От Маневичей до Карасина более двадцати километров к северо-западу. Примерно на середине маршрута начинаются огромные леса и болота, соединяющие Полесье с Волынью.
Карасин — это большая украинская деревня, расположенная среди лесов, болот и непроходимых топей. К наиболее примечательным зданиям деревни относятся католическая церковь, православная церковь и украинский полицейский участок.
Пост в Карасине был последним, самым отдалённым форпостом немецкой власти перед дикими лесами и болотами Полесья. Полицейские, с которыми я вскоре познакомился, всё ещё чувствовали себя здесь очень уверенно. Лишь позже смелые рейды советских партизан подорвали их решимость.
На окраине деревни, рядом со старинной церковью и небольшим дворцом, располагался старый парк с искусственным прудом посередине. Ветхий дворец давно уже утратил своё былое величие, но его роскошь по-прежнему завораживала, резко контрастируя с сельским пейзажем Карасина. Самой очаровательной особенностью парка были многовековые деревья и хорошо сохранившиеся аллеи из жасмина и роз.
Здесь, в этом старинном дворце, полном ниш, залов, чердаков и тёмных подвалов, мы с Ядешкой и устроились. Половина комнат каким-то образом выдержала натиск времени и местных вандалов. Вопреки легенде — хотя мы иногда и ожидали визитов бывших владельцев из загробного мира, что, как говорят, довольно часто случается в старых замках, — нас ничто не пугало; старые полы не скрипели, ставни не хлопали, и в ночи не разносились леденящие душу смешки и стоны. Дворец был одинаковым днём и ночью: тихим, печальным, пронизанным горькой меланхолией.
В августе 1942 года я возглавил лесное управление в Карасине. Оно охватывало десять тысяч гектаров леса и шесть крупных озёр. Контроль и управление таким обширным лесным массивом представляли собой множество трудностей. Административный персонал состоял из лесничего, разъездного лесничего, начальника склада и шести егерей.
Все егеря, мужчины значительно старше меня, были украинцами. Разница в возрасте, их недоверчивый характер и национальные предрассудки не способствовали сближению. Я сразу почувствовал, что егеря оценят наличие более возрастного начальника, и, конечно же, украинца.
Однако каким-то образом так получилось, что за очень короткое время мне удалось завоевать их симпатию, и до конца моей работы в Карасине мы жили в самом лучшем согласии.
Как только были завершены все формальности, связанные с поселением и передачей лесных угодий, я начал исследовать своё подшефное хозяйство. Я начал с самых отдалённых, диких уголков, следуя указаниям молчаливых егерей. Вероятно, они ожидали, что мой мимолётный энтузиазм быстро угаснет и что я буду посещать лес, как и мой предшественник, только раз в год. Однако я систематически, день за днём, обходил всю территорию. Я бывал везде, желая увидеть всё. Вскоре я передвигался по лесу с такой же лёгкостью, как если бы прожил там много лет.
Не успел я влиться в местную жизнь, как наступила осень. Именно тогда начали ходить упорные слухи о том, что в лесах Карасина скрываются какие-то «жидовские банды»; такое выражение использовали местные полицейские, которые считали меня «своим» и не скрывали от меня своих настроений.
То же самое повторил мне местный поп Нестерович, с которым я соседствовал. Он по секрету признался мне, что об этом ему сообщили полицейские, которые через своих пособников знают все подробности жизни деревни и окрестностей.
Притворившись обеспокоенным, я внимательно выслушал его предупреждения и советы не заходить глубже в лес. Полицейские обязали меня немедленно сообщать им, если я наткнусь на что-то подозрительное.
Я решил выяснить, сколько правды в этих упорно циркулирующих слухах. Когда я поделился своими намерениями с лесниками Мельником и Карпенко, они стали горячо отговаривать меня.
«Война идёт, неизвестно, какой дьявол сейчас сидит на болотах», — убеждал Карпенко.
«А даже если они там и есть, какое нам дело?» — поддержал его Мельник. — «Пусть сидят! А если что, мы знать ничего не знаем...»
Несмотря на это, я упёрся. Обследование мы начали с самых отдалённых мест, окружённых болотами. Мы бродили почти весь день, но ничего интересного не нашли. В последующие дни мы также систематически прочесывали территорию лесничества.
Однажды, идя во главе лесников, я остановился на опушке молодого леса. Меня заставило задуматься большое количество свежих кротовых нор. Кучки сероватого песка были разбросаны в радиусе нескольких десятков метров.
Это меня удивило. На заболоченной почве кротовые норы — скорее редкость, а тут, между тем, целая их колония!
Я разгрёб одну кучку. Под ней оказалась земля с пучком вереска. Нигде я не смог найти характерного отверстия, которое крот оставляет в центре своего жилища. У следующих «кротовых нор» повторилась та же история. Нигде ни следа крота. Егеря вслух недоумевали по поводу этого природного явления.
«Мне кажется, что это не кроты», — сказал я. — «Посмотрите, все холмики одинаковые. Выглядят так, будто их кто-то насыпал одной меркой...»
Мы начали обыскивать рощу. В небольшой группе маленьких сосен я заметил явную неровность земли. Вереск, редко растущий в этой густой роще, здесь был пожелтевшим и увядшим. Я потянул за пучок стеблей. Краем глаза я заметил, что егеря медленно отступают за близлежащие сосенки. А вдруг это взорвётся?
Оно поддалось с удивительной лёгкостью и... обнажило ровно срезанный дёрн. Просто холмик был покрыт дёрном. Под ним я наткнулся на тонкий слой земли, затем на солому, а под ней на... картошку. Это был солидный, хорошо защищённый картофельный курган.
Закладка была довольно большой. Мы предположили, что кто-то хранил там около двадцати центнеров этого овоща.
Мы начали размышлять, что делать с этим сокровищем. Мы не сомневались, что картофель принадлежал тем, кого мы так старательно искали. Стоит ли ждать их сейчас? Они могли прибыть через час, а могли и через два месяца! Кладка была надёжно защищена. Это ясно указывало на то, что её владельцы намеревались здесь перезимовать. Мы решили не трогать накопленное богатство. Мы снова тщательно засыпали картофель землёй. Только по дороге домой егеря признались, что они несколько раз сталкивались с вооружёнными людьми. У них были свои причины хранить этот секрет в тайне.
«Тогда бы начались розыски и перестрелки. Это станет действительно опасным. Лучше не связываться с этими людьми», — сказали они.
Я полностью с ними согласился, но по другим причинам.
«Вы правы, лучше их не беспокоить. Полиция организует рейд, который либо увенчается успехом, либо провалится, а мы останемся здесь», — подтвердил я их опасения.
Значит, слухи подтвердились. Но я всё ещё не знал, кто эти лесные люди: евреи, спасающие себе жизнь, или советские партизаны?
В последнюю возможность было трудно поверить. Партизаны здесь? Так далеко позади нацистских сил? Среди полицейских участков и украинских националистов, симпатизирующих немцам? Где вообще они возьмут оружие, чем будут питаться, где смогут переночевать зимой? Я решил, что единственными незаконными обитателями леса могут быть евреи, изгнанные из своих домов.
Пусть сидят там. Картофельная куча — их единственное богатство. Если переживут зиму, это будет их удачей. Чтобы избежать дальнейшей огласки, мы решили позабыть обо всём обнаруженном.
Примерно в начале сентября я, как обычно, сидел на лесопилке и наблюдал, как сортируют сосны в лесу. Рабочие суетились на площадке, а рядом со мной стоял приходской священник.
Из деревни к нам шла молодая девушка в городской одежде. Увидев лесосклад, она ускорила шаг и подошла к одному из рабочих.
«Здесь работает лесничий Цибульский?» — услышал я этот вопрос.
«Да, здесь. Он сидит там, у той груды дров.»
Услышав своё имя, я подошёл к ней. С нескольких шагов я понял, что она еврейка, и в следующую секунду узнал её. Она оказалась дочерью владельца дома, где жил мой брат Юзек. По-видимому, она узнала и меня, потому что её лицо озарилось.
«У меня есть письмо для лесничего», — сказала она с волнением.
Я разорвал тщательно запечатанный конверт. Это был Юзек. С первых же слов я понял, о чём идёт речь. Не желая привлекать внимание наблюдавших за нами людей, я вошёл в квартиру вместе с девушкой.
Юзек попросил меня позаботиться о ней. Она одна — её родители погибли в гетто. Он надеялся, что здесь, подальше от немцев, я смогу спрятать её от доносчиков.
Рассказ девушки показал, что за две недели до этого немцы, возглавляемые группой власовцев и украинских полицейских, начали ликвидацию Луцкого гетто98. Евреев выводили из города и убивали над общей могилой. Девушка спряталась в подвале своего дома и выжила. Через три дня, умирая от голода, она покинула своё убежище и встретила патруль украинской полиции прямо у ворот. Её отвезли в замок, где содержались другие евреи, пережившие погром.
В ту же ночь ей удалось сбежать и прийти к моему брату. Юзек спрятал её на чердаке, но, опасаясь поисков, через несколько дней отвез её обратно в Пшебраже. Её появление вызвало тихий переполох в деревне. Распространились слухи, что у Цибульских живёт красивая темноволосая девушка, очень похожая на еврейку. Дальнейшее пребывание в Пшебраже стало для неё невозможным.
Братья быстро раздобыли для неё необходимые документы и велели явиться ко мне. После нескольких дней скитаний, обходя деревни стороной, она добралась до Карасина.
Признаюсь, прочитав письмо и выслушав рассказ девушки, я сначала не знал, что делать. Её угольно-чёрные глаза и волосы, а также типичные для семитской внешности черты лица, невольно вызывали подозрение. Я прекрасно понимал, какой опасности подвергаю себя, но у меня не было другого выбора, кроме как оставить её у себя.
«Как тебя теперь зовут?»
«Ирена»99, — ответила она, с нетерпением ожидая моего решения.
«Ирена, ты остаёшься со мной. С этого момента ты моя кузина, родители которой погибли во время бомбардировки Луцка. Не забывай об этом, если кто-нибудь начнёт задавать тебе вопросы. У нас здесь много комнат. Тебе просто нужно переодеться; девушки здесь одеваются по-другому.»
Ирена поселилась у матери бывшего лесничего Свендровского. Старушка с радостью приняла компанию жизнерадостной молодой девушки. Мы тут же подготовили для Ирены новый наряд: яркую цветочную блузку, типичную для Полесья, и подходящую по цвету юбку. Но даже в этом наряде она выделялась среди других девушек.
Больше всего я боялся местной полиции. Я знал, что рано или поздно встреча неизбежна. Полицейские часто приходили ко мне в гости или обсуждали вопросы, связанные с лесным хозяйством. Они шатались по дворцу, и я не сомневался, что в конце концов они заметят прекрасную новую жительницу.
Уже в следующее воскресенье ко мне приехал «сам» начальник станции Кузма со своей женой и маленькой дочерью. Я радушно их принял, и во время встречи предложил сделать несколько памятных фотографий.
Фотоаппараты в те дни и в том районе были ещё редкостью, поэтому семья Кузмы с радостью приняла моё предложение. Позируя для фотографий, они пристально смотрели в объектив, словно от этого зависела их жизнь. Я сделал около дюжины снимков на фоне дворца и парка, а затем пригласил их внутрь на небольшое угощение. Для меня это был самый яркий момент программы: Ирена должна была обслуживать нас за столом. Не было смысла прятать её от всего мира. Рано или поздно деревня всё равно узнает, а атмосфера секретности не способствовала безопасности.
Как я и предсказывал, внешность Ирены заинтриговала моих гостей. Как только она появилась в дверях, я представил её, не дожидаясь никаких вопросов:
«А вот и моя кузина. Её родители погибли во время бомбардировки Луцка. Она некоторое время жила с моей семьёй, а последние несколько дней помогает мне по хозяйству.»
Родные Кузмы выразили сожаление по поводу несчастья девушки и вскользь похвалили её красоту.
