Село Пшебраже, в котором я родился и вырос, до Второй мировой войны насчитывало около двух тысяч жителей. Расположенное в двадцати пяти километрах от Луцка, оно простиралось в северо-западном направлении на развилке двух главных дорог, идущих из Луцка через Киверцы112 в Колки113 и Зофиёвку114.

До войны Пшебраже вместе с соседними деревнями и посёлками: Мостами, Холопинами, Язвинами, Майданом Езерским, Загайником и Выдранкой115, составляло одно огромное сельское сообщество, образуя таким образом единый комплекс полей и построек, простиравшийся от дороги, ведущей в сторону Зофиёвки, на протяжении шести километров и от Секержицких лесов116, через Загайник, до частных владений семьи Почацких — около пяти километров.

Хотя эта довоенная административная единица была упразднена оккупантами, в сознании жителей этих деревень сохранялось сильное чувство принадлежности к единой административной организации.

Все эти поселения, включая Пшебраже, населяло польское население, создавая таким образом остров в море украинских поселений. Это, в свою очередь, ещё больше укрепляло чувство принадлежности и национальной солидарности. Это не означает, что чувство этого единства переросло в национализм или выросло из национализма. Издавна сосуществование с соседними украинскими деревнями строилось здесь на основе нормальных, добрососедских отношений. Люди наносили друг другу визиты, помогали в полевых работах, а смешанные польско-украинские браки были делом обычным. В целом, люди не были хорошо осведомлены ни о намерениях правительства в области национальной политики, ни о тонкостях различных политических течений среди украинского населения. Границы польского островка, таким образом, не были национальными границами.

В принципе, эти границы не создавали и конфессиональные различия. В последние годы перед войной были довольно многочисленны случаи перехода из православия в католицизм. Этот процесс был отчасти результатом политического давления на местное население, однако в значительной степени становился актом возвращения к вере отцов. В годы царского правления смешанные браки должны были заключаться в церквях, а дети от таких браков причислялись к православной конфессии. Таким путём шли семьи Малевичей, Буржинских, Семановичей, Квятковских, Ивашкевичей и многие другие.

Действительно, Пшебраже имело амбиции лидерства. Местную многочисленную молодёжь было легко воодушевить на деятельность, организовать её и заинтересовать различными делами. Довоенные административные власти охотно пользовались благоприятными обстоятельствами. Достаточно упомянуть, что за счёт собственных средств в деревне была построена семиклассная общеобразовательная школа.

Под эгидой «Стрельца»117 развернул оживлённую деятельность сельский спортивный клуб. Зимой инструкторы из сельскохозяйственной школы в Тростянце118 проводили курсы по сельскому хозяйству. Здесь также действовал художественный коллектив под руководством директора школы Станислава Бохневича.

Эта активность не оказывала негативного влияния на отношение жителей деревни к другим национальностям, её не воспринимали как форму борьбы с «чужим элементом», а как спонтанную попытку создать пример для других деревень с помощью собственных достижений. Стремления правительственных кругов поглотить украинский элемент, полностью ассимилировать его, не нашли активной поддержки среди польского крестьянства. Однако среди украинцев они посеяли семена озлобленности и бунта, ускорили рост националистических настроений.

Знамя самообороны Пшебраже

Многонациональная Волынь, населённая поляками, русскими, украинцами, евреями, немцами и чехами, была регионом, благоприятным для гармоничного сосуществования. Это было продиктовано просто повседневной необходимостью. Только внешний фактор мог нарушить это сосуществование: вводящая в заблуждение политика нацистских оккупантов, направленная на посев взаимной ненависти и антагонизма. Однако начало войны, изменив судьбы людей, не изменило коренным образом человеческие взгляды.

Когда после немецкого нападения на Советский Союз линия фронта между Луцком и Киверцами временно остановилась, жители Пшебраже развернули полевой госпиталь в здании школы. Местное население добровольно заботилось о нескольких сотнях раненых советских солдат, обеспечивая их питанием и лечением, используя имеющиеся на тот момент ресурсы.

Когда госпиталь был эвакуирован, а волна нацистского нападения захлестнула Пшебраже и неудержимо продвигалась вперёд, молодёжь отказалась сдавать немцам своё хранившееся оружие и боеприпасы. Они тщательно закапывали их везде, где это было возможно, часто без ведома и вопреки желанию старшего поколения.

Наибольшее количество оружия спрятали Зигмунт Синицкий и его близкий друг, мой брат Тадек, которого мы дома называли Мунек. Они закопали винтовки, гранаты, пулемёт и тысячи патронов. Они закопали гранаты в муравейниках, потому что где-то прочитали, что муравейники препятствуют проникновению дождя и влаги. Они затопили герметичные ящики с боеприпасами в болотах за Холопиным. Они спрятали несколько видов оружия и достаточное количество боеприпасов в своих постройках, чтобы иметь их под рукой на всякий случай. Многие крестьяне в Пшебраже и других польских деревнях, а также молодые люди, позаботились о приобретении оружия. Когда Пшебраже вступило в бой, выяснилось, что у них его было довольно много. Однако в то время никто не мог предсказать, когда и при каких обстоятельствах будет применено это оружие.

Уже в первые дни оккупации этих территорий стало ясно, что в ближайшем будущем следует ожидать значительных и мрачных событий. Объявления, развешанные в городах, посёлках и деревнях, подписанные Бандерой и провозглашавшие «смерть ляхам, жидам и москалям», не оставляли никаких иллюзий относительно «политической программы» новых властей.

Летом 1942 года немцы начали массовую ликвидацию евреев, содержащихся в гетто119. Их перевозили на автомобилях или пешком к местам казни. Немцы использовали для этого специально обученные украинские полицейские подразделения.

В десяти километрах от Пшебраже находилось небольшое местечко Зофиёвка, населённое почти исключительно евреями. Однажды августовской ночью из Луцка прибыли несколько эсэсовцев вместе с одиннадцатью грузовиками, загруженными украинскими шуцманами. На рассвете город был окружён плотным кольцом. Часть палачей вошла в местечко, откуда начали вести евреев в лес. Там их заставляли раздеваться и ложиться лицом вниз в заранее подготовленные канавы. Шуцманы шли вдоль канавы, стреляя своим жертвам в затылок. Прибывала следующая группа, и в канаве накапливался новый слой тел. Когда канава наполнялась доверху, её засыпали тонким слоем земли и переходили к следующей.

К вечеру местечко было полностью опустевшим — погибло более пяти тысяч человек. В тот же день убийцы отправились в другие города, чтобы собрать кровавую жатву. Операция охватила всю Волынь.

Несмотря на усиленное полицейское присутствие в городе, многим удалось избежать гибели. Перестрелка в Зофиёвке ещё не утихла, когда украинская полиция начала арестовывать поляков, подозреваемых в укрывательстве евреев или — как тогда говорили — в «связях с еврейскими бандами». Также имели место доносы.

Например, жена Антония Скиржевского, немецкого происхождения, сообщила немцам, что лесник Цезарий Цибульский120 прячет евреев в лесу и поддерживает контакты с советскими партизанами.

Цезарию удалось бежать, но шуцманы захватили его сына Зигмунта. Его расстреляли в Кумане. Однако вскоре Цезарий и его жена были арестованы. Несмотря на ужасные пытки, они отказались раскрыть, какое оружие они спрятали, а также места укрытия евреев и советских партизан.

На этом трагедия семьи не закончилась. Трое сыновей Цибульских всё ещё оставались на свободе. Клеветническая кампания против всей семьи вскоре привела к аресту старшего, Станислава. Его, избитого, тащили по хижине лесника, требуя отдать спрятанное оружие. Шуцманы, понимая, что ничего от него не добьются, приказали ему выкопать яму. Парень всё понял. Подгоняемый ударами прикладов винтовок, он начал копать могилу. В какой-то момент трое палачей наклонились друг к другу, зажигая сигареты одной спичкой. Юноше нечего было терять: он ударил их по склонённым головам лопатой и побежал в лес. За его спиной посыпались выстрелы, к счастью, не попавшие по цели. Он провёл ночь в лесу. На следующий день, крадучись, он постучал в дверь лесника Севрука.

Вскоре был схвачен третий сын Цибульских, Владислав. Мальчик, которому ещё не исполнилось пятнадцати, был не менее храбр. Его арестовали у тёти в Хорлупах121. По дороге в Зофиёвку его избили шуцманы, требуя оружие. Когда они проезжали Дерманку122 ранним утром, Владек заметил, что шуцманы дремлют в повозке. Один из них положил винтовку себе на колени, свесил ноги между перекладинами и даже похрапывал. Владек принял решение. Он ждал только момента, когда они въедут на подходящую местность. Наконец, он заметил густые кусты по обеим сторонам дороги. Он изо всех сил дёрнул винтовку и побежал в лес. Оружие конвоира упало на землю. Прошло несколько секунд, прежде чем оставшиеся шуцманы, разбуженные криком застигнутого врасплох, вскочили и начали вести огонь. И так, несмотря на преследование, Владеку удалось спастись. Он также добрался до лесника Севрука, который отвёл обоих ребят в Пшебраже.

Немцы, стремясь не столько к созданию «независимой» Украины, сколько к разграблению её богатств, нуждались в помощниках, которые облегчили бы вывоз на принудительные работы, грабёж имущества и при этом в какой-то степени обеспечивали бы их тылы и тыловое обеспечение фронта. Этими задачами они обременили украинских националистов. В ускоренном темпе они формировали тысячные отряды украинской «чёрной полиции»123, так называемых шуцманов.

Многолетние мечты местных вождей разных уровней, мечты о безграничной власти, наконец-то могли осуществиться. Оккупанты не только не создавали им препятствий, но и оказывали всестороннюю помощь в виде оружия, униформы и снаряжения.

Конечно, мечты имели разные степени. Ведущие лидеры украинского национализма — Бандера124 и Бульба125 — мечтали о «независимой» Украине, идущей бок о бок с победоносным гитлеровским Рейхом. Менее значимым грезились министерские кресла. Ещё менее значимым — провинциальные должности.

Воплотить эти мечты в жизнь можно было бы только в том случае, если бы была одержана победа на отдельных этапах борьбы. Немцы требовали прежде всего уничтожения еврейского населения, а затем — польского. Этот лозунг отнюдь не противоречил стремлениям украинских фашистов.

Шуцманы с энтузиазмом приступили к делу. Сначала евреев согнали в гетто. Когда все Полесье и Волынь уже были охвачены этой акцией, последовала массовая ликвидация по известным схемам.

И всё же, несмотря на тщательность, с которой проводилась эта акция, сотням евреев удалось спастись. Это были, прежде всего, те, кто, предвидя свою судьбу, заранее бежал с семьями или в одиночку в глубь непроходимых лесов.

Когда оккупанты сочли, что «еврейский вопрос решён»126, националисты приступили к следующему этапу — уничтожению польского населения. Чаще всего использовались три предлога: укрывательство или оказание какой-либо помощи евреям, сотрудничество с «бандами», то есть советскими партизанами, и хранение оружия.

Доходило до убийств целых семей. В то время ещё действовали три отдельные группы: «бульбовцы»127, «бандеровцы»128 и «шуцманы». Через несколько месяцев видимость этой разрозненности исчезла — летом 1942 года они все уже перемешались. Со временем многие «шуцманы» стали действовать самостоятельно, перейдя на собственный «расчёт». Официальная служба у немцев им не нравилась. Многие из них бежали в лес, унося с собой оружие, боеприпасы и всё, чем их снарядил «Великий Рейх». Только в лесу перед ними открывалась полная, ничем не ограниченная свобода. Больше не нужно было выполнять обязанности полицейской собаки — можно было идти, куда глаза глядят, убивая и поджигая во славу «самостийной».

13 ноября 1942 года произошло первое массовое убийство польского населения. Жертвами этого зверства стали все без исключения жители деревни Оборки129.

Это была небольшая деревня, расположенная в тридцати километрах от Пшебраже, в которой жили несколько тесно связанных между собой семей с одинаковыми фамилиями: Домалевские, Трусевичи и Шпринглы.

Эта деревня, расположенная вдали от крупных городов и дорог, стала идеальным убежищем для скитающихся евреев и советских солдат, сбежавших из немецкого плена. Поэтому с самого начала оккупации Оборки превратились в перевалочный пункт на пути в лес.

Шуцманы и их приспешники быстро вышли на след связей жителей Оборок с людьми из леса. 11 ноября в деревне появилась группа из нескольких десятков мужчин, представившихся советскими партизанами. Они вежливо попросили угощения и, пообедав, отправились в путь. На прощание они попросили никому не сообщать об их пребывании — ни полиции, ни людям из леса.

Жителям Оборок этот визит показался весьма подозрительным. Ведь они знали всех евреев, беглых военнопленных и советских партизан, находившихся в радиусе многих километров, но лица этих людей были им совершенно незнакомы. В конце концов пришли к выводу, что это, вероятно, какой-то отряд, недавно прибывший в эти края.

Два дня прошли без особых событий. На третий день в Оборки прибыли несколько десятков шуцманов из Колок и Цумани130. Ими командовали Сачковский, он же Сачко, комендант полиции в Колках, и Кишко, комендант полиции из Цумани.

Они арестовали всех мужчин — всего семнадцать человек. Только Тадеушу Трусевичу и одному из Домалевских удалось скрыться в лесу131.

Комендант полиции Кишко, бывший учитель из Черныжа132, избивал всех арестованных по одному, одного расстреляв на месте. Оставшиеся шестнадцать были депортированы в Цумань.

В деревне остались только женщины и дети. Пять женщин отправились в Цумань, чтобы узнать о судьбе арестованных.

Тем временем, 15 ноября, несколько десятков шуцманов снова напали на деревню. Они приказали всем собраться в квартире Францишека Трусевича.

«Женщин с детьми», — пояснили они, — «нужно переселить в более крупную деревню, потому что здесь начинают разгуливать банды.»

Когда в доме собралось около пятидесяти человек, шуцманы вывели их небольшими группами в соседний сарай. Который стал местом казни.

В тот день из Цуманя вернулись четыре женщины. Одна из делегаток, Станислава Трусевич, осталась в Цумане ещё на несколько дней. Полицейские объяснили прибывшим, что все жители деревни были переселены в Рудники133 в целях их безопасности и что они тоже не могут оставаться в Оборках.

В Рудниках их заперли в доме одного из местных хозяев, украинца. Обстоятельства, сопровождавшие «переселение», показались женщинам весьма подозрительными. Зофия и Леонарда Трусевич, как, впрочем, и Мария Липинская с Еленой Шпрингель, ещё по дороге в Рудники сориентировались в деталях этой операции. Шуцманы загадочно улыбались и не отвечали на вопросы о судьбе и месте нахождения остальных женщин.

Внимание пленниц привлекло странное поведение хозяина из Рудников. Этот уже пожилой украинец явно хотел как-то перекинуться с ними парой слов. Наконец наступил подходящий момент.

«Убегайте, а то вас убьют...» — прошептал он.

Однако о побеге не могло быть и речи. В ту же ночь женщин затащили в соседний сарай...

Единственная оставшаяся в живых жительница Оборок — Станислава Трусевич — по возвращении застала только руины родной деревни. Не зная, что стало с остальными женщинами, она отправилась в Рудники, где жил её давний знакомый, украинец. Хозяин встретил её с ужасом в глазах.

«Ты не можешь здесь оставаться ни минуты», — предупредил он её, — «если тебя найдут в моём доме, они убьют всю мою семью...»

Бежать, но как, куда?! Крестьянин почесал свою щетинистую бороду.

«Надо что-то придумать», — размышлял он вслух. — «Ольга!» — крикнул он жене. — «Дай ей хлеба и молока, а я запрягу лошадей.»

Ночью, когда даже самый тихий скрип повозки разносился эхом по всей округе, с соблюдением максимальной осторожности Станислава Трусевич была перевезена в деревню Богуславка134 и передана на попечение какого-то хозяина, тоже украинца.

«Спасибо вам, спасибо», — говорила она со слезами на глазах уезжающему крестьянину из Рудников.

«Ну ничего, ничего, не плачь...» — утешали её. — «Всё будет хорошо, не бойся...»

Трудно было поверить, что, спасаясь от украинцев, она нашла приют у украинцев. Значит, не принадлежность к определённой национальности определяло отношение людей. Станислава Трусевич ещё раз убедился в этом.

Через несколько дней хозяин сообщил своей подопечной, что дальнейшее её пребывание в деревне невозможно. Еще той же ночью женщина совершила очередное путешествие в деревню Сильное135 и была передана на попечение следующему украинцу.

«Не волнуйся», — утешал её по дороге крестьянин. — «Этот Козак, к которому мы едем, — порядочный человек. Он с этими...» — здесь он на мгновение замолчал, словно подбирая достаточно оскорбительное слово, — «он с этими бандитами не имеет ничего общего.»

Украинец по фамилии Козак действительно оказался честным человеком. Вся его семья была обеспокоена судьбой Трусевич. Совещались, что с ней делать. Было ясно, что надолго её в деревне не спрячешь.

«Из дома же её не выгонишь», — объяснял Козак жене, когда та начинала нервничать.

«А я что, это говорю?» — возмущалась она. — «Собаку не выгонишь, когда во дворе волки!»

Благодаря гостеприимству и мужеству Козаков Трусевич прожила у них до самой весны. Затем её перевезли в Пшебраже. Так, благодаря самоотверженности и помощи нескольких украинских семей, спаслась одна из немногих свидетельниц убийства в Оборках. Оказалось, что ни один из арестованных мужчин не вышел живым из рук коменданта Кишко. Вместе с ними тогда погибли три советских партизана. Они могли сопротивляться. Однако, зная, что их сопротивление во время ареста может погубить всю деревню, они позволили себя захватить без боя.

Репрессии против польского населения усилились. Вскоре шуцманы и бандеровцы обратили внимание на интеллигенцию. Среди арестованных в Оборках был нотариус Зимон, который проводил разведку для советских партизан.

В канун Рождества несколько человек ворвались в дом бывшего секретаря коммуны Колки. Они вывели его из дома без объяснений. В то же время другие бандиты вытащили из квартиры двух уважаемых учителей из Колки: Михальского и Януша Косяка. Все трое исчезли навсегда.

Это были первые преступления, совершённые шуцманами и бандеровцами в районах Пшебраже, Колок, Луцка и Киверцов. Вскоре аналогичные события последовали по всему Полесью и Волыни.

До сих пор подобные инциденты происходили спорадически; их мотивацией служили правдивые или ложные обвинения в сотрудничестве с партизанами, в укрывании евреев или в причинении кому-либо вреда в прошлом.

Так наступила суровая зима 1942 года. Три недели шёл густой, пушистый снег, покрывая свежевыгоревший пепел от сгоревших домов метровым слоем. Наконец выглянуло солнце, воздух словно успокоился, и на несколько месяцев над Волынью воцарилась резкая, колючая тишина. Это были благословенные дни мира, тихие ночи, не нарушаемые светом костров. Где-то на востоке советские войска вели ожесточённые бои.

В городах и деревнях царило кажущееся спокойствие. События лета и осени казались кошмаром, нереальным сном. Весны ждали с нетерпением, словно она должна была преобразить мир и его людей.

Наконец-то выпал первый весенний лёд. Из-под тающего снега показалась чёрная волынская земля, жаждущая тепла и солнца. Эта весна не оправдала надежд людей. В течение долгих зимних месяцев фанатичные эмиссары — атаманы — неустанно путешествовали по деревням и усадьбам Волыни. Они призывали молодёжь вступать в ряды Украинской повстанческой армии.

Первая сотня отрядов УПА отправилась в лес 3 марта 1943 года. Они шли из Колки, распевая гимн «самостийной» Украины:

Это был кровавый марш. Недалеко от Колок в старой лесопилке были убиты семь советских солдат, сбежавших из немецкого плена. Лопатень, бывшая летняя резиденция князя Радзивилла136, была сожжена дотла137. Был убит подросток Ромек Полевяк. Лесничий Шумский сел на коня и объявил себя местным «командиром». Отряды УПА продолжили свой марш.

Волна массовых убийств, совершаемых националистами, то стихает, то снова нарастает с удвоенной силой. Поляки больше не питают иллюзий. Они знают, что происходящее — не шалость каких-то бандитских группировок, не проявление местных беспорядков или давней вражды. Ситуация требует организованной, продуманной обороны, объединения сил и ресурсов.

В более крупных деревнях и поселениях начинают создаваться сельские аванпосты, наблюдательные пункты, а также группы обороны и оповещения. Люди вооружаются вилами, старыми саблями, штыками и, реже, винтовками или дробовиками.

Огнестрельное оружие становится бесценным сокровищем. В деревне Холодница138 имеется два ружья, а в отряде самообороны насчитывается пятьдесят человек.

Известия о поспешном перевооружении польских деревень доходят до украинских фашистов. Используя предоставленные им немцами полномочия, они грабят подозрительные фермы, проводят аресты и заставляют задержанных давать показания о самообороне, оружии, планах обороны и подобных вопросах.

Однажды вечером патруль шуцманов вошёл в Тараж139. Но внезапно из окон, из-за домов и из-за деревьев раздались точные выстрелы. Несколько шуцманов пали, среди них печально известный бандит Яромелец140, прославившийся тем, что одним из первых убил свою польскую жену и присоединился к банде.

Месть не заставила себя долго ждать. В лесу под Рудниками польский патруль попал в засаду. Бульбовцы похитили нескольких детей с близлежащего пастбища, которых позже нашли с раздробленными головами. Становилось всё труднее понять причину и следствие. Волны нападений следовали одна за другой. Всё больше жертв тонули в море растущей ненависти. Затем последовало нападение на Тараж. Оборона села оказалась бессильна против пятисот хорошо вооружённых бандеровцев.

Суббота, 12 марта, навсегда останется в памяти выживших жителей Таража. Деревня сгорела за считанные минуты. Огонь из лёгких орудий и пулемётов безжалостно косил жителей.

В тот же день сгорела Марьяновка141. Полторы тысячи фашистов, опьянённых своей победой, бросились к Холоднице, которая виднелась вдали. Но деревня не была застигнута врасплох. Под прикрытием местного отряда самообороны они отступили со всем своим имуществом в отдалённые деревни, готовясь к отчаянной обороне.

Бандеровцы не осмелились на дальнейшие нападения. Они отступили в леса, забрав награбленное имущество из трёх сожженных деревень. Они прятались в лесах, пока не закончились запасы продовольствия, пока не созревали планы дальнейших нападений. Зарево костров больше не гасло ни днём, ни ночью. Круг убийств расширялся.

Те, кто выжил, бежали в более крупные населённые пункты: в Гуту Степанскую142, в Пшебраже, во множество более мелких поселений, которые всё ещё успешно отражали атаки отрядов УПА.

С первых трагических дней в Пшебраже было принято решение защищаться. Были выставлены ночные караулы численностью в несколько десятков человек, но их оружие — вилы и топоры — не могло гарантировать полную безопасность.

Однажды, во время обсуждения возможности приобретения огнестрельного оружия, всю деревню внезапно потрясло: Зигмус Синицкий, мой младший брат Мунек и несколько их сверстников появились в деревне со своим оружием. И каким оружием! Мунек с финским автоматическим пистолетом143, Зигмус с лёгким пулемётом.

Старые крестьяне, умевшие оценить роль и качество этих «игрушек», широко раскрыли глаза от изумления и радости.

В тот вечер Мунек и Зигмус приступили к исполнению своих обязанностей. На брифинг они прибыли вооружёнными до зубов. Они с гордостью заявили своему узкому кругу коллег, что у них есть ещё больше таких «жемчужин».

«Все желающие могут присоединиться к нам. Мы раздадим оружие бесплатно.»

Многие вызвались добровольцами, в основном юные парни. Среди них были мой другой брат, Владек, Эдек Синицкий, Зигмус Ковальский и многие другие. Через несколько дней к ним присоединились Альберт Василевский, Станислав Ольшевский и Францишек Житкевич. Это уже было довольно крупное подразделение. Тем временем, как выяснилось, основной арсенал, зарытый в муравейниках и затопленный в болоте, остался нетронутым. Наконец, Зигмус и Мунек раскрыли свой секрет — потребность в обороне росла, и им приходилось задействовать резервы.

Деревня превратилась в крепость, но крепость, которую из-за большого и постоянно растущего числа женщин и детей можно было легко разрушить регулярными войсками.

Скрывать наличие оружия, принадлежащего немцам, было исключено. Первая же атака бандеровцев бы всё раскрыла. Украинские фашисты быстро доложили бы об этом своим покровителям. Деревня не могла превратиться в типичный партизанский отряд: мобильный, постоянно меняющий базу. Возникли тысячи опасений по поводу возможности сохранения Пшебраже в качестве вооружённой базы. Нужно было как-то обмануть немцев, то есть получить их официальное разрешение на хранение хотя бы нескольких винтовок, не раскрывая при этом факт наличия у деревни собственного оружия, которое немцы непременно немедленно конфисковали бы. Оружие и гранаты вытаскивали из муравейников, боеприпасы добывали из болот. Всё тщательно осматривали, чистили и распределяли среди наиболее доверенных лиц. Теперь нужно было как можно быстрее провести дипломатические переговоры с немцами, чтобы выяснить их отношение к этому вопросу.

На собрании старейшин Пшебраже было решено направить по этому поводу официальную делегацию к Йеске, окружному сельскохозяйственному инспектору в Киверцах. Он был родом из Восточной Пруссии, а его мать, как говорили, была полькой, что вселяло некоторую надежду.

Никто не был уверен, правдивы ли эти слухи, ведь Йеске не понимал польского и всегда пользовался услугами переводчиков. Одним из них был учитель из сельскохозяйственной школы в Тростянце, Мись, другим — учитель из колонии Чолницы144, Яцковский.

В состав делегации вошли оба переводчика, житель Пшебраже Людвик Малиновский145, прекрасно владевший немецким языком, и Винцентина Яцевич, учительница из Загайника, которую в народе называли «пани Винцией».

Винцентина Яцевич

Аргумент о том, что польскому населению нужна армия для защиты от банд украинских националистов, делегаты не могли принимать во внимание, поскольку это противоречило бы основной политике оккупанта на Украине: divide et impera146. Одурманивая украинцев обещаниями о свободной Украине, немцы пытались всеми способами натравить один народ на другой, чтобы легче достичь своих целей.

Неизвестно, помогло ли наполовину польское происхождение Йеске, сработало ли здесь покровительство двух переводчиков, их красноречие и дипломатические таланты, или же немец сделал это для того, чтобы ещё больше разобщить украинцев и поляков, настолько, что согласился на просьбу жителей Пшебраже.

«Настоящим уполномоченным представителям села Пшебраже разрешается использовать это оружие для борьбы с лесными бандами, действующими во вред Великому Рейху», — написал он на листе бумаги.

Когда документ оказался в руках Малиновского, делегаты поспешно распрощались, чтобы случайно решение не было отменено. На складе им выдали пятнадцать покрытых пылью, изъеденных ржавчиной старых винтовок. Это были музейные экспонаты, не чищенные с незапамятных времён. Однако утверждалось, что они получили пятнадцать единиц оружия, и это было самое главное.

Разрешение Йеске стало сигналом к тому, чтобы вытащить из ям и укромных уголков всё, что ещё могло стрелять.

Коварное убийство тринадцати человек в Добра147 и последующие нападения удвоили бдительность жителей. Теперь они открывали огонь по любому, кто приближался на расстояние выстрела. Каждого считали бульбовцем, шуцманом или шпиком. Люди не признавали никаких исключений. Лишённые контактов с окружающим миром, они не верили в существование какой-либо партизанской деятельности. Любой, кто находился в лесу с оружием в руках, рассматривался как враг.

В этой ситуации рано или поздно должны были произойти трагические ошибки. Практически накануне событий в Добра, 11 апреля 1943 года, группа советских партизан численностью шесть человек вошла в дом Юлиана Словиковского, проживавшего в Загайнике, деревне, расположенной недалеко от Пшебраже.

Кто-то из соседей заметил, что у Словиковского находятся какие-то посторонние люди, и немедленно сообщил об этом самообороне в Пшебраже. Ни у кого не вызывало сомнений, что неизвестные люди — это бульбовцы, пришедшие убивать и грабить. Несколько десятков вооруженных жителей Пшебраже помчались в Загайник. Они окружили дом Словиковского, ожидая, пока «банда» выйдет из жилища.

Когда партизаны появились на дороге, неся хлеб, молоко и ведро картошки, кто-то из жителей Пшебраже крикнул:

«Бросайте оружие!»

Русские мгновенно оказались в канаве. Предупреждённые Словиковским о том, что в окрестностях находятся бульбовцы, они были убеждены, что наткнулись именно на них. Бой длился недолго. Партизаны стали жертвой роковой ошибки. Найденные при погибших документы всё объяснили. Вести о существовании партизан, до сих пор воспринимавшиеся с недоверием, оказались правдой, причем правдой, подтверждённой в столь трагических обстоятельствах!

После этого случая защитники Пшебраже стали более осторожными. Оказалось, что не все, кто появляется в окрестностях Пшебраже, являются бульбовцами. Тем не менее, осознание постоянной угрозы ещё не раз вызывало ложные тревоги. Накануне моего отъезда из Карасина, и на следующий день после описанных событий в Загайнике, снова поступило известие, что в деревню Комаровка148, расположенную в двух километрах от Пшебраже, вторглась сильная банда бульбовцев.

Наши соседи из Комаровки в то время уже не были беззащитны. Окружённые с трёх сторон лесами, они имели связь с Рафаловкой149 и Гавчицами150, расположенными в километре от них, через осушённые, некогда очень болотистые луга. С проявлениями украинского национализма они столкнулись уже значительно раньше. Началось всё с таинственных сборов местных украинцев, пения провокационных песен, выстрелов из-за угла, а закончилось организованными нападениями.

Зимой 1943 года трое жителей Комаровки: Эмиль Копий, Казимеж Савицкий и Вилеслав Копий, отвезли сено в лесничество, расположенное недалеко от Секериц, где жил украинский лесник «Анасио» — Лихоцкий, который осуществлял надзор за вырубкой деревьев в окрестных лесах. Товарищи Савицкого принялись сбрасывать сено, а он сам направился к жилищу лесничего. Он остановился в прихожей. Из комнаты доносился шум возбуждённых голосов, крики и смех. Кто-то пел украинскую песню, содержание которой предвещало смерть всем полякам.

Савицкий засомневался. Ведь ему предстояло войти в логово убийц. Правда, в то время ещё никто из жителей Комаровки не пострадал от соседей из окрестных украинских деревень, но вести о всё более частых убийствах доходили до всех. Может быть, именно сегодня настала очередь Комаровки, а здесь проводят боевое совещание, подбадривая себя водкой?

Эти тревожные мысли прервал сам лесник; он вышел в прихожую, увидев мальчиков, сбрасывающих сено под козырёк дровяного сарая.

«О, Казик!» — воскликнул лесник и смутился. Он раскраснелся, разогретый алкоголем. — «Заходи!» — Он широко распахнул дверь. Из помещения потянуло дымом и парами спиртного.

Первое, что заметил Савицкий, — это большая бочка. Какой-то пьяный мужчина, погрузив руку по локоть, доставал из неё огурцы.

Рядом, на табурете, стояла бутылка мутного самогона, буханка хлеба, куски сала и надкушенные луковицы. Вокруг этой «трапезы» на соломе сидели шестеро молодых людей и девушка, которую одновременно обнимали два молодых человека.

«А это кто такой? Чего он здесь ищет?» — недовольно прорычал тот, кто доставал огурцы.

Казик быстрым взглядом окинул лесничего. Ему ещё удалось уловить многозначительный взгляд, который «Анасио» бросил вопрошающему. Он сидел как на иголках. Отвернувшись от окна, он не видел, успели ли уже товарищи разобраться с сеном. Наконец он встал.

«А ты куда?» — бросил высокий парень с оспинами и поднялся на одно колено. Казик уже поглядывал на окно, оценивая расстояние до прыжка, но лесничий с удалой непринуждённостью хлопнул того по спине:

«Молчи, не твоё дело!»

Он вышел с Савицким во двор. Телега уже подъезжала к воротам. Они непринуждённо попрощались с лесником, запрыгнули на телегу и тронулись. Казик оглянулся. Лесник стоял на месте и долго смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду.

Комаровка принадлежала к сельской общине в Гавчицах, украинской деревне с явно националистическими настроениями. Когда-то Вилеслав Копий был вызван к старосте. Как житель польской деревни, он предпочёл не идти в Гавчицы с пустыми руками. Поэтому он взял винтовку и несколько гранат. Винтовку он спрятал неподалеку от деревни, а с гранатами в кармане вошёл в дом старосты. Староста был очень нервным, то и дело выглядывал в окно и в какой-то момент вышел из комнаты. Как только за ним закрылась дверь, из кухни выглянула его жена. Она была бледной, заплаканной и взволнованной.

«Убегайте! Будут стрелять!» — бросила она.

Вилеслав посмотрел во двор. В воротах сарая показалось несколько вооружённых бульбовцев. Не было ни минуты на раздумье. Он вбежал в кухню, кулаком выбил стекло и перекинул ноги через подоконник. Встал на толстую обшивку стены, подтянутую прямо под окно. Прыгнул. Бежал, пригнувшись вдоль стен хижин и построек, ожидая выстрелов.

Однако никто его не преследовал. Те ещё не решались на громкую расправу, на перестрелку средь бела дня. Когда наконец Копий почувствовал в руке твердый приклад винтовки, он успокоился. Он быстро шёл в сторону своей деревни, избегая главной дороги и лесных троп. Он опасался засады. Промокший до нитки от снега, сыпавшегося с ветвей елей и пихт, он благополучно добрался до своих.

С тех пор Комаровка постоянно бодрствовала по ночам. По две семьи собирались в одной хижине, мужчины по очереди несли ночное дежурство. Часто видели отряды бульбовцев, проскальзывающих в сторону Озера151 и Тростянца.

Спешно начали собирать оружие. Началом вооружения послужило несколько охотничьих ружей, сохранившихся ещё с довоенных времён. В результате тщательных поисков уже в первые месяцы оборонительных боев Комаровка располагала восемнадцатью винтовками, несколькими пистолетами-пулеметами, одним РКМ152 и значительным количеством гранат. Когда однажды разнеслась весть, что осенью 1939 года директор школы в Рафаловке бросил в пруд недалеко от Гавчиц несколько винтовок, оброненных польскими солдатами, было немедленно решено их достать. Пруд находился в непосредственной близости от националистической деревни, что усилило опасность и требовало особой осторожности. Холодной апрельской ночью был вырыт ров длиной в несколько метров, соединяющий пруд с дренажной канавой. Вода быстро стекла. Утром обнаружилось грязное дно и множество различных предметов, находившихся там с незапамятных времён. Вооружившись баграми, люди систематически прочёсывали холодную грязь. Внезапно железо загрохотало о железо. Первое ружьё было найдено. Второе ружьё, обнаруженное примерно через дюжину минут, завершило поиски. Два экземпляра оружия стали прекрасной наградой за ночную работу.

Общая угроза, одинаковая жажда оружия и боеприпасов, тесно связывали Комаровку и Пшебраже. Несколько месяцев спустя, во время массированных атак бульбовцев на Пшебраже, только Комаровка выдержала натиск. Летом и осенью число прибывающих туда беженцев выросло до 1500 человек, и деревня стала важнейшим звеном в разветвлённой системе обороны Пшебраже. Охранники обоих центров поддерживали прямой контакт и контролировали территорию вплоть до Рафаловки.

И в этот раз, когда поступило известие о том, что в Комаровку вторглись бульбовцы, была объявлена тревога. Все, у кого было оружие, бежали к назначенному месту, откуда, разделившись на группы под командованием Францишека Житкевича, они двинулись на выручку в Комаровку. Деревня обходилась с трёх сторон. «Враг» заметил этот манёвр и открыл огонь по членам самообороны. В ответ на «банду» обрушился град пуль.

Одной из групп командовал директор школы Станислав Бохневич. Когда расстояние до «врага» сократилось, он начал переговоры:

«Сдавайтесь, бульбы, а то мы вас как крыс перестреляем!» — крикнул он, сложив ладони в трубу.

«Ах ты, мерзавец, для тебя бульбы и партизаны — одно и то же?», — услышал он в ответ.

Недоразумение было быстро выяснено, без человеческих жертв. Неизвестный отряд, принятый за бульбовцев, оказался отрядом советских партизан. Об этом немедленно сообщили остальным группам, которые как раз готовились к фронтальному штурму.

Несколько десятков единиц оружия, техническое состояние которого оставляло желать лучшего, не гарантировало Пшебраже полной безопасности. В столкновении с более многочисленной и хорошо вооружённой бандой у них не было шансов на победу. Деревня растянулась на многие километры, и внезапная атака на одном фланге могла решить исход сражения в мгновение ока.

Командование Пшебраже знало об этих слабостях. Единственным выходом было окружить деревню заграждениями из колючей проволоки, создать кольцевую оборону. Однако радиус такого кольца был бы огромным, и для его укрепления потребовалось бы задействовать много людей.

В то время это было ещё невозможно. Поэтому было решено пока окружить заграждениями всю деревню. В случае нападения население Пшебраже и окрестных деревень должно было бежать в пределы заграждений.

Колючую проволоку доставляли отовсюду, откуда только можно было. Больше всего её находили в лесах, где в 1941 году проходили линии сопротивления Красной армии. В результате этих работ центр деревни был окружён полосой заграждений шириной в несколько метров. Внутри различными способами укрепили основные силы обороны.

Оборонительные заграждения вокруг Пшебраже

Новые и необычные условия жизни деревни, разрастающейся с каждым днём, заставляли переосмыслить многие административные вопросы, вытекающие из сложившейся ситуации. Прежняя организационная структура деревни оказалась недостаточной. Было избрано командование и гражданские власти Пшебраже. Главным по административным вопросам единогласно избрали Людвика Малиновского. Организацию самообороны поручили Зигмунту Нестеровичу. Были также назначены командиры постов, развёрнутых на окраинах деревни. Их роль в первые месяцы обороны ограничивалась контролем. Настоящими командирами они стали только тогда, когда посты разрослись до состава полных рот.

В Пшебраже я приехал только двадцатого апреля. После двух лет отсутствия я впервые провёл праздники дома.

В день моего приезда в квартире моего отца собрались старейшины деревни и лагеря. Только здесь и только сейчас я услышал трагические рассказы обо всех убийствах, совершённых фашистами в окрестных деревнях, поселениях и в лесных уголках. Посыпались названия деревень, фамилии знакомых мне людей. В тот вечер я также узнал обо всех оборонительных мероприятиях Пшебраже, от истории добычи оружия до планов сооружения укреплений.

Через несколько дней состоялось новое совещание. На этот раз мне предложили возглавить самооборону. Правда, деревня уже давно выбрала командира, но Нестерович был уже пожилым человеком и не мог справиться с новыми, растущими задачами. После некоторого колебания я решился и принял это предложение. Тогда я даже отчасти не осознавал, какую огромную ответственность беру на себя.

О том, что, принимая на себя командование обороной, я одновременно в некотором смысле выполняю приказ партизанских командиров и инспекции Армии Крайовой в Луцке, я рассказал только самым доверенным людям.

Я в общих чертах рассказал им о своих контактах с «лесными», подчеркнув, что мне очень важно сотрудничество с Пшебраже, которое может облегчить партизанам поиск надёжных проводников и получение необходимой информации из Луцка и Киверцов.

Я ясно видел, что эти откровения не всем пришлись по душе.

«Лучше уж самим себя закопать. Если немцы узнают о нашем сотрудничестве с партизанами, они сожгут нас за день. Они покончат с нами быстрее, чем бульбовцы.»

Такой исход был весьма вероятен. С другой стороны, я понимал, что мы не можем изолироваться, что нам нужно искать союзников. Этими союзниками могли быть только советские партизаны. Поэтому я и сказал открыто:

«Нам нужно на кого-то положиться, и этим кем-то могут быть только партизаны, понимаете?»

Они с сомнением кивнули.

«Здесь было несколько партизан, но пять-шесть человек — это ничтожная сила.»

«Вы их ещё увидите.» — Я загадочно улыбнулся, что произвело определённое впечатление.

«Вы — командир», — поддержал меня один из них, — «делайте, как считаете нужным.»

Прежде чем официально приступить к исполнению своих обязанностей, я хотел вернуться в Карасин и пообщаться с «Максом» и «Магометом».

Однако пока что, на второй день праздников, я отправился в Рафаловку. Я знал, что для достижения поставленной цели мне понадобится более широкая поддержка, поэтому попросил о встрече инженера Тадеуша Рыковского153, мы вдвоём отправились в Ровно154, где он до недавнего времени был начальником нынешнего коменданта Рафаловки — Аполинария Оливы155, бывшего лесничего в лесах графа Езерского156.

Аполинарий Олива, комендант самообороны в Рафаловке

Рафаловка находилась в непосредственной близости от железнодорожной линии Киверцы – Ровно157, а значит, это было идеальное место для партизанских диверсионных отрядов; в любом случае, она могла стать важным звеном в диверсионной сети, создаваемой «Максом». Незадолго до этого мне сказали, что у этой маленькой деревни уже есть своя самооборона, немногочисленная, но отлично вооружённая. Командиром всего отряда был несколько, быть может, не опытный, тридцатилетний Аполинарий Олива. У него было странное пристрастие обвешиваться всяким оружием: гранатами, пистолетами и автоматами. Его массивная фигура и это количество оружия создавали грозный и суровый облик. Таким он и показался мне, когда в компании своих соратников Альберта Василевского, Тадеуша Рыковского и Ежи Татарковского я переступил порог его дома. Надо признать, что Олива умел успешно использовать своё вооружение и в последующих боях оказался смелым человеком, обожаемым и пользующимся всеобщим уважением. Мы знали друг друга пока только в лицо, но Владек и Альберт были его ровесниками, поэтому разговор быстро приобрёл характер дружеской беседы.

Ещё проходя через деревню, мы заметили, что некоторые оборонительные сооружения выполнены так, что имеют мало общего с основными принципами фортификационного искусства. А поскольку мои друзья и раньше любили подшучивать над Аполинарием, они не упустили и на этот раз возможности воспользоваться случаем.

«Зачем вам эти дренажные канавы вокруг деревни?» — спросил Альберт, прищуриваясь. — «Деревню затапливает вода?»

«Какие ещё дренажные канавы!» — возмутился Олива. — «Это же обычные окопы! Из кого ты хочешь сделать дурака?» — добавил он, недоверчиво глядя на Альберта.

«Они выкопаны прямо под соломенными крышами, поэтому мы подумали, что вы хотите собирать дождевую воду», — ответил тот со всей серьёзностью.

«Но будьте осторожны», — предупредил Владек, как бы между делом, — «если бульбовцы нападут на деревню во время дождя, вода с карнизов затопит вас по уши.»

«А во время засухи вам за воротник посыплется горящая солома», —снова добавил Альберт, после чего мы все трое рассмеялись. Аполинарий наконец понял, в чём дело.

«Правда, окопы не находятся прямо под соломенными крышами, как вы говорите, но действительно расположены слишком близко к амбарам. Мы об этом не подумали», — признал он. — «В случае пожара будет немного жарко.»

«Ведь бандеровцы могли бы выкурить вас без боя.»

«Зато вооружение у вас что надо», — сказал я с нескрываемым восхищением. — «Каждый второй парень у вас, по-видимому, имеет пулемёт.»

«Всё это с фронта. Немного набрали в лесу, и теперь пригодилось», — с удовлетворением признал командир. Мы ещё немного поговорили о деталях охраны деревни, после чего я раскрыл цель нашего визита.

«Через несколько дней я возглавлю самооборону в Пшебраже», — сказал я. — «Примерно в это же время в эти края прибудет сильный отряд советских партизан. Их особенно интересует железнодорожная линия Киверцы — Ровно. Несколько месяцев назад я наладил с ними сотрудничество в лесах Карасина, и теперь хочу продолжить его в Пшебраже. Им нужна прежде всего помощь местных жителей: проводники, информация, жильё. А мы будем чувствовать себя гораздо увереннее, имея поблизости таких сильных друзей.»

«Я не верю ни в каких партизан!» — отмахнулся Аполинарий. — «Я знаю здешние леса как свои пять пальцев и нигде не видел партизан.»

«А между тем они есть. И целые партизанские отряды», — перебил я его. — «Я видел их много раз, разговаривал с командирами и провёл с ними не один вечер. К тому же они дали наглядные доказательства своего существования и силы в Карасине. Они разгромили целый полицейский участок. Я был там и знаю», — добавил я с большей убедительностью, видя, что убедить Оливу будет мне довольно трудно.

«Это уловка, ясно как божий день!» — возразил он. — «Или повстанцы, или украинская полиция хотят таким коварным образом погубить нас. Зачем им подходить именно к Пшебраже, то есть туда, где больше всего населения? А где ты с ними встречаешься?» — заинтересовался он после недолгой паузы.

«Иногда в лесу, но чаще всего дома. Они настолько любезные, что приходят ко мне.»

«И ты ходишь один, без оружия?» — Аполинарий всё больше удивлялся.

«Один и безоружный», — я громко рассмеялся, представив себя сидящим напротив «Макса» с револьвером наготове.

«Невероятно!» — воскликнул Олива. Наконец, он замолчал, явно ища новые аргументы.

«Ты изменишь своё мнение, когда увидишь их сам. Я как раз собирался предложить им встречу. Мы могли бы поговорить о том и о другом. Признаю, они очень рассчитывают на твою помощь и сотрудничество. Я им о тебе рассказал.»

Аполлинарий был потрясён. Он не произносил ни слова.

«Ну, так соглашайся же», — поддержал меня Рыковский.

«Ладно, я согласен, раз вы так за них заступаетесь. Я поеду, но при одном условии: на встречу я приду вооружённый до зубов. Я не дам себя схватить живым. Я сниму с предохранителя две гранаты, чтобы они сразу знали, чем для них может закончиться эта встреча, если им вздумается что-то вытворять!»

«Конечно, ты можешь так поступить, но лично я не советую. Это было бы несерьёзно. К тому же во время разговора ты можешь по неосторожности вызвать взрыв, и что тогда? Погибнут два командира партизан, командир самообороны в Рафаловке и командир самообороны в Пшебраже. Самые сливки сопротивления на Волыни. История тебе этого не простит!» — пошутил я, обрадовавшись согласию Оливы.

«Он не принесёт большой пользы. Слишком осторожен», — сказал Татарковский на обратном пути.

«А я думаю, что будет полезен», — возразил я. — «Помню, когда мне впервые рассказали о существовании партизан, у меня было такое же выражение лица. А когда они сами пришли ко мне, я, наверное, выглядел так же смешно...»

Через два дня я переступал порог лесничества в Маневичах.

«Ну, как дела дома?» — дружелюбно поприветствовал меня инженер Чарчун. — «Все здоровы?»

«Здоровы, но неизвестно, надолго ли...»

«Как это, вы планируете какие-то болезни?!»

«К сожалению. «Бульбовцы» всё чаще крутятся в окрестностях Пшебраже. Видимо, приступили к реализации самого важного пункта: очищению Украины от ляхов.»

«Здесь пока довольно тихо...»

«Это обманчивое впечатление. Они просто притаились. Однажды они уничтожат нас быстро и бесшумно.»

«Дела на Волыни складываются нехорошо.» — Мои слова встревожили Чарчуна.

«У меня к вам просьба, инженер», — перешёл я к делу.

«В чём дело?»

«Я хотел бы попросить об увольнении.»

«А что, вам здесь плохо?»

«Такой работы я нигде не найду. Мне здесь действительно хорошо, спокойно, но в Пшебраже нужны молодые люди. Меня попросили возглавить самооборону...»

«И вы, конечно, согласились?»

«Да. Ведь там вся моя семья. Я буду защищать и её, и другие семьи. К тому же мне надоела бездеятельность. Люди моего возраста сейчас заняты другим...»

«Правильно. По правде говоря, я тоже подумываю о том, чтобы бросить работу. Мы оба холостяки и можем устроить себе жизнь гораздо интереснее и полезнее, а что менее безопасно, это уже другой вопрос...» — он улыбнулся многозначительно.

«Вот именно, мне кажется, что в Пшебраже я не смогу жаловаться на недостаток занятий.»

«Что ж, я согласен на вашу отставку. Когда вы хотите уволиться?»

«Немедленно, то есть через два-три дня, когда мы уладим свои дела.»

«Прекрасно. Желаю удачи. Думаю, мы ещё не раз встретимся», — закончил Чарчун, сердечно пожимая мне руку.

В Карасине меня с нетерпением ждала Ирена.

«Эти два партизана каждый вечер спрашивают о вас. Сегодня они наверняка тоже придут.»

«У меня для них хорошие новости. И мне кажется, что нам придётся расстаться с Карасином...»

«Почему?» — с тревогой спросила она.

«Я возвращаюсь в Пшебраже.»

«А что будет со мной?»

«Не волнуйся. Ты пойдёшь в отряд «Макса». Я уверен, что он тебя примет. Там у тебя будет менее комфортная жизнь, но, безусловно, более безопасная. Здесь мы все время живём с неспокойной душой.»

Вечером действительно пришли «Макс» и майор «Магомет».

«Как наши дела?» — спросил «Макс» с порога.

«Да неплохо. Я уладил дело с проводниками в Пшебраже и Рафаловке. Они не очень хотели верить в ваше существование. Советовали мне во время разговора с вами держать пистолет с снятым предохранителем. Только у меня нет пистолета. А может, у вас с собой есть какой-нибудь лишний наган?»

«Найдутся, почему бы и нет. Они действительно не верят, что партизаны существуют?»

«Они убеждены, что вы — переодетые бульбовцы. С полной уверенностью могу сказать, что поначалу они будут к вам очень настороженно относиться.»

«Ну это же просто смешно!» — рассмеялся «Магомет». — «Мы и бульбовцы! Хорошая шутка, да?»

«Они узнают нас и поверят», — сказал «Макс». — «Самое сложное — первые контакты, дальше будет легче. Кто эти люди из Пшебраже, с которыми мы должны встретиться?»

«Инженер Тадеуш Рыковский из Киверцов...»

«Рыковский? Я же его знаю! Я с ним несколько раз разговаривал. Очень хорошо, что для начала у нас будет знакомый и надёжный человек. А кто ещё?»

«Командир самообороны в Рафаловке, Аполинарий Олива, и Альберт Василевский, мой школьный товарищ. Парень умный и надёжный. На него можно положиться, и, наконец... Генрик Цибульский, командир самообороны Пшебраже...»

«Ух ты, какая шишка! А сколько у вас там таких Цибульских и к тому же Генриков?» — удивился «Макс».

«Только один!»

«Ну, хорошо, и что ты о нём знаешь?»

«Не много» — развлекался я недальновидностью «Макса». — «Среднего роста, лицо вытянутое, блондин. Не знаю, как вы с ним поладите, потому что он терпеть не может самогон!»

«Не беда», — пробормотал «Макс», запоминая детали. — «Выпьем сами, с этим нет проблем. Завтра еду к нему.»

«Пока его нет в Пшебраже.»

«А где его найти?»

«До сегодняшнего дня он был лесником в Карасине, а через два дня вернётся, чтобы принять командование...»

«Да ну тебя!» — радостно рассмеялся «Макс».

«И ещё одно: с некоторого времени я являюсь членом польской подпольной организации. Хотел бы знать, какова ваша позиция по этому вопросу.»

«Нам это не мешает», — ответил «Макс». — «Думаю, что после того, как мы обоснуемся в окрестностях Пшебраже, мы подумаем о налаживании связи с этой организацией. Ты уже знаешь, каковы её цели и задачи?»

«Организовываться, собирать оружие, а главное — обучать людей диверсионному делу.»

«Верно. Полагаю, при хорошей конспирации у вас есть шансы выполнить эти задачи. Нам нужно сотрудничать с вами. Вместе нам будет легче.»

Разговор затянулся до поздней ночи. Мы обсудили ряд дополнительных обстоятельств, связанных с моим неожиданным повышением. Времени у нас было мало. Через несколько дней я должен был исчезнуть из Карасина.

«Послушайте», — вспомнил я вдруг, — «у меня проблема с Иреной. Я же не могу её здесь оставить...»

«Если она не боится и у неё крепкие ноги», — сказал, подумав, «Макс», — «мы можем взять её в отряд.»

«Я поговорил с ней. Она сказала, что пойдёт с большим удовольствием. Это храбрая девушка.»

«Мы заберем её, у нас ей будет хорошо. Она хорошенькая, это правда, но ребята знают, как себя вести...» — закончил «Магомет».

«Спасибо вам!» — Я обрадовался такому благоприятному повороту дела.

Условия жизни в Пшебраже

Через два дня я уже был готов к отправлению. 8 мая 1943 года я попрощался с Ядешкой, с Иреной и отправился в Пшебраже. По дороге я решил зайти к брату, который жил в Луцке.

Юзек ждал меня, как будто предчувствовал, что я к нему приеду. Узнав о моих намерениях, он очень обрадовался. Представлялась прекрасная возможность совместить мою работу с задачами тайной организации. Он рассказал мне о текущих задачах организации и дал много важных указаний.

Я застал Пшебраже в трауре. Именно в этот день похоронили семнадцать человек, убитых бульбовцами в селе Остров158.

Это жуткое преступление заслуживает отдельного рассказа.

В связи с растущим притоком населения в Пшебраже возникли огромные трудности с обеспечением продовольствием. Местные хозяева делились с беженцами тем, что у них было, но в целом этого было немного. Не хватало муки, картофеля, жира. Самые смелые отправлялись большими группами в соседние деревни за покупками. Вести об убийствах польского населения не могли их отпугнуть, голод был сильнее. Одна из таких экспедиций отправилась за неделю до моего прибытия. Группа из двадцати человек — мужчин и женщин — отправилась на повозках в поместье Четвертня159, расположенное в двадцати километрах от Пшебраже. Успешно добравшись до места, они погрузили на повозку картошку и отправились в обратный путь.

Перед Островом им перегородил дорогу молодой, должно быть, семнадцатилетний парень, вооружённый винтовкой. Он встал на дороге и уверенным голосом приказал остановиться.

Первую повозку вёл Доминик Ковальский. Не задумываясь, он сошёл с повозки и подошёл к подростку, пообещав про себя, что хорошенько его отлупит. Именно в этот момент из леса вышло несколько десятков вооружённых людей в чёрных мундирах.

«Не бойтесь, мы вам ничего не сделаем», — заговорил один из них по-польски. — «Вы должны сойти с дороги и подождать, потому что в этом месте мы устроили засаду на немцев. Спрячьтесь в этот дом», — он указал на какую-то одинокую хижину, — «и сидите тихо, пока мы не придём за вами.»

Без протеста они собрались в одной комнате. «Чёрные» ушли, оставив двух часовых.

Запертые в доме, они поняли, что попали в ловушку. Началось драматическое совещание. Некоторые советовали наброситься на часовых, обезвредить их и сбежать, пока не подошли остальные, однако большинство, особенно женщины, выступили против этого.

«Они нам ничего плохого не сделают. Придут и отпустят, вот увидите», — успокаивали остальных.

Прошло несколько часов. Вдруг раздались какие-то выстрелы, и через несколько минут дверь открыли.

«Выходите по двое!» — крикнул кто-то снаружи.

Первыми вышли хозяева из Пшебраже: Доминик Ковальский и Адам Бергель.

«Руки за спину!» — внезапно раздался приказ. Несколько бандеровцев набросились на ошеломлённых мужчин. Они завели их в сарай и ударами приклада сбили с ног.

Ковальский после очередного удара пришёл в себя. Однако он не открывал глаз, притворяясь мёртвым. Только когда оба шуцмана вышли за следующими жертвами, он поднял голову. Между досками сарая он заметил большое отверстие. Он дотронулся рукой до товарища: Бергель не подавал признаков жизни. Ковальский выбрался из сарая и побежал в сторону леса. Остановившись, чтобы перевести дух, он с ужасом обнаружил, что вся его голова в крови. С последними силами он полез вперёд, лишь бы подальше от этого проклятого места. Поздно вечером он доковылял до какого-то сарая и рухнул на солому.

Тем временем шуцманы вытаскивали остальных из дома. Когда один из палачей снова вошёл в комнату, восемнадцатилетний Чеслав Кобылянский схватил ствол своей винтовки. Фашист выхватил оружие, отступил во двор и начал стрелять через дверь.

Кобылянский заметил вход на чердак в коридоре. Не раздумывая, он забрался по лестнице.

Тем временем Францишек Синицкий и Словиковский выпрыгнули из окна, но были ранены пулями шуцмана. Бандиты окружили дом и начали стрелять сквозь стены и окна. Крупинский упал с первого выстрела, но не был ранен. Он лежал под телами своих товарищей.

Когда все звуки жизни утихли, шуцманы осмелились войти. Один из них наступил Крупинскому на ногу и ударил его прикладом винтовки. Мужчина лежал, стараясь не двигаться.

«Дьявол тебя побери!» — пробормотал шуцман. Кобылянский, сидя на чердаке, отчаянно искал способ сбежать. Весной чердак был пуст, ни одной соломинки. Поэтому он проделал дыру в кровле и выглянул во двор. Повсюду были шуцманы.

Внезапно он услышал, как кто-то из присутствующих в комнате пересчитывает мёртвых.

«Одного нема!» — сказал он. Один из бандитов посоветовал ему проверить чердак.

Кобылянский понял, что оказался в безвыходном положении. Внезапно его испуганный взгляд упал на толстую верёвку, свисающую из-под соломенной крыши. Каким-то инстинктивным рефлексом он схватился за веревку и подтянулся к крыше.

Дымоход скрывал его из виду. Шуцман заглянул на чердак и, никого не увидев, спустился по лестнице.

Через несколько минут все успокоилось, и банда покинула здание. Вскоре Кобылянский снова услышал шаги и разговоры во дворе. В сени вошли две пожилые женщины, жительницы дома. Вид убитых не произвёл на них никакого впечатления. Спокойно они начали вынимать хлеб из печи. Они подгоняли друг друга, чтобы поторопились:

«Быстрее, быстрее, пока поляки не пришли и дома не сгорели!»

Женщины вынули хлеб из печи, собрали самое необходимое и уже собирались уходить, когда одна из них вспомнила, что на чердаке осталась шерсть.

«Надо её забрать, ведь жалко... Кобылянский слышал, как одна из них карабкается наверх по лестнице. Он снова подтянулся на веревке и, прижав ее к горлу, притворился повешенным. У женщины были крепкие нервы. Она даже не закричала. Она подошла ближе и толкнула «повешенного», видимо, желая проверить, жив ли он ещё.

Кобылянский отпустил верёвку и рухнул на голову старухе. Раздался её пронзительный визг, и оба покатились в прихожую. Парень поднялся и помчался в лес.

Тем временем Ковальский без чувств пролежал до самого утра. На рассвете заскрипели ворота, и в сарай вошёл хозяин. Увидев залитого кровью человека, он захлопнул ворота и побежал домой.

«Всё кончено», — с покорностью подумал Ковальский.

Через минуту фермер вернулся в сопровождении женщины и двух других мужчин. Они говорили на украинском. Раненый, должно быть, выглядел ужасно, раз женщина, взглянув на него, громко разрыдалась.

Хозяин спросил, кто он и откуда. Ковальский хотел ответить, но из его уст вырвался лишь какой-то лепет. Он не мог говорить. Какие-то центры мозга были парализованы.

«Один из мужчин залез в его карман. Он вытащил оттуда документы. Теперь они узнают, что я из Пшебраже», — подумал Ковальский, — «а это значит...» Ему, собственно, было уже всё равно.

Тем временем все четверо начали совещаться, что делать с раненым. Мужчины предлагали сообщить старосте, но женщина решительно возразила, утверждая, что староста прикажет его добить.

Ковальский лежал как бревно. Он слышал и понимал всё, был пассивным свидетелем совещания, которое должно было решить его судьбу.

В конце концов было решено отвезти его к польской семье, живущей в соседней деревне. Он слышал, как они называли фамилию Ольшанских. Хозяин пошёл за лошадьми. Вероятно, опасаясь соседей, они закатили телегу прямо в сарай, выстелили её соломой и уложили раненого.

У Ольшанских Ковальскому дали что-то выпить. Наступил приступ, и раненый потерял сознание на несколько часов. Ольшанские позже отвезли его в Винцентовку160, а оттуда украинец Лашук перевёз его в Пшебраже.

В тот же день в деревню притащились Крупинский и Кобылянский.

Восьмого мая большая группа жителей Пшебраже отправилась на повозках к месту убийства. Отряд возглавлял Францек Житкевич.

В доме было убрано, лишь плохо отмытые пятна на полу свидетельствовали о том, что именно здесь разыгралась трагедия. В хижине они застали женщину с вызывающим взглядом. Она не хотела отвечать на вопрос, где находятся тела убитых. Только когда ей пригрозили смертью, она вывела их за сарай и указала на недавно выкопанное место.

Группа из нескольких десятков смельчаков пережила при раскопке тел нешуточные эмоции. В нескольких десятках метров от места убийства с интервалом в несколько минут прошли мощные отряды бульбовцев. Если бы они заметили пшебражцев, их судьба была бы предрешена. Когда опасность миновала, работу завершили и вернулись в Пшебраже с телами убитых.