернуться в Люцерн.

Сегодня в клинике Святой Анны должны опробовать на маме ещё какой-то, совершенно инновационный метод выведения из комы. Доктор Фурно обещал позвонить мне сразу же, как только они получат результат – или не получат его.

Я сидела в кресле и гипнотизировала телефон, лежащий на коленях. Наконец он зажужжал, и я дёрнулась так, что аппарат слетел на пол, еле успела поймать. Звонил Макс, и голос у него был такой, что я поняла: до сих пор была ерунда, вот теперь – неприятности.

– Кать, папа ранен, – сказал брат. – Мы вышли из машины возле отеля, тут была толпа и… и в него откуда-то прилетел нож.

– Вы где? – выдавила я.

– Внизу… сейчас приедет скорая.

– Я бегу, дождитесь меня!

Сунув ноги в кроссовки, я уже на бегу натянула какую-то куртку из висящих у двери – потом оказалось, что мамину – и по лестнице слетела в лобби отеля. Не было у меня сил дожидаться неспешно ползущего лифта!

Холл был пуст, я растерянно огляделась.

Мне навстречу бросился швейцар.

– Мадемуазель Линецкая?

– Да-да. Где?..

– Я провожу вас, – повернувшись, он махнул рукой точно такому же высокому мужчине в сером цилиндре и пальто с пелериной, и повёл меня куда-то влево от холла, по широкому белому коридору, где в зеркалах отражались окна и заснеженный сквер за ними. Пришли мы в большую комнату, где я заметила только одно: диван, на котором лежал папа, и Макса, стоящего перед этим диваном на коленях.

– Где скорая? – развернулась я к швейцару.

– Уже подъезжает, мадемуазель, – поклонился он. – Из-за карнавала некоторые улицы перекрыты.

– ну так поторопите их, чёрт вас всех подери! – я рявкнула, как недоброй памяти физкультурник в моей первой школе на пятиклассников и опустилась на колени рядом с братом.

– Он… без сознания?

– Да.

– И в себя не приходил?

– Сразу после ранения… Он сказал мне: «Макс, это Ромея». И хотел что-то достать из кармана. Тут и отключился.

– Какой карман?

– Правый передний в джинсах. Но там ничего нет, только бумажник.

– Ч-чёрт…

– Пропустите-ка! – раздался властный голос у нас за спиной.

Я успела шепнуть брату:

– Достань бумажник и спрячь! – и развернулась к врачам.

– Что тут у нас? – молодой мужчина в зелёном медицинском комбинезоне склонился над отцом, слушал пульс и делал ещё что-то.

Я же, не отрываясь, глядела на торчащую из груди, чуть ниже ключицы, рукоять кинжала. Очень знакомую рукоять, каменную. Точно такую же – или очень похожую, – мы видели четыре года назад, когда расследовали убийство мессере Галлиуса.

– Доктор, – услышала я голос Макса и оторвала взгляд от еле виднеющейся рукояти. – Куда вы его повезёте?

– У вас есть предпочтения?

– Да, – я шагнула вперёд и встала рядом с братом. – Пожалуйста, в клинику Святой Анны.

– Ну… это совсем рядом… хорошо, попробуем! – он отошёл в сторону и стал разговаривать по телефону, а его сопровождающий развернул носилки на колёсиках.

Макс поехал вместе с папой в клинику, а я поднялась в номер. Как оказалось, я не заперла его, так торопилась спуститься. Впрочем, это было совершенно неважно: никто на наше барахло не покусился, даже мои тапки валялись там, где слетели с ног. Бросив куда-то на пол куртку, я прошла в комнату, села в кресло и выложила перед собой на стол папин бумажник.

Конечно, в нём было потайное отделение. Я бы в жизни его не нашла, если бы этот самый бумажник не подарили мы с братом год назад, на папин день рождения. Нам тогда продавец всё и показал. Так что я, нимало не сомневаясь, залезла в этот хитро спрятанный кармашек и вытянула сложенную в несколько раз ленту плотного белого шёлка. Развернула… Это была подробная инструкция по связи – с доминусом лично, с мессере Василисом, с Авгурионом. Первым пунктом в ней стояло зеркало, изготовленное по старой технологии. Та-ак, а старой – это как? И когда? И я полезла в интернет.

Ну, начало производства и нанесение на стекло олова, описанное в 1279 году, мы, пожалуй, пропустим. Венецианские зеркала шестнадцатого века – тоже. Ага, вот: Юстус фон Либих, год 1835, применение серебра для обратной стороны зеркал, применяется до сих пор. Девятнадцатый век, отлично, в крайнем случае сойдёт и начало двадцатого. Будем искать.

Тогда план у меня такой: сейчас в клинику, узнать, что с отцом и какие прогнозы. Впрочем, их прогнозы маме не сильно помогли…

Я тряхнула головой, чтобы выгнать мрачные мысли и продолжала планировать. Далее, найти и встряхнуть доктора Фурно. Конечно, его может не быть на месте – праздник, карнавал… Ну, в качестве паллиатива нападём на дежурного врача. Почему мама не приходит в себя? Может, ещё какое-то обследование? Томография, что-то ещё?

Обязательно выпросить у полицейских фотографию кинжала, потому что потерять такую маленькую вещицу легко и просто, а как иначе я докажу доминусу, что это кто-то с его стороны?

Узнать в отеле, нет ли у них старинного зеркала, а если нет – отправиться в забег по антикварным лавкам.

Мне на нос упала прядь, и я раздражённо заправила её за ухо. Ой, что-то такое у меня с волосами? Подойдя к зеркалу в ванной – обычному, даже и не с серебряным напылением, а всего лишь с алюминиевым – посмотрела в него и впечатлилась. Кажется, я не причёсывалась не только сегодня, но и вчера. И не уверена, что чистила зубы. Пощупала – ну да, щётка сухая. Так, Линецкая, у тебя беда, но никакая беда не является поводом для того, чтобы опускаться!

И я достала расчёску…

* * *

Папу положили в хирургию, на том же этаже, где была и мама. К нему меня не пустили, он спал после операции – чёртов кинжал повредил что-то важное, и это что-то латали. Макс сидел в коридоре посередине между двумя палатами и смотрел в стену. Я села рядом.

– Что говорят? – спросила, помолчав.

– Говорят, что операция прошла успешно, если не будет воспаления или каких-то осложнений, то через два-три дня выпишут домой. В отель, – поправился он. – Лететь ещё какое-то время будет нельзя.

– Ну, так он же и собирался пока оставаться здесь?

– Ну да…

Мы опять замолчали, но тут из маминой палаты вышел доктор Фурно, и я бросилась к нему.

– Наблюдается усиление мозговой активности, – сказал он сразу же, даже не поздоровавшись. – Я рассчитываю, что к вечеру, возможно, мадам Линецкая придёт в себя.

Легонько, точечно я дотронулась до его руки, словно умоляя сказать что-то ещё утешительное, и мне удалось прочитать мысли доктора. Фурно думал ровно то, что и сказал мне, и был очень собой доволен.

Ну что же, это хорошая новость…

– Мы можем к ней зайти?

– На десять минут, – строго ответил лечащий врач. – Не больше. Расскажите вашей матушке что-то, что было бы интересно и радостно. Предложите куда-нибудь вместе прогуляться. Да, на ваши слова она сейчас не отреагирует, но я уверен, слышит всё, что вы говорите. А сейчас прошу прощения, меня ждут пациенты.

Раскланявшись, доктор Фурно ушёл дальше по коридору. Макс проводил его взглядом и повернулся ко мне.

– А ты можешь попробовать прочитать маму?

Я покачала головой.

– Мы же договаривались с самого начала, что внутри семьи способности не используем!

– Форс-мажор. Такую ситуацию мы тогда предусмотреть никак не могли. Попробуй, а?

– Хорошо, – сказала я неуверенно. – Я не знаю, сработает ли вообще ментальная магия на спящем мозге…

– Вот и узнаешь!

Брат повёл меня – почти потащил! – в сторону маминой палаты.

На вид ничего не изменилось: мама ужасно бледная, лежит с закрытыми глазами, к ней тянутся всякие трубочки и провода. Какие-то приборы мигают зелёными лампочками, на экране вырисовывается равномерный зигзаг…

– Доктор предупредил вас, что сегодня – не более десяти минут? – раздалось у нас за спиной.

Медсестра в белом халате и косынке с красным крестом, будто сошла с открытки начала прошлого века.

– Да, спасибо, – ответила я.

– Я оставлю вас на это время.

Она вышла, и Макс толкнул меня в бок.

– Давай!

Сев на стул, я взяла маму за руку и прикрыла глаза. Неспешным потоком текли картинки – снежный склон, ведущая вниз трасса, лес по её краям… Снег, пустота, тишина. Ни единого человека в поле зрения. Макс начал что-то рассказывать, и при звуке его голоса картинка дрогнула, безлюдная белая трасса сменилась двором нашей школы. Брату лет восемь, и он карабкается на дерево. Вот он же получает подарки на день рождения и радуется радиоуправляемой машине. Вот он учится водить машину… Скорость ленты увеличилась настолько, что я перестала различать отдельные картинки и выпустила мамины пальцы. Подошла к раковине и долго держала руки под струёй воды.

– Ну что?

– Она узнала твой голос. Но и поначалу, и с момента, когда ты заговорил, были только картинки. Слов, мыслей не было.

– И что это значит?

Ответить я не успела: какой-то из приборов громко запищал, в палату влетела медсестра и бросилась к кровати.

– Уходите, уходите, – махнула она рукой. – Вечером придёте, как доктор велел.

Мы вышли на улицу. Карнавальная толпа ушла куда-то в сторону озера, оттуда раздавались звуки музыки и взрывы смеха. Весеннее солнце разорвало облака и ударило в окна клиники, отразилось, рассыпалось, солнечными зайцами запрыгало по площади и скверу. Макс зажмурился и подставил лицо.

– Тепло, – протянул он. – Повезло им с погодой на карнавал.

– Угу. Пойдём поедим, что ли? Потом надо заняться зеркалом.

– Чем?

– Ах да, ты ж не знаешь…

Чтобы изложить брату то, что было написано на тонком шёлке, хватило пяти минут. Он присвистнул.

– Вот прямо так к самому доминусу?

Я злобно оскалилась.

– Если кто-то из его подданных может вот так охотиться на нас практически в нашем доме, то мы имеем право на любые ответные действия. Пусть наденет своим псам намордники, или уничтожит их, словно бешеных.

– Чш-ш-ш-ш, Катя, спокойно! Я ж не говорю «нет», я просто восхищаюсь твоей решительностью.

– Да, извини, – я уже остыла.

– Идём. Надо тебя покормить, пока ты совсем не озверела.

Что-то мы съели в первом попавшемся кафе, я опять не заметила, что именно. Макс расплатился и спросил у официантки:

– Скажите, а магазины сегодня открыты?

– Конечно, месье! Столько туристов, и всем нужны сувениры.

– А антикварные?

Тут она задумалась.

– Этого не скажу, не знаю. Но могу спросить.

Девушка убежала, а я напомнила:

– В отеле надо узнать. Отель старый, больше ста лет, вполне может где-нибудь прятаться зеркало того времени.

– Спросим. Надо только сформулировать, почему нас это интересует…

Как оказалось, из антикварных сегодня работали только два, и оба на берегу Люцернского озера, на Хайденштрассе. И ни в одном из них не оказалось такого простого предмета, как старинное зеркало. Не нашлось его и в отеле, консьерж только развёл руками:

– Конечно, были зеркала в отделке, даже целый зеркальный зал имелся. Но десять лет назад, когда отель обновляли и перестраивали, переделали и этот зал, там теперь бизнес-центр и несколько комнат для совещаний. А отделку… даже не знаю, куда дели, я в то время работал в Церматте.

– Ну и ладно, – ободрил меня Макс. – В Люцерне до фига антикварных магазинов, где-нибудь да найдётся нужный нам предмет. А если не будет здесь – съездим в Цюрих. Пошли в клинику, вдруг да там чудо?

И чудо нас ждало.

Мама пришла в себя. Да, она всё ещё лежала, вернее, теперь уже полусидела в подушках, и папа, вполне бодрый, сидел рядом. Ну, в пижаме он, ну, из-под пижамы выглядывают бинты на плече, но вот они, оба, и можно поговорить, помолчать, обнять…

Даже себе самой я не хотела сознаваться в том, чего больше всего боялась: что мама так и не очнётся, а я не сказала ей, как люблю. Так что сейчас я опустилась на колени возле кровати и прижала к щеке её руку. Да и брат ушёл от меня недалеко.

* * *

Наверное, кому-то покажется, что мы – совершенно чёрствое семейство, вот просто как позавчерашний батон, полежавший на горячей батарее. Потому что наш с мамой слезоразлив продолжался недолго, пару минут, наверное; мужчины деликатно молчали. Мама первой шмыгнула носом и решительно высморкалась, потом потрепала нас с Максом по затылкам.

– Расскажите-ка мне, что я пропустила.

– Давай не так, – отстранился брат. – Давайте мы переберём с самого начала всё, что происходило такого… не влезающего в формат. Пап, когда тебя грузили в скорую, ты сказал мне: «Это Ромея», помнишь?

– Нет, – отец покачал головой. – Не помню, и главное – не помню, почему. Так что ты прав, давайте начнём с начала. Когда мы в последний раз обнаружили слежку, в конце ноября?

– Скорее в первых числах декабря, – ответила я. – Вот пытаюсь привязаться к событиям… Вроде я ехала к кому-то на день рождения, но совершенно не помню – к кому. Или на концерт какой-то?

Закрыла глаза и попыталась представить себе: вот я иду к метро, поскальзываюсь и роняю сумку; наклоняюсь, чтобы её поднять и вижу мужскую фигуру в чёрной куртке с ярко-зелёным зигзагом на рукаве.

Зигзаг… А вчера ровно такую же фигуру я видела, когда выходила из университета. Отмечаю странность, вхожу в метро и еду…

– На Новослободскую я ехала, вот куда, – произнесла уверенно. – Это был день рождения Марины Рудневой, значит, второе декабря, и тогда я впервые увидела за собой слежку.

Макс пометил что-то в блокноте и сказал:

– Я, наверное, менее внимателен, потому что за собой наблюдение я просёк пятого декабря. Точно помню, потому что встречался в первый раз с руководителем диплома и ужасно нервничал. А на обратном пути меня отпустило, стал глядеть по сторонам, ну, и обратил внимание, что опять появился наблюдатель.

– Пятого… Оленька, а на тебя попытались напасть когда?

– В первой половине января, числа десятого. Я как раз дописала отчёт по заказу стройкомбината, такое муторное было дело! и решила на радостях купить себе духи. Вот на выходе из магазина… – тут мама усмехнулась. – Большое спасибо городским властям, которые как раз тогда не скололи лёд на тротуаре. Если бы не поскользнулась, вполне могла получить нож в спину, а так парень промахнулся, замешкался и я успела заорать.

– Но он сбежал, – папа нахмурился.

– Не хватать же мне его было? – пожала плечами мама. – Я, знаешь ли, занята была, я орала и пугалась. Кать, на следующий день ты увидела в арке знакомого по Ромее мужчину?

– Дня через три. И после этого ты, папа, как-то связался… с кем? С доминусом?

– С Авгурионом. Тот выругался и обещал немедленно всё проверить.

– И?..

– И к концу нашего рабочего дня сообщил, что граждан Ромеи, равно как и наёмников земного происхождения, в Москве не осталось.

– Так вот быстро и решительно… – я закусила губу. – Ты ему поверил?

– Да. Он поклялся… Неважно. Дал клятву, которая не могла быть ложной. Ты помнишь, что у них такая существует. Мессере Василис присутствовал при этом.

– Очень интересно, – Макс подался вперёд. – Ты с ними через зеркало связывался?

Отец хмыкнул.

– Вам Василис не рассказывал об их методах связи? – мы переглянулись и синхронно покачали головами.

Потом я добавила:

– Мы забрали у тебя бумажник, и в нём я нашла записку. Но там было только о зеркалах.

– Ну, тогда я попробую рассказать подробнее, но большой точности сведений не гарантирую. Во-первых, существует вот то деревянное приспособление, которое нам сразу по приезде выдал Авгурион, помните? Им может воспользоваться любой человек, даже без капли магии. Единственное, что нужно – чтобы маг воздуха прописал в этом приборе параметры твоей ауры. Во-вторых, есть связь через зеркала, и вот она уже доступна только магам. Лучше всего это удаётся делать менталистам и воздушникам, магам огня несколько хуже, а магам земли – совсем плохо. Годится для этой цели не всякое зеркало, а только созданное по старинным технологиям…

– Да-да-да! – перебила я. – Это мы узнали, можно пользоваться только тем зеркалом, у которого отражающая поверхность серебряная. В нашем отеле таких не осталось, мы собирались завтра с утра пойти по антикварным магазинам. Но погоди, если пользоваться зеркалом может только маг, как ты связывался с Авгурионом?

– Ну, нашлась возможность, – усмехнулся папа. – Значит, по антикварным? А попробовать нексум не хотите?

– Нексум – это вот то деревянное чудище? – спросил недоверчивый Макс.

Я махнула рукой.

– Братец-кролик, зеркало мы ещё искать должны, а эта штуковина вот она, у папы… В чемодане, да?

– В чемодане. Под подкладкой потайное дно, вот там.

Тут заговорила мама, молчавшая всё это время.

– Ты вроде бы ехал в тихую буржуазную Швейцарию, а, дорогой? И вдруг чемодан с потайным дном… Капсулы с цианидом не припас?

– Ни в коем случае, – почти по слогам ответил папа.

И слова его прозвучали так… увесисто, что мы с братом невольно замолчали. Мама же продолжила разговор, глядя только на отца, словно они были вдвоём.

– А разговор ты продумал? Или ввяжемся в драку, а там будет видно?[16]

– А план разговора мы сейчас все вместе составим, – улыбнулся он.

– Не выйдет, – мама словно к чему-то прислушалась. – Сюда идёт медсестра, и всем нам достанется на орехи. Дети, продумайте и запишите, что мы будем говорить, и завтра утром сюда!

И в самом деле, не успела она договорить, как дверь палаты распахнулась, и вплыла высокая сухопарая дама в чёрном платье, белоснежном фартуке и платке с красным крестом, величественная, словно дредноут. На её груди висели золотые часики, приколотые к платью английской булавкой такого размера, что у меня рот сам собой открылся от изумления.

– Мадам Линецкая, прошу вас попрощаться с посетителями, – изрекла медсестра. – Вас ждёт ужин и капельница. С завтрашнего дня начинаем курс дополнительных процедур, вам необходимо выспаться. Месье Линецкий, прошу вас проследовать в вашу палату. Юные посетители, ваше время закончилось.

И она сделала шаг в нашу сторону.

С синхронным вздохом мы встали, расцеловали обоих родителей и поплелись к двери. Уже почти выйдя, я остановилась, повернулась к медсестре и спросила:

– Скажите…

– Сестра Гарп.

– Скажите, сестра Гарп, а в какое время клиника закрывает двери?

– В восемь часов вечера. Почему вас это интересует?

– А охрана? Охрана тут есть? Дело в том, что на папу ведь напали…

– Не волнуйтесь, клиника охраняется на высшем уровне! Завтра вы можете прийти к двенадцати дня, раньше не нужно, ваши родители будут на процедурах!

И совершенно непонятным образом мы с Максом оказались в коридоре…

* * *

Наутро я обнаружила, что под дверь моего номера подсунут белый конверт без надписи, точно такие же лежали в отельной папке и у меня на столе. Внутри была записка от Макса: «Завтракай без меня, к полудню вернусь».

Вот и куда его понесло? То есть, я догадывалась, что братец отправился искать нужное нам старинное зеркало, но зачем в одиночестве-то? Вообще-то мне тоже было бы любопытно. И потом, как он со своей огненной стихией может понять, годится зеркало или нет для связи? Это у меня ментальная магия!

Я накручивала себя, и накрутила почти до полного состояния правоты. Конечно, где-то в подкорке оставалась мысль, что брат уже довольно взрослый и разумный, что ему двадцать один год, полное совершеннолетие… Но то-то и оно, что сидела она, эта мысль, на самой глубине, и на поверхность благоразумно не поднималась.

Без четверти двенадцать я спустилась вниз. Макс ждал меня в лобби отеля, и физиономия у него была настолько довольной, что захотелось стукнуть, и побольнее. У меня даже кулак сжался в кармане куртки… Удержало меня только то, что брат был не один: с ним рядом стоял высокий красивый парень примерно того же возраста, но с каким-то более взрослым лицом. Блондин, голубоглазый, с высокими скулами, в дорогом кашемировом пальто… Терпеть таких не могу, сущий мажор.

– Катюш, привет! – Макс сжал мне плечо, я с каменным лицом высвободилась. – Познакомься, это мой когдатошний одноклассник Саша Липатов. Он учится в Цюрихе. Саш, это моя сестра Катерина. Ты её, кажется, не видел раньше.

– Очень приятно познакомиться, – блондин склонил голову.

– К сожалению, наше знакомство будет недолгим, – ответила я без улыбки. – У нас родители в клинике тут недалеко, нас там ждут к полудню.

– Да, Максим сказал мне. Не смею задерживать и надеюсь, ещё увидимся, – новый знакомец пожал руку брату и ушёл.

– Ты чего на парня взъелась? – Макс шёл со мной рядом, пытаясь попасть в ногу.

– Не до него сейчас, ты что, не понимаешь? Нас родители ждут, надо попытаться связаться с Авгурионом или Василисом, непонятно, откуда и когда ждать нового нападения… А ты светскую жизнь разводишь!

Он замолчал. Обиделся, я-то знаю, как он пыхтит в таких случаях.

Молчал брат феноменально для него долго, минут десять. Мы почти дошли до ворот парка, за которым располагалось здание клиники, когда он разверз уста и произнёс:

– Вообще-то, чтоб ты знала, Сашка вместе со мной ходил в Цюрихе в антикварную лавку, которая специализируется на таких вещах…

– Каких?

– Ну… дамских. Бижутерия, сумочки там всякие, платья эпохи джаза, пудреницы, шляпки… И зеркала есть. И мы одно купили, вот.

Приоткрыв небольшой рюкзак, с которым ходил всегда, Макс показал мне плоскую длинную коробку, перевязанную розовой ленточкой. Почему-то этот дурацкий бантик сдул мою злость, словно пену, и я хмыкнула уже вполне примирительно.

– С провенансом?[17]

– А то! Сделано в 1893 году, мастер известен, не помню сейчас имя. И кому принадлежало, тоже известно, там всего-то три хозяйки за эти сто с лишним лет. И оно ни разу не переделывалось, не ремонтировалось и вообще, ничего с ним не происходило, кроме вот, попадания на старости лет в антикварную лавку…

– Небось, стоило немеряно.

– Как чугунный мост, – с удовольствием подтвердил братец. – Но оно того стоило. Если уж это зеркало не подойдёт, тогда я не знаю, какое им искать.

– А откуда твой приятель знает об этой лавочке?

– У него матушка коллекционирует такие вещи, так что всё чисто. Он не агент Ромеи, поверь!

* * *

Ожидаемо родители нашлись в маминой палате. Повеселевшие, довольные и явно о чём-то договорившиеся. Ладно, это мы сейчас выпытаем, для начала хорошо бы узнать медицинские новости.

– Что говорят эскулапы? – первым спросил Макс.

– Эскулапы сняли с меня перевязку, оставили только наклейку, – начал отчитываться папа. – Сказали, что я восстанавливаюсь с какой-то ненормальной скоростью. Фурно долго нарезал круги, разглядывая меня, а потом подъехал с предложением расширенных исследований – дополнительные анализы, томография и всякое такое. Честно сказал, что хочет на этом материале сделать как минимум статью, а то и не одну.

– А ты сам как считаешь, за счёт чего такие вдруг радости? – спросил Макс.

– Ну-у… – родители переглянулись, и папа сказал: – дело в том, что магия во мне всё-таки есть. Просто очень мало, Василис тогда измерил мой резерв и сообщил, что лично он бы даже обучать меня не стал.

– И что?

Это был вопрос братца, а я в тот же момент поинтересовалась:

– И какая стихия?

– Целительская. Она же магия жизни.

Мы дружно присвистнули, а папа продолжил.

– Мессере тогда порекомендовал заниматься раскачкой резерва, делать простейшую… ну, как бы гимнастику. Точно как пишут в книгах фэнтэзи – нагревать-замораживать воду в большом объёме. Конечно, каждый день я этого делать не мог, но старался хоть три-четыре раза в неделю.

– То есть, твоё ускоренное заживление именно с этим связано?

– А с чем ещё?

– Но тогда… – я поднялась со стула и закружила по палате. – Тогда тебе никак нельзя соглашаться на исследования!

– Фурно же не сможет определить наличие у меня того, чего в нашем мире в принципе не существует.

– Всё равно. Мы не знаем, как именно меняет наш организм наличие магических способностей. Никто не знает. Может, что-то в составе крови поменялось…

– Это сейчас не очень важно, – перебила меня мама. – Пока что мы в любом случае находимся в клинике и выйти из неё я смогу не раньше, чем через две-три недели. Перелом есть перелом. А у нас есть нерешённая проблема, если вы не забыли. И в любой момент эти… враждебные действия могут продолжиться.

– Надо связываться с Ромеей, – кивнул Макс.

– Надо, – папа не стал спорить. – Вы принесли нексум?

– Да. А вы составили план? Кстати, кому будем звонить?

– Авгуриону или Василису, – пожала плечами мама.

Одним плечом, правым. Слева-то были сломаны рёбра, особо не попожимаешь…

– Авгурион – лицо государственное. Следовательно, зависимое, – стал рассуждать Макс. – И если на нас охотятся по приказу доминуса, Авгурион правды не скажет. Он вообще забудет, что есть какая-то такая правда.

– Если бы на нас охотились по приказу доминуса, то, думаю, давно бы достали, – возразил папа. – Всё-таки на государство обычно работают профессионалы. Институт наёмных убийц прекрасно существовал в той самой Римской Империи, с которой они берут образец.

– Всё равно, я бы начал с мессере Василиса, – упрямо повторил брат. – Он независимый сильный маг, на него давить – всё равно что кисель резать, взял и утёк.

– Хорошо, предположим. И что мы ему говорим?

Тут уже настала очередь переглядываться нам с Максом.

– Ты предлагаешь урезанный вариант? А почему?

– Мы с папой пытались предположить, в чём причина нападений, – ответила мама немного невпопад; впрочем, обычно её «невпопад» впоследствии оказывается «в самую точку». – И мнения наши разошлись.

– Я считаю, что это месть одного из тех, кого мы разоблачили, – папа упрямо нагнул голову. – Ну, или родственников, наследников, кого-то лично заинтересованного.

– Прошло четыре года.

– Месть – блюдо, которое подают холодным.

Родители явно продолжали спор, начатый без нас.

– Ау, предки! – попыталась я обратить на себя их внимание. – Не отвлекайтесь! Что мы говорим Василису?

– Погоди, Катя, – отмахнулись они совершенно одинаковыми жестами.

Это было трогательно. Мы с Максом уселись рядышком на жёсткие больничные стулья и приготовились слушать.

– Оля, они начали примеряться два года назад, если помнишь. Тогда на тебя напали…

– Совершенно по-идиотски, рядом с отделением полиции, где на крыльце стояло несколько офицеров, – перебила мама.

– Но ты не стала подавать заявление, а сумела скрыться. Тоже не так чтобы очень умно!

– Ты же помнишь, мы тогда вели дело, которое не стоило светить. А если бы я написала заявление, эту информацию вытащили бы на свет первым делом.

– Ладно, не о том речь, – папа тяжело вздохнул и потёр лоб. – Два года назад. Через два года после того, как мы раскрыли дело. Как раз, на мой взгляд, достаточный срок, чтобы родственник, желающий мести, всё выяснил – кто мы и из какого мира, где живём и всякое такое. Зеркало найти, от места перехода в Москву добраться… Что тебя не устраивает в этой теории?

– Только одно, – тихо ответила мама. – Месть слишком малорентабельна для таких сложных действий.

– Малорентабельна? – воскликнул папа.

– Именно так. Это не сицилийские страсти и не корсиканские войны семейств в пределах одного острова. Это переход в другой мир. И на него надо потратить не только внушительную сумму денег, но и организовать всё от и до: собственно зеркало, да ещё и не всякое, а определённых кондиций. А кроме того – мага, который откроет проход и поможет вернуться, документы и деньги уже здесь, у нас… Слишком много, слишком густо ради удовольствия убить нескольких чужаков. Исправить ведь уже ничего нельзя. Магии времени, или как там она называется…

– Темпоральная, – разлепил губы Макс.

– Спасибо. Да, темпоральная. Так вот, её точно не существует, я спрашивала.

– Твой вариант?

– Наша смерть кому-то выгодна. Она должна решить некие проблемы, имеющиеся сейчас, а не в прошлом. Открыть какую-то дверь. И это приводит меня к тому, что связываться надо с доминусом, а не со вторыми лицами. Хотя бы для начала. Хотя бы потому, что, как я уже говорила, если бы нас захотел убить Август Асперус, мы бы уже смотрели на травку снизу.

И мама обессиленно откинулась на подушки.

Тут же запищал какой-то из стоящих рядом с её кроватью агрегатов, в распахнувшуюся дверь почти вбежала сестра Гарп, следом ещё одна медсестра, совсем молоденькая, с капельницей… Этот ураган вынес из палаты нас троих, словно осенние листья.

Мы остановились в коридоре, и папа сказал:

– Приходите после обеда. Сейчас тут всё устаканится, я проберусь к ней и постараюсь поддержать. Резерв у меня маленький, но сколько-то всё-таки есть…

И он попытался улыбнуться.