Кузма либо притворился равнодушным, либо искренне не увидел ничего особенного во внешности Ирены. Гости задержались ещё на час, а затем, уйдя, пригласили меня к себе домой в следующее воскресенье.
«Обязательно приходите с кузиной», — настаивала госпожа Кузма с очаровательной улыбкой. — «Нам будет приятнее и веселее.»
«Вот тебе и раз!» — с досадой подумал я. — «Конечно, с Иреной! Ведь там соберётся весь коллектив участка. Они будут пристально разглядывать Ирену хотя бы из-за её красоты.»
Однако я не мог пренебречь приглашением. Это могло бы испортить мои отношения с комендантом участка и ещё больше усилить подозрения.
В следующее воскресенье я велел Ирене одеться как можно «незаметнее», и мы пошли. Нас сопровождал Янек Ядешко.
Спартанский режим жизни, который я навязал себе в те времена, когда активно занимался спортом, навсегда привил мне отвращение к алкоголю. Правда, позже мне не раз доводилось участвовать в различных пышных пирах, но я не знаю, было ли это благодаря хорошей физической форме или каким-то особым предрасположенностям организма — важно то, что я никогда не мог опьянеть, всегда сохранял полную ясность мыслей, слов и поступков.
В тот день я решил не отставать от всей компании. Я рассчитывал, что в пьяной атмосфере мне удастся уловить какие-нибудь неосторожные слова, которые подскажут мне, чего мне ждать в этом кругу, чего мне следует остерегаться и что они на самом деле думают об Ирене.
С самого начала началась ожесточённая пьянка. Самогон лился рекой. Разговор прерывался из-за всё более частых «перерывов» пирующих, но я по-прежнему не слышал ничего, что заставило бы меня прислушаться повнимательнее. К Ирене относились очень вежливо, с долей кокетства, присущей милой, подрастающей девчонке. Время от времени я бросал на неё взгляд, проверяя её нервную выносливость. Она сидела, как на раскалённых углях, но умело притворялась непринуждённой и довольной окружающей её компанией.
Пора было возвращаться. Я облокотился локтями на стол, опустил голову на руки и начал храпеть. Через минуту до меня донеслись шёпот и смех:
«Готов», — снисходительно констатировал один из полицейских. Вскоре все начали расходиться по домам. Кузмы проводили нас до двери квартиры. Я слышал, как они выражали готовность помочь уложить меня в постель, но Ядешко заверил их, что сам справится.
С тех пор как состоялся тот пир, визиты полицейских становились всё чаще и продолжительнее. Ирена очень быстро вжилась в свою роль, привыкла к этим визитам, и постепенно на неё перестали обращать внимание. Наконец наступил последний штрих: она начала ходить в церковь.
Тем временем мои доверенные егеря — Карпенко и Мельник — всё чаще доносили мне, что наш лес заселяется нелегальными жильцами. По их наблюдениям, на урочище Сузанка в двух лесных домиках находились какие-то вооружённые люди, даже не особо скрываясь.
Эти сведения доходили, к сожалению, не только до меня, но и до полицейских. Однажды Кузма заявил мне в разговоре, что так дальше быть не может, что он должен очистить леса, пока немцы не обвинили его в бездействии и терпимости к такому положению дел.
Однажды усиленный из других постов патруль украинских шуцманов100 отправился в Сузанку, расположенную в десяти километрах. Оба лесных домика были окружены. Полицейские, спрятавшиеся за стволами сосен, начали призывать невидимых людей сдаться и сложить оружие. В лесных домиках царила тишина. Желая спровоцировать ответный огонь, шуцманы начали обстреливать оба домика. И снова ответом им была тишина.
В ярости они забросали их гранатами. Хижины егерей сгорели — внутри никого не было. Карательная экспедиция провалилась. На обратном пути Кузма остановился, извиняясь за то, что сжёг две мои егерские хижины. Он объяснил, что у него не было другого выбора. Приближалась зима, и хижины егерей стали бы отличным убежищем и базой для «бандитов».
На следующий день разразился новый скандал. Один из егерей, Мельник, был арестован по обвинению в сотрудничестве с партизанами. Дело становилось опасным для меня лично. Особенно если бы только егерь признался, что мы вместе обнаружили тайник с картофелем и не сообщили об этом в полицию!
Мне пришлось попытать счастья и пойти навстречу опасности. Я отправился к Кузме и защищал Мельника. Видимо, мои доводы сработали, потому что комендант начал сожалеть о своём решении. Более того, он признался мне, что жители деревни неоднократно сообщали ему о контактах егерей с партизанами, и, поскольку у него не было конкретных доказательств, он наугад приказал арестовать Мельника. Однако, поскольку я лично за него ручаюсь, Кузма убеждён в его невиновности. Тем не менее, дело осложнилось — его уже арестовали в Маневичах, где передали в распоряжение командира Слипчука.
Я поехал в Маневичи, чтобы повидаться с инженером Чарчуном, очень честным и в то же время влиятельным человеком. Я рассказал ему всю правду, даже не скрывая своего участия в «картофельном скандале». Чарчун пообещал как-нибудь замять дело. Мы обратились к командиру Слипчуку. Он решительно заступился за Мельника, доказывая лояльность властям. Он также сослался на моё мнение как непосредственного начальника Мельника.
Разговор подслушал некий шуцман, который категорически выступал против освобождения Мельника, но Слипчук, отчасти убеждённый нашими аргументами и немного раздражительный, приказал освободить арестованного.
Мы вернулись в лесничество, где нас уже ждал обрадованный Мельник. Поздно вечером мы оба поехали в Карасин. У себя дома я застал брата и сына Мельника. Они с нетерпением ждали результатов моих усилий и даже не подозревали, что я вернусь с арестованным. Мрачная репутация тюрьмы Маневичей уже распространилась по всей округе. В целом, мало кому удавалось уйти. Встреча человека, которому удалось невредимым выбраться из этой камеры пыток, была тем более радостной. Я осознал, что благодаря моему заступничеству обрёл надёжного союзника.
Наступила осень. Дни стали короче, ночи прохладными и тёмными. Вскоре пришёл сезон продолжительных дождей. Низины быстро превратились в болота и топи. В воздухе повисла тяжёлая, нездоровая влажность. Это было время, когда прекрасные леса Полесья и Волыни теряли всё своё неповторимое очарование, становясь мрачными, унылыми и недоступными.
Однако в то время в лесах жили партизаны. Я знал это с абсолютной уверенностью. Теперь же почти ежедневно я получал сообщения о появлении тут и там вооружённых людей, предположительно, о сильном и многочисленном отряде партизан, дислоцированном в нашем районе. Тем не менее, сам я ещё ни разу не сталкивался с признаками существования крупной группы, хотя и смело отправлялся в самые отдалённые уголки леса. Вероятно, за мной велось наблюдение, и мои знакомства с полицией и священником не играли мне на руку.
Однажды вечером Ядешко куда-то ушёл и долго не возвращался. Я читал книгу, но, не в силах ждать друга, закрыл ставни и начал раздеваться, чтобы лечь спать. В этот момент раздался тихий стук в окно, которое я только что закрыл. Я быстро, на цыпочках, побежал в комнату Ирены.
«Кто-то стучит в моё окно. Иди и скажи им, что меня здесь нет!»
В мою комнату вошла испуганная девушка и, стараясь сохранять спокойствие, спросила:
«Кто там?»
«Пожалуйста, откройте дверь, я хочу увидеть пана Цибульского.»
«Кто вы?» — спросила Ирена, желая выиграть время.
«Это не имеет значения, пожалуйста, откройте!»
«Лесничего нет дома.»
«Он как раз закрывал ставни. Пожалуйста, откройте дверь, а то, может быть, станет хуже!» — ответил тот же голос, громкий и решительный.
«Открой дверь, а я побегу», — прошептал я Ирене на ухо. Я схватил свою огромную овчинную шубу и на цыпочках прошёл по тёмному коридору. Я оказался в другой, необитаемой части дворца и выпрыгнул через подвальное окно в парк. Здесь я чувствовал себя в большей безопасности. Тёмный ночной холод окутал меня. Немного подумав, я решил отправиться в ближайший домик. Пронизывающий холод подгонял меня. В конце концов, я был босиком, только в нижнем белье, и чувствовал под ногами ледяную землю.
Выбежав на дорогу, ведущую к деревне, я мельком увидел тёмные человеческие фигуры в канавах по обеим сторонам дороги. В тот же момент я услышал крик:
«Стой, кто идёт?!»
Совершенно точно, даже на чемпионате Польши я не демонстрировал такой адской стремительности, как после того короткого окрика. Только свист ветра в ушах свидетельствовал о скорости, с которой я удалялся от опасного места.
Меня никто не преследовал, и, что самое важное, в меня никто не стрелял. Когда отбежал достаточно далеко, то замедлил шаг и только тогда понял, что вместо того, чтобы бежать к деревне, я бежал в противоположном направлении. Я оказался на лугу. В темноте смутно виднелся стог сена.
Теперь, когда худшее из моих опасений прошло, я снова почувствовал холод. Я сел под стог сена, обмотав оторванные рукава рубашки вокруг онемевших ног. Это мало помогло.
Неподалеку жил лесник Канистрат. Его домик стоял в стороне и мог стать безопасным убежищем в эту бурную для меня ночь. Я трусцой побежал к домику.
Канистрат ещё не спал. Можно представить его смятение, когда он увидел в дверях своего начальника в столь неполном наряде.
«Канистрат, быстро закрой окно или погаси лампу!» — приказал я.
Когда лесник выполнил моё распоряжение, я рассказал ему о своём приключении.
«Это точно партизаны», — решил он. — «Кроме них, некому.»
Мы прислушались к звукам, доносившимся из деревни. Мы слышали всё более яростный лай собак, а потом снова наступила тишина. Вдруг мы заметили в небе белую ракету, и через секунду в деревне разразилась ожесточённая перестрелка. В окрестностях поста взрывались гранаты. Из деревянного здания, где находился полицейский участок, вырвались яркие языки пламени. Огонь быстро перекинулся на соседние постройки.
Пожар и суматоха начали стихать только к утру. Уже совсем рассвело, когда я, одетый в форму лесничего, направился в деревню. Полицейский пост был сожжён, неподалеку я заметил тела убитых.
Дома я застал Ирену и Янека Ядешку. Они с тревогой ждали моего возвращения. Оказалось, что Янек провёл всю ночь в доме священника. Когда раздались выстрелы, никто не осмелился выйти из дома ни на шаг.
«Вы зря убежали», — сказала Ирена. — «Я несколько раз ходила в парк и звала вас.»
«Кто это был?»
«Партизаны», — сказала она взволнованно. — «Они как раз шли к участку и хотели с вами поговорить...»
«Ага, поговорить...»
«Да, поговорить. Они говорили, что лесничий в Карасине — порядочный человек и что ему не стоит убегать в следующий раз, а то он может простудиться. Им командовал какой-то широкоплечий, высокий партизан. Остальные обращались к нему «пан капитан».»
«Только позже я узнал, что это был «Макс», командир партизанского отряда.»
Пост перестал существовать. Полицейские, которым удалось сбежать, боялись оставаться в Карасине и перебрались в Маневичи.
На этот раз у меня были наглядные доказательства существования и деятельности партизан. Я злился на себя за недавнее бегство, но в те времена никогда не знаешь, кто и зачем нанесет человеку неожиданный визит.
Через несколько дней снова раздался тихий стук в моё окно. На этот раз я решил остаться на месте. Не без волнения я подошёл к окну.
«Кто там?»
««Макс». Откройте, пожалуйста, пан Цибульский.»
«Хорошо, сейчас иду.»
Через мгновение в комнату вошли двое мужчин. Один — высокий, широкоплечий, с искренним, открытым взглядом, другой — выше и стройнее, с слегка раскосыми глазами, выдающими восточное происхождение.
Они представились:
«Капитан «Макс».»
«Майор «Магомет».»
Прибывшие сразу произвели на меня самое лучшее впечатление. В их одежде, движениях, осанке и взгляде чувствовалась большая непринуждённость и уверенность в себе. В поведении же я заметил ту едва уловимую неловкость людей, постоянным местом обитания которых является лес.
Они сели друг напротив друга так, чтобы у одного перед глазами была дверь, а у другого — окно. «Наверное, это партизанский способ прикрытия», — подумал я.
Я попросил Янека позвать Ирену.
«Пусть приготовит чай и что-нибудь перекусить.» Отдавая это распоряжение, я чувствовал, что гости внимательно изучают моё лицо, слова, жесты. Испытание, видимо, прошло успешно, потому что капитан «Макс» сразу же раскрыл цель визита.
«Как лесничий, вы прекрасно знаете, что в здешних лесах скрываются партизаны. Нам нужна помощь и сотрудничество людей, хорошо знающих эти места и пользующихся доверием местного населения. Прежде чем прийти сюда, мы поинтересовались вами из многих источников. И вот мы здесь...»
«Мне кажется», — вступил в разговор майор «Магомет», — «что вы подходите для выполнения более интересных задач, чем побег из дома от партизан.»
Мы рассмеялись. Несмотря ни на что, они не смогли удержаться от удовольствия подразнить меня по поводу того побега. Напряжение постепенно спадало.
«Пожалуйста, примите решение», — сказал «Макс», становясь серьёзнее. — «Это опасное дело, вы сами об этом знаете достаточно хорошо. Поэтому мы не требуем от вас немедленного согласия. Вот наше предложение...»
Предложение было столь же заманчивым, сколь и опасным.
«Пока не знаю, в чём заключалось бы моё сотрудничество с вами», — сказал я после минутного молчания. Я хотел немного выиграть время, обдумать всё дело! Однако я чувствовал, что этим вечером моё бездействие подойдёт к концу, и, по сути, был готов положить ему конец. Я хотел сделать это не под влиянием момента, а осознанно, точно понимая, какие обязанности я добровольно беру на себя. Ведь я не для того так настойчиво стремился к встрече с партизанами, чтобы теперь упустить столь серьёзную возможность.
«Мы — диверсионный отряд», — пояснял майор «Магомет». — «Наша главная задача — взрывать вражеские транспорты, минировать железнодорожные пути, мосты, уничтожать линии электропередач. Мы также уничтожаем врага в прямом бою, как это произошло в Карасине. Вы согласитесь, что полицейские заслужили то, что с ними случилось.»
«Конечно. Мои внешне корректные отношения с ними были продиктованы необходимостью» — я почувствовал потребность прояснить недосказанность, возможно, сознательно заложенную в словах «Макса». — «Та девушка, которая подала нам чай, — еврейка, и это видно достаточно ясно. Поляк, укрывающий еврейку и живущий среди националистов, находится в опасном положении. Вам это объяснять не нужно. В любой момент я могу ожидать прихода полиции или немцев. Я осознавал, что те полицейские из Карасина могут однажды прийти ко мне в совершенно ином качестве.»
Партизаны внимательно посмотрели на Ирену, когда она вошла в комнату, неся горячую яичницу.
«Да, это рискованная история. В нашем отряде есть несколько евреев, но они отказались от пассивности, научились не только защищаться, но и нападать. Если бы ваша затея раскрылась, дело было бы плохо. Страх не одолевает?» — спросил «Макс».
«Иногда бывает. Впрочем, в случае необходимости я умею так бегать, что даже партизаны не смогут меня догнать», — ответил я, отплатив за предыдущую колкость.
«Так в чём же будут заключаться мои задачи?» — спросил я, возвращаясь к прерванной теме.
«В наших вылазках на железнодорожные пути необходимо отличное знание местности и опора на население. Без этого даже самый хорошо организованный и оснащённый партизанский отряд рано или поздно обречён на разгром. Вы помогли бы нам установить эти первые контакты. Ваше лесничество и подчинённые вам лесничие станции могли бы сыграть важную роль в подполье.»
«Хорошо, я согласен», — ответил я, не задумываясь. — «Сделаю, что смогу. Только не «разоблачайте» меня преждевременно перед полицией и местными фашистами.»
«Не беспокойтесь», — успокоил меня «Макс». — «Мы тоже кое-что знаем о правилах подполья. Мы будем приходить ночью или договариваться с вами о встрече в лесу. А теперь, может быть, вы хотели бы для начала выполнить какое-нибудь небольшое задание?» — спросил он, внимательно наблюдая за моей реакцией на это предложение.
«Пожалуйста.»
«Нам нужен точный план Маневичей: расположение важнейших объектов и подробности о движении поездов.»
«Хорошо», — обрадовался я. — «Я знаю Маневичи как свои пять пальцев. К тому же мне помогут знакомые.»
«Только будь осторожен!» — предупредил меня «Макс». — «Город — это не лес», — добавил он с улыбкой. Гости, кстати, не без оснований, сочли меня полным новичком в деле конспирации. — «Когда мы сможем обратиться за информацией?»
«Думаю, всё будет готово через три дня.»
«Отлично», — согласился «Макс», поднимаясь из-за стола. «Итак, мы пришли к соглашению. Мы будем у вас ровно через три дня.»
Я остался один, несколько ошеломлённый этой встречей. Среди потока мыслей и различных сомнений, которые нахлынули на меня после ухода партизан, я однозначно осознавал одно: отныне я сотрудничал с партизанами. Это сильно меня впечатлило. Опасности, которые должны были сопутствовать этому факту, я ещё в полной мере не осознавал.
На следующий день я отправился в Маневичи. Конечно, я догадывался, что это первое «боевое» задание — всего лишь испытание и проверка моей лояльности по отношению к партизанам. Я был уверен, что у «Макса» уже давно был подробный план Маневичей и он не стал ждать, пока договорится с каким-то там лесником, чтобы его заполучить. Тем не менее я решил выполнить задание как следует.
Прежде всего я обратился в лесничество и попросил инженера Чарчуна о трёх днях отпуска.
«А что же случилось?» — удивился Чарчун. — «Ведь тебя трудно вытащить из леса даже на час, а теперь вдруг... Признавайся, в чём дело?»
У меня не было никаких секретов перед этим человеком, и я знал, что могу доверять ему без оговорок. Поэтому я рассказал о визите партизан и о своём первом задании, которое получил от них.
Несмотря на постоянно повторяющиеся слухи, Чарчун до сих пор не верил в существование партизанского отряда. Поэтому эта новость произвела на него ошеломляющее впечатление. Он не только дал мне три дня отпуска, но и сам предложил свою помощь в сборе информации и составлении плана Маневичей.
С самого утра мы приступили к обследованию города. Мы обходили каждую улочку, измеряя шагами расстояние между важными объектами и запоминая дома, в которых размещались немцы.
Вечером все данные мы наносили на карту в масштабе 1:500. С планом вокзала и расписанием движения поездов у нас не возникло никаких трудностей. Здесь нам снова помог хороший знакомый Чарчуна, кассир Станислав Штыльке, который сотрудничал с «Максом» до его ареста в Маневичах. Таким образом, круг посвящённых расширился до трёх человек. Это было довольно много для начала, но оба человека, которым я доверил эту задачу, Чарчун и его знакомый, были достойными доверия людьми.
На третий день карта была готова, и к вечеру я вернулся в Карасин. Партизаны явились ровно в назначенное время. Поздно вечером раздался стук в ставни, после чего двое знакомых вошли в квартиру. Не теряя времени, они с явным интересом наклонились над наброском. Моя первая работа для поддержки диверсий получилась удовлетворительно.
«Совсем неплохо», — похвалил меня «Макс», поднимая голову от карты. — «Вы, наверное, уже сталкивались с этим в армии или вам помогал кто-то, хорошо разбирающийся в этом деле.»
«В армии топография не доставляла мне особых трудностей, но сейчас мне помогал один инженер. Объединив усилия, мы как-то сделали этот набросок», — скромно пояснил я.
«А кто этот инженер?»
«Мой начальник, лесничий Чарчун из Маневичей.»
«Надёжный человек?»
«Если в эти проклятые времена кто-то и может быть надёжным, то это, прежде всего, Чарчун и Штыльке.»
Партизаны расспрашивали меня обо всех деталях, комментировали выбранный мной способ сбора данных для карты, указывали на ошибки в отношении основных правил конспирации. Только теперь я смог оценить масштаб их партизанского и конспиративного опыта. А ведь это был лишь крошечный фрагмент их обширных знаний.
Мне вдруг захотелось увидеть их в бою, познакомиться с тактикой этой борьбы, принять участие в их повседневной жизни. В какой-то момент я искренне позавидовал им всему этому. Моя работа внезапно лишилась всех своих достоинств. Она показалась мне серой, безнадёжной, подходящей разве что для стареющего домоседа. Я принял решение:
«Знаете что», — искренне выпалил я, — «а что, если бы вы взяли меня в свой отряд?»
«Зачем?» — спросил «Макс».
«Как это «зачем»? Я хочу сражаться!» — Я был удивлён этим вопросом.
«Но вы уже боретесь. Вы уже три дня сражаетесь в нервной...»
«Такое себе сражение...»
«Вы думаете, что сражаться можно только с винтовкой в руках. Это были, так сказать, удары пером и чернилами, а такие удары порой оказываются эффективнее и болезненнее самых метких очередей.»
«Да», — добавил «Магомет». — «Как оказывается, можно спать в настоящем дворце и одновременно быть полноценным партизаном. Здесь вы нам понадобитесь больше. Если бы мы забрали вас в отряд, нам пришлось бы снова искать контакты с вашим преемником. И так по кругу...»
Наш разговор затянулся до поздней ночи. Тогда я понял много сложных вещей, которые до сих пор казались мне совершенно очевидными. Я изменил ряд наивных представлений об иерархии партизанских ценностей, о способах ведения боя и навыках жизни в лесном отряде.
В ходе этой беседы меня посвятили во многие важные детали, касающиеся отряда «Макса». Я тоже рассказал им свою историю вплоть до момента, когда приступил к работе в Карасине.
С тех пор люди из подразделения «Макса» стали частыми гостями в домике моего лесничего. Я всё больше погружался в атмосферу подпольной жизни. Это требовало большой осторожности и деликатности при установлении дальнейших контактов. Я имел в виду возможность быть пойманным, но продолжал вести обычную, открытую жизнь лесничего и холостяка. Чтобы отвлечься от своих истинных интересов, я начал устраивать пышные вечеринки в своём «бельведере»101. Старое здание тогда наполнялось смехом, весельем и суматохой. Люди, заглядывая в освещённые окна дворца, говорили: «Этот наш весёлый парень, лесничий, любит вечеринки.» В перерывах между вечеринками и работой, по ночам, я начинал другую жизнь.
Тем временем террор оккупантов и украинских102 шуцманов становился всё более жестоким. В конце концов, это были месяцы величайших побед нацистских сил.
Одновременно с этим росло сопротивление населения. Слухи о существовании партизанских отрядов перестали вызывать недоверие. Они предоставили немцам и полиции многочисленные и болезненные доказательства их существования.
Знаменитая «Битва на рельсах»103 только начиналась. Немецкие транспорты, перевозившие войска и военную технику на восток, подвергались взрывам. Движение по железной дороге Ковель — Сарны104 иногда останавливалось на несколько дней. А немцы и украинская полиция105 были бессильны. Жителей окрестных деревень собирали для защиты путей, но даже это не уменьшило эффективности диверсионных операций. Немцы не справлялись с расчисткой завалов и разрушенных поездов и мостов, а также с ремонтом железнодорожных путей.
Именно в этот период старый дворец в Карасине стал местом важных встреч и проведения брифингов для старейшин партизанского движения. В деревне больше не было шуцманов, и у нас появилась больше свободы.
Однажды в разговоре с «Максом» я случайно проговорился, что я из района Киверцов. Это произошло как раз в тот момент, когда его подразделение собиралось расширить свою «сферу влияния» на регион Киверцов, вдоль железной дороги Ковель — Ровно. Поэтому возникла необходимость наладить там контакты, заручиться поддержкой доверенных лиц. «Макс» тут же предложил мне вернуться в этот район, но как только я уже собирался согласиться, другие события отодвинули этот вопрос на второй план.
Зимой 1942 года немцы, разочарованные растущей эффективностью диверсий, решили прочесать леса Карасина и Красного Бора. В Карасин и окрестные деревни было направлено несколько тысяч штурмовиков и немцев. Прибыл также начальник полиции Слипчук. Его сопровождали четыре офицера СС106, которым предстояло руководить всей операцией. Проблемы с Иреной возобновились. Украинцы её не узнали, но узнают ли её немцы?
Однажды Слипчук и четверо немецких офицеров пришли во дворец. С тяжёлым сердцем и улыбкой на лице я поприветствовал «гостей». Немцы коротко полюбовались красотой этого места, а затем вошли внутрь.
Эсэсовцы довольно хорошо говорили по-польски. Я мог только догадываться, при каких обстоятельствах они выучили этот язык. Разговор поначалу вращался вокруг пустяков, но я понимал, что они приехали не просто так, из вежливости. Им нужно было жильё и хорошая еда на время операции. Однако хозяин оказался холостяком, и его холостяцкое поведение было очевидно со всех сторон.
«Я бы с удовольствием пригласил вас, господа, на ужин завтра», — извинился я, — «но, как вы видите, я холостяк и денег у меня немного. Не знаю, смогу ли я вас как следует развлечь.»
Я надеялся, что мои слова полностью отобьют у них желание навещать меня снова. Но произошло обратное.
«Не волнуйтесь», — ответил один из немцев. — «Мы понимаем, что у вас проблемы с едой, мы предоставим вам всё необходимое. Просто нужно, чтобы кто-то знал, как приготовить из этого приличный ужин. Потому что недавно...» — он иронично улыбнулся, — «с нами обращались так, будто... забили корову и приготовили горы мяса, но есть было невозможно.»
«А на десерт подавали варёные яйца», — саркастически добавил Слипчук.
Вскоре после их ухода, запыхавшись, прибежал староста деревни Дымчук:
«Пан лесничий, что вам принести для обеда?»
Вместе мы начали обсуждать меню. Ирена нам помогала. С момента приезда в Карасин она значительно улучшила свои кулинарные навыки.
К вечеру все припасы прибыли ко мне. Рано утром Ирена и жена приходского священника принялись за дело. Ужин должен был быть готов к 3 часам дня. Когда приготовления были закончены, я пошёл к священнику и пригласил его на ужин с его дочерью Ларисой. Присутствие другой молодой женщины, возможно, несколько отвлекло бы внимание от Ирены.
Слипчук прибыл с немцами вовремя. Ирена, одетая так, что она была поразительно похожа на крестьянку, накрыла стол. Я пригласил «гостей» в свою комнату. Я не собирался угощать их алкоголем, но они сами притащили внушительную бутылку водки.
Ирена, в роли домохозяйки, суетилась на кухне. Лишь изредка она заходила в комнату, чтобы поменять посуду. Я наблюдал, как лица немцев начали меняться под воздействием алкоголя. Чем быстрее они напьются, тем лучше, подумал я мимолётно. Внезапно мой взгляд упал на одного из немцев, который, казалось, смотрел на Ирену с чрезмерным вниманием. Меня пробрала дрожь. Девушка, должно быть, почувствовала этот взгляд, потому что тут же нашла предлог, чтобы пойти на кухню.
«Твоя... кузина очень красивая», — сказал немец, когда Ирена скрылась за дверью.
«Так вот в чём всё дело», — вздохнул я с облегчением.
«Да, совсем недурна», — ответил я. «Она очень похожа на мою тётю. Она пошла в свою мать.»
«О, я, я...»
«Пан Цибульский, дайте ей передышку», — вмешался Слипчук. — «Пусть она посидит с нами».
«Конечно, я... отдохну, я устал...» — ответил немец, и прежде чем я успел что-либо сказать, он отодвинул стул и тяжело пошёл на кухню.
Я был почти совершенно трезв и с пугающей ясностью осознавал, что может произойти дальше. Во что бы то ни стало, мне нужно было немедленно идти на кухню. Я схватил со стола полупустое блюдо.
«Отлично! Пусть остаётся здесь, я ей сейчас помогу!»
Я бросился на кухню и замер от страха. Немец стоял рядом с Иреной, держа в руках платок, сорванный с её головы. Я посмотрел на девушку. Она была спокойна.
Не знаю, как долго это могло продолжаться, но за это время в моей голове пронеслись тысячи мыслей, у меня крутилась сотня идей на все случаи...
«Schone, schwarze Haare...»107
Эти слова заставили меня отрезвиться. Только сейчас я заметил искреннюю, неподдельную радость на лице немца. У Ирены действительно были красивые, иссиня-чёрные волосы, но именно это и вызывало у меня беспокойство. Должно быть, в тот момент я улыбался довольно глупо, потому что немец вдруг разразился громким смехом.
«Завидуешь своей кузине?»
Я пренебрежительно махнул рукой.
«В конце концов, она ещё ребёнок.»
«О, nein», - возражал он, - «sie ist eine schone Dame!»108
«Идите сюда!» — крикнул нам Слипчук из соседней комнаты. «У нас две девушки, с которыми мы будем танцевать», — объявил он, когда мы вернулись из кухни. «Должно быть, будет весело.»
«Да, да, можно потанцевать!» — воскликнул немец, обрадованный этой идеей. Его друг уже вытаскивал из кармана губную гармонику.
Лариса начала танцевать с одним из немцев. Глаза священника заблестели, щёки раскраснелись. Слипчук отбивал ритм, стуча ложкой по краю стола. Я наблюдал за этим зрелищем, ошеломлённый всем происходящим на моих глазах.
Молодой немец обнял Ирену, и они танцевали с какой-то серьёзностью, почти торжественно. Никто, кроме меня, не знал и не мог знать, что творится в сердце этой бедной еврейской девушки, танцующей с высокомерным представителем «расы господ».
Лариса прижалась к своему партнёру. Немец нежно целовал её волосы, разжигая страсть. Слипчук, широко раскрыв рот, с полным одобрением наблюдал за этими действиями. Если вечеринка пройдёт успешно, это будет ему в заслугу. Немец яростно дул в свою губную гармонику, наслаждаясь издаваемыми звуками. Атмосфера становилась всё более накалённой.
Я с опаской посмотрел на Ирену. Её партнер обнимал её всё крепче и крепче. Я волновался за неё, боялся, что она подсознательно, каким-нибудь резким движением, оттолкнёт танцовщика, выдаст свои истинные чувства.
Немец уже наклонялся, чтобы прижаться щекой к её лицу, когда внезапный, мощный рёв нарушил всю атмосферу. Слипчук вздрогнул, с изумлением глядя на соседа. Это был священник Нестерович, который после короткой дремоты почувствовал внезапный прилив энергии. Он взревел раз, другой, как разъярённый зубр, и бросился в центр комнаты. Все невольно замерли. Немец продолжал играть. Священник, напевая хриплым басом, начал сольный танец. Его ряса развевалась, как чёрная простыня. Слипчук украдкой наблюдал за немцами, не зная, понравится ли им это неожиданное исполнение. Только священника не терзали такие страхи. Он раскачивал ноги, поднимал руки над головой и преломлялся в пояснице, к изумлению и восхищению зрителей.
Если бы Нестерович мог представить, как я был благодарен за его выходку! Теперь он был в центре внимания. Немцы смотрели на священника с выражениями лиц туристов, восхищающихся экзотическим танцем дервишей109.
Наконец, силы священника иссякли, и он рухнул на ближайший стул, тяжело дыша и задыхаясь. Раздались аплодисменты. Слипчук громче всех выразил свое искреннее, или, возможно, притворное, удовлетворение выступлением священника. Должен признаться, я аплодировал особенно горячо. Измученный немец прекратил играть; вечеринка, достигнув кульминации, явно подходила к концу.
Через полчаса вся компания начала собираться, чтобы уйти. Дом стал пуст. Мы с Иреной наблюдали, как слегка пошатывающиеся фигуры исчезли вдали вдоль парковой дорожки.
«Ты очень испугалась?» — спросил я, чтобы нарушить невыносимое молчание.
«Да», — просто и на удивление спокойно признала она. — «Я уже думала, они меня убьют. То есть... нас», — поправила она себя.
На следующий день началась операция по поиску, но она не принесла ожидаемых результатов. Партизаны, заранее предупреждённые об опасности, избежали ловушки. В Красном Бору110 они одурачили немцев, оставив импровизированный, искусственный лагерь. Полагая, что наконец достигли партизанского опорного пункта, немцы открыли шквальный огонь. Лишь спустя некоторое время, поняв, что ответа нет, они решили подойти ближе. Обломки манекенов, которые они нашли, всё объяснили. Пока нацисты вели героический бой с манекенами, основные партизанские силы спокойно отступали из опасной зоны.
Вскоре Карасин опустел. Немцы и полицейские, вытесненные с близлежащих постов, разошлись по своим штабам.
На второй или третий день, в обычное время, ко мне домой пришли старые знакомые. Они в подробностях рассказали о своей уловке, а также о многочасовом вынужденном марше, который им пришлось совершить, чтобы спастись от облавы.
В то время Янек Ядешко, которого я давно уже посвятил во все свои дела, находился в Киверцах и Луцке. Он привёз оттуда чрезвычайно ценный трофей: военную карту Волыни, Полесья и части Беларуси, а также несколько десятков батареек для фонарика.
«Всё это для твоих сторонников», — сказал он, вручая мне подарки.
«Теперь нет больше „твоего“ или „моего“. Для наших сторонников», — поправил я.
К зиме 1943 года окрестности Карасина практически не были заняты немцами. Партизанское движение с каждым днём становилось всё сильнее. Теперь партизаны появлялись в Карасине средь бела дня. Они представляли собой силу, которой местные националисты предпочитали избегать.
Число беглецов в окрестных лесах росло. Среди них были целые еврейские семьи. Ирена познакомилась с несколькими своими сверстницами. Они даже навещали друг друга. Наши контакты становились всё крепче. Это приносило мне радость и покой. Я знал, что, если однажды меня не станет, девушка не останется без защиты.
Весной 1943 года я услышал новости о первых рейдах УПА на польские деревни. Новости были настолько невероятными и мрачными, что трудно было поверить в их правдивость.
Партизаны рассказали мне об этих событиях. Они даже назвали названия городов, даты и количество убитых. Я также узнал от них, что в некоторых деревнях начали спонтанно формироваться собственные отряды самообороны111.
«Сейчас нам особенно важны контакты в окрестностях Луцка и Киверцов», — признался «Макс» во время одного из своих визитов. — «Когда мы впервые обсуждали эту тему, речь шла прежде всего о проводниках и информации, необходимой для диверсионных операций. Сейчас ситуация изменилась. В окрестностях Киверцов находится большая деревня, населённая поляками. Там они организуют самооборону. Мы хотели бы им помочь, но люди насторожены. Впрочем, этому нельзя удивляться. Кого бы ни заметили с оружием в руках в окрестностях деревни, его ликвидируют без вопросов. Недавно такая история произошла с нашими партизанами. Надо с этим покончить. Мы должны установить с ними какой-то контакт. У нас общая цель, и только этого не хватало, чтобы мы начали стрелять друг в друга. А что, если бы вы поехали туда на разведку? Хотя бы на пару недель...»
«Постойте, постойте... Прежде всего, что это за деревня?»
«Называется Пшебраже.»
«Пшебраже?! Но это же моя родная деревня!»
«Это же здорово!» — обрадовался «Макс». — «Точно, я запамятовал, что вы мне об этом когда-то упоминали... Ну, как?»
«Разумеется, согласен! Конечно, согласен...» — сказал я с нескрываемой радостью.