Когда в 1937 году я устроился на работу в лесничество Киверцов в Волыни, у меня были все основания для радости. Это была моя первая самостоятельная работа и первый раз, когда я начал зарабатывать деньги.

Долгое время я мечтал стать независимым и обеспечивать свою семью. Мой отец, фермер, владевший более чем дюжиной гектаров земли, и имевший десятерых детей, усердно и бережно обрабатывал землю, но он не мог обеспечить комфортную жизнь такой большой семье. Я понимал, что рано или поздно мне придётся отправиться в мир, найти профессию и крышу над головой.

Получив эту работу, у меня появился ещё один особый повод для радости. Дело в том, что до сих пор никому в столь молодом возрасте не удавалось получить должность в этом лесничестве. Обычно туда принимали на работу лесников постарше, имеющих многочисленную семью. Отсюда детям было недалеко до школы в Киверцах или в Луцке, а железнодорожное и автомобильное сообщение было — как для тех времён и тех мест — исключительно удобным.

Киверцовские леса, обширные и величественно зрелые, долгое время были одним из самых богатых лесных массивов Волыни. Здесь росла сосна редкого качества, и её толстые стволы непрерывным потоком распространялись по окрестным лесопилкам.

Я обязан этой высокооплачиваемой должности своим успехам... в спорте. Моя разносторонняя физическая подготовка позволила мне преуспеть одновременно в нескольких видах спорта. Я начал со стрельбы. Мой отец, как и почти каждый житель Волыни, питал слабость к охоте, которая в тех краях, помимо удовольствия, приносила хороший доход. Вскоре и я заразился этой страстью. В одно из моих именин отец подарил мне прекрасный бельгийский дробовик. Мне тогда было не больше шестнадцати, поэтому, даря подарок, он не забыл предупредить меня:

«Помни, это настоящее оружие. Одним выстрелом ты можешь убить не только ворону, ястреба или зайца. Ты с такой же лёгкостью можешь случайно убить человека. Будь осторожен!»

Говоря это, он прицелился в ближайший столб. Раздался выстрел. Мы подошли. По другую сторону столба было маленькое отверстие.

«Ты также должен помнить, что каждая винтовка стреляет раз в год. Поэтому будь осторожен, с оружием шутки плохи!» — заключил он строгим тоном.

С тех пор я никогда не оставлял своё ружьё без присмотра. Отец ещё долгое время следил за моими успехами в стрельбе.

«Целься точно и спокойно! Не отвлекайся!» — наставлял он при каждом удобном случае.

Со своей винтовкой я быстро отточил навыки стрельбы. Вскоре последовали первые успехи, в том числе на соревнованиях, а затем и на чемпионатах воинских частей, где я всегда был одним из фаворитов.

Однако наибольшего успеха и спортивной славы я добился в беге на длинные дистанции. Я начал с 1500 метров. Через несколько лет я уже бегал на все дистанции — от 1500 до 10 000 метров. Практически с первых же стартов я стал непревзойдённым чемпионом Волынского округа.

В 1933 году я выиграл в Варшаве83 кросс. На Волынь я вернулся как победитель. Этот успех окончательно укрепил мою позицию в спортивном мире Волыни. Когда я вступил в Спортивный клуб военной подготовки лесников в Луцке, мои болельщики из руководства лесничества, к числу которых принадлежал «сам» директор Государственных лесов Модзелевский, помогли мне устроиться на работу в лесничество. Это ещё больше подстегнуло меня к интенсивным тренировкам.

Я редко тренировался на стадионе в Луцке. Лучше всего я чувствовал себя на лесных тропинках, в тени высоких сосен, в освежающем аромате смолы и лесной травы. Именно здесь я обрёл железную выносливость и прекрасное самочувствие.

Я мечтал о славе выдающихся, легендарных спортсменов, фантазировал, что стану польским Нурми84, и в эйфории представлял себя на Олимпийском стадионе в Хельсинки. Эти мечты рухнули в первый же час войны.

До сих пор не понимаю, почему пропустил мобилизацию. Кстати, я не был исключением. Позже я встретил много молодых людей, которые остались вне армии в те трагические дни. Мы бродили из угла в угол, не понимая, почему наша страна не призывает нас воевать. Оставалось только одно: пассивно слушать звуки войны, разворачивающейся где-то на западе Польши.

Новости были плохими. Катастрофа становилась реальностью. Первый этап моей жизни был безвозвратно завершён.

17 сентября Красная Армия вошла в Волынь. Начиналась новая реальность, в которой мне предстояло найти своё место. Я вернулся на свою прежнюю должность в лесной инспекции.

Дни тянулись медленно. Наступила ранняя, суровая зима. В один из дней меня арестовали. Я был уверен, что произошла какая-то ошибка, которая скоро прояснится. Я поспешно стал искать в своей жизни проступки, которые могли бы послужить основанием для ареста. Ничего подобного я не нашёл. Это меня успокоило. К сожалению, ненадолго — вскоре я обнаружил, что мою участь разделили и другие лесники.

Никто из нас тогда ещё не разбирался в сути бериевщины85 и её симптомах. Мы не знали, что её жертвами становились также и честные советские люди.

Вскоре я оказался с другими людьми на крайнем севере. Мы работали на лесозаготовках. Глазами лесника я смотрел на бескрайние просторы тайги, восхищаясь тёмными стенами грохочущих колоссов, кишащих поющими птицами или окутанных мучительной, морозной тишиной.

Вдали от родной земли и родных лесов, отрезанный от далёкого, но столь близкого мира, я также испытал истинное бремя одиночества. Меня мучило чувство несправедливости. Мне казалось, что оно коснулось меня особенно жестоко. В моем юном сердце зародился бунт. Я начал думать о побеге.

Так прошла зима. Весна внезапно, по-сибирски, хлынула зеленью, словно могучий поток, и победоносно устремилась навстречу лету.

Я был молод и силён, атлетичен и закалён трудностями, а тайга, жизнь в которой я хорошо знал, кипела за окном моего барака.

Ясным июльским вечером я попрощался с друзьями. Получив в подарок несколько ломтиков хлеба и вооружившись ножом, я отправился в тайгу. Куда и в каком направлении мне следует повернуть?

Здесь, за Полярным кругом86, ориентация по солнцу и звёздам стала ненадёжной и бесполезной. Решающим фактором стала интуиция. То, что удерживало меня на прямой линии и не позволяло заблудиться в бескрайних лесах, вряд ли можно было назвать чувством направления. Это был скорее инстинкт, тот же самый инстинкт, который безошибочно направляет птиц к их гнёздам весной.

Я шёл так восемь недель, преодолевая по пятьдесят-шестьдесят километров в день. Измученный и голодный, я часто поддавался иллюзиям: участок карликовой сосны, который, казалось, можно было пройти за считанные минуты, занимал у меня три-четыре дня. В такие моменты меня охватывал ужас: мне казалось, что я схожу с ума, и я хотел бросить борьбу за жизнь, сесть под низкорослую сосну и остаться на месте.

Меня мучил голод. Неуверенность в том, правильно ли я двигаюсь, лишала меня последних сил и воли. Я жаждал встречи с людьми и боялся их.

Однажды я наконец оказался у Волги. Здесь она извивалась многочисленными изгибами. Не желая удлинять путь, мне пришлось переправляться через неё пять раз. Дальше шло всё легче и легче. На Волыни я почувствовал себя как дома.

И вот, спустя восемь недель гигантского похода, я в полночь оказался в родной деревне. Бег закончился. Ужасный бег, которого не выдержало бы ни одно животное. Бег без зрителей и аплодисментов. На финише меня встретила успокаивающая тишина.

Для родителей, братьев и сестёр моё возвращение было чем-то совершенно невероятным. Я тоже не мог поверить во всё это. Только тогда, когда я рассказал свою историю, до меня дошло, что я рассказываю не о ком-то, а о себе. Этот факт вернул мне чувство реальности.

Я рассчитывал на то, что рано или поздно дело о моей депортации прояснится и я смогу вернуться к нормальной жизни. Однако я не знал, с какими людьми мне придётся столкнуться в ходе этих разъяснений. Сторонники методов Берии, по всей вероятности, не были бы склонны отказаться от своих безосновательных обвинений.

Поэтому пока я не мог оставаться в деревне ни одного дня. Ведь меня знали все, а моё исчезновение на многие месяцы широко обсуждалось. Уже на второй день я был далеко от Пшебраