Находясь в Карасине, я был практически отрезан от событий, разворачивавшихся на Волыни с осени 1942 года до ранней весны 1943 года. До меня доходили лишь какие-то искажённые вести о столкновениях с украинскими фашистами. Изолированный от мира, я оценивал эти новости старой, довоенной меркой: вот, опять какие-то споры из-за границ, какие-то давние конфликты между сёлами, улаживаемые теперь «скопом», в идеально подходящих для этого условиях военного беззакония.
В Пшебраже я оказался в самом центре болезненных событий. Я осознавал ответственность, которая ждёт меня в случае согласия занять должность коменданта. Но к принятию этой должности меня горячо убеждал инспектор «Адам». Во время одной из бесед с ним я узнал, что организация, к которой я принадлежу, носит название «Армия Крайова». Рассчитывая на помощь организации, что мне обещал «Адам», я в конце концов согласился стать командиром самообороны в Пшебраже.
Моим заместителем стал Францишек Житкевич. Он был родом из Пшебраже. Неукротимая смелость, любовь к самым опасным операциям и организаторские способности делали Франека Житкевича отличным кандидатом на роль командира.
Альберт Василевский стал адъютантом командира и одновременно взял на себя деликатную миссию по установлению контактов с советскими партизанами. Позже оказалось, что мы проявили хорошее чутьё, поручив Альберту эту миссию. Никто не умел так, как он, ладить с партизанами, особенно в тот первый период, часто полный взаимного недоверия, и никто не смог бы сохранить в более глубокой тайне факты сотрудничества и взаимодействия с ними.
Начальником штаба самообороны стал Станислав Ольшевский. Это было также ценным приобретением для Пшебраже. Его чувство справедливости было для жителей деревни и беженцев почти пословичным. Его отличала полная беспристрастность, что в наших условиях было столь же важно, как и боеспособность Пшебраже.
Боевые отряды были увеличены до четырёх взводов. По моему предложению инспекция Армии Крайовой назначила командирами взводов: Марцеля Житкевича, Тадеуша Мельника, Францишека Малиновского и моего брата Владислава. Это были молодые, смелые, проверенные люди, в основном недавние унтер-офицеры161.
Поскольку, как мы и предполагали, в таком большом и разнородном сообществе, каким было тогда Пшебраже, могли возникнуть уголовные и административные проблемы, был создан сельский суд. В его состав вошли такие честные и серьёзные люди, как директор школы Станислав Бохневич, священник Юзеф Щипта, Мариан Синицкий и другие.
Новое командование решительно приступило к работе. Был разработан план обороны и нечто вроде «внешней политики». Мы решили последовательно сохранять видимую нейтральность. Мы хотели, чтобы немцы поверили, что мы — группа людей, стоящих в стороне от политико-военных организаций и формирований, и если нам уже приходится выступать с оружием, то только в защиту своей жизни.
Самой неотложной задачей для нас была защита населения. Мы решили собрать в лагере жителей всех находящихся под угрозой деревень, никому не отказывая в убежище. Чем больше людей, тем больше трудностей, но и больше шансов на выживание: из многих тысяч беженцев было легче сформировать многочисленный и полноценный отряд самообороны.
Наш прежний лагерь, окружённый колючей проволокой, оказался слишком тесным. Мы разметили новые линии укреплений. Теперь пришло время рыть траншеи и укрытия, а также брать колючую проволоку, которая всё ещё ржавела в лесу.
5 июня 1943 года мы организовали первую крупную экспедицию по сбору населения. Мы отправились на север, в сторону Колки, в двадцати километрах от Пшебраже. Отряд, насчитывавший около двухсот человек, сопровождали несколько десятков конных повозок.
Жители Таража, Холодницы, Марьяновки, Рудников и десятка более мелких деревень ехали с нами обратно, неся все свои вещи: еду, постельное бельё, посуду, тысячи предметов домашнего обихода, часто совершенно ненужных. Также гнали скот и свиней.
Время от времени где-то вдали робко гремел пулемёт бандеровцев, но ничто не могло остановить колонну. Я немедленно отправлял сильный патруль в направлении выстрелов, заставляя бандеровцев держаться на приличном расстоянии. Бандиты, однако, не прекращали создавать препятствия. У Раденки162 мы увидели разрушенные остатки моста, по которому должна была пройти наша колонна. Переправа через реку заняла много времени и вызвала большую неразбериху. Пройдя Омельно163, я вздохнул с облегчением. Здесь начиналась «наша сфера влияния». Мы были рады, что спасли от смерти так много людей, которые теперь укрепят нашу оборону. Я смотрел на лица жителей Холодницы, Таража и Марьяновки и видел их радость от предложенной помощи, но также и размышления о собственной судьбе и беспокойство за свои заброшенные фермы.
Во второй половине дня мы добрались до Грушвицы164, небольшой украинской деревни.
Длинная колонна повозок медленно продвигалась в облаках пыли. Вдруг я вздрогнул. Поперек полей в нашу сторону бежал какой-то человек и подавал нам знаки руками.
«Остановите последние повозки и арьергард!» — крикнул я вперёд. Я встал вместе с десятком вооружённых людей на дороге, ожидая бегущего. Остальная часть колонны поехала дальше.
«Паны!» — кричал издалека тот человек. — «Паны, спасите нас!»
Наконец он добежал до нас и, с трудом переводя дыхание, начал говорить:
«В Омельно осталось несколько польских семей... Мы увидели вас и хотели присоединиться, но бульбовцы силой нас задержали. Мы погибнем, если вы нас не спасёте. Они только и ждут, когда вы уедете дальше. Помогите нам!» — умолял он в отчаянии.
«Сбрасывайте хлам с повозок, только быстрее!» — крикнул я ребятам.
На дороге зашумело от падающих одеял, подушек, тазов, вёдер и всевозможного имущества. Через мгновение мы мчались в сторону Омельно. На окраине деревни я разделил отряд на три группы. Две должны были остаться здесь, а одна вошла в деревню.
Солнце уже скрылось за лесом, наступали сумерки. Вдруг мы услышали звуки выстрелов.
Вероятно, группа, вошедшая в деревню, подверглась нападению и вступила в бой. Мы бросились на помощь. Мы бежали гуськом, пригибаясь, по пояс погружённые в молодую, рассыпающуюся колосками поросль. Поле, засеянное зерновыми, обрывалось. Теперь нам предстояло переместится на следующий участок, который подходил вплотную к самим постройкам, но нас от него отделяла широкая полоса просёлочной дороги. Бандеровцы не дремали. Их пулемёт бил вдоль дороги, перекрывая нам путь к деревне.
Прижавшись к земле, я прислушивался к звукам пуль, пролетающих над нашими головами. Мне казалось, что бандеровец стреляет чуть выше, чем нужно. На раздумья времени не было.
«Ребята», — прошептал я, оглядываясь назад, — «я переползу через дорогу. Если я пройду, вы за мной!»
Я высунулся из ржи и вдруг почувствовал, что кто-то схватил меня за ногу и тянет назад.
Один из ребят остановил меня, а сам ловко переполз на другую сторону дороги.
«Командир!» — крикнул он. — «Можно проходить, они стреляют слишком высоко!»
Я узнал его — это был Зигмунт Синицкий. «Этот парень всегда должен быть первым!» — подумал я с восхищением.
С наступлением сумерек перестрелка в деревне становилась всё более интенсивной. Вскоре вся наша группа перепрыгнула через дорогу и побежала в сторону деревни. Однако стычка уже закончилась. Недалеко от деревни лежало несколько убитых бандеровцев. Это произвело на меня большое впечатление. Я ещё не привык к таким зрелищам.
Собравшиеся вокруг четырёх повозок польские семьи с тревогой ждали окончания боя. Если бы мы не прибыли вовремя, их судьба была бы предрешена.
Наш отряд из тридцати человек полностью взял под контроль Омельно. Никто больше не оказывал сопротивления. Я приказал спасшимся людям сесть на повозки и ехать за нами.
Когда мы уже приближались к Пшебраже, я вдруг о кое-чём вспомнил.
«Синицкий, подойди ко мне!»
Зигмунт тут же появился.
«Почему ты остановил меня на дороге в тот раз? Ты знаешь, как это называется в военных уставах?» — нахмурился я.
«Знаю, командир», — ответил он с обезоруживающей честностью. «Я подумал, если меня убьют, таких, как я, ещё много, но командир только один. Я только что это понял...»
«Я рад, что ты храбр и заботишься о своём командире, но в будущем будь осторожнее», — я похлопал его по плечу.
«Так точно!» — ответил он, выпрямляясь по стойке смирно.
В Пшебраже царил невообразимый хаос. В спешке выживших людей и их имущество размещали по отдельным домам. В постройках родительского дома просто гремело от рёва, визга, кряканья и кудахтанья. Всюду ходили новые люди, приносили узелки, мешки, свёртки, подушки и пуховые одеяла.
Только около полуночи воцарилось некое подобие спокойствия. Уставшие от целого дня марша, сражений и распределения жилья, мы без сил рухнули на стулья.
«Это, конечно, здорово, привести столько народа», — задыхаясь, пробормотал Житкевич, — «только теперь начнутся проблемы. Расселить всех, накормить, снабдить...»
«Да», — перебил его Альберт, — «за один день из Пшебраже получился целый город. И когда я подумаю, сколько нам нужно, ну хотя бы хлеба, у меня кружится голова!»
«Другого выхода нет. Мы же не можем оставить этих людей на произвол судьбы... А от голода мы не умрём, увидите!» — пытался я их утешить.
Я понимал, что утешаю и их, и себя немного на пустом месте. Я тоже знал, что настоящие проблемы только начинаются.
А в Пшебраже с каждым днём становилось всё теснее. Люди стекались к нам сами или под охраной наших отрядов. Мы всегда выходили в сильном сопровождении. Всё чаще происходили ожесточённые столкновения с бандами. Они мешали нам, как только могли, стремясь раздробить польское население и лишить его возможности совместной обороны.
Нападения мы проводили быстро, неожиданно, в самые неожиданные места. Пока националисты успевали собрать значительные силы, деревня уже была пуста, имущество погружено на повозки, а колонну плотно окружал вооружённый конвой.
К концу июня 1943 года наиболее угрожаемые деревни вокруг Пшебраже были уже эвакуированы. В конце месяца мы привезли еще около трёх тысяч человек из Колки, небольшого местечка, расположенного на Стыре165. Число беженцев возросло до невероятной, как для наших условий, цифры в восемнадцать тысяч! Несмотря на это, приток не прекращался.
Территории деревни уже не хватало для размещения всех. Мы создали новые комитеты по опеке, которые должны были заботиться о питании и размещении эвакуированных. Наша лагерная структура требовала всё большей организационной эффективности. Мы уже создавали нечто вроде маленького государственного образования со своей армией, администрацией и судебной системой.
Хуже всего обстояло дело с жильём. У каждого без исключения хозяина теперь гнездилось по несколько семей, и всё равно не все находили крышу над головой. Поэтому мы снова обозначили новые границы обороны, а в близлежащем лесу население приступило к строительству жилых бараков.
Надо признать, что хозяева из Пшебраже проявили в те дни настоящую гражданскую позицию. Трагические события пробудили в них чувство солидарности, самоотверженности и даже самопожертвования. Во время распределения жилья, сбора добровольных или обязательных пожертвований для потерпевших никто не протестовал, не морщился, не отказывался. С беженцами делились всем, что у кого было: мукой, картошкой, молоком, одеждой. Все чувствовали себя членами одной огромной общины, подверженной одной и той же опасности. На карту была поставлена жизнь, материальные вопросы перестали иметь существенное значение. Все понимали, что единственным спасением являются согласие, взаимопонимание и дисциплина. С этими вопросами у командования никогда не было проблем.
Был июнь. С наступлением лета украинские фашисты активизировали свою деятельность. Вести о трагедиях целых польских деревень постоянно доходили до наших ушей. Жизнь вокруг Пшебраже замерла, как после прохождения какой-то страшной чумы. Мы стали единственным в радиусе многих километров скоплением польского населения. Где-то дальше ещё защищались другие центры самообороны, но в то время мы знали друг о друге очень мало.
Всё чаще до нас доходили сведения о планируемом нападении на Пшебраже. Мы знали, что рано или поздно должно произойти решающее сражение. Мы также знали, что чем позже наступит это нападение, тем больше у нас будет возможностей для эффективной обороны. Наша сила росла с каждым днём, появлялось всё больше оружия и людей, готовых к бою.
Нам приходилось постоянно обновлять план обороны, вносить изменения в систему окопов, а главное — добывать больше оружия, что позволило бы в короткие сроки реорганизовать наши взводы в роты. Этот вопрос мог иметь решающее значение для других, более слабых центров самообороны. Было очевидно, что падение Пшебраже будет означать поражение других опорных пунктов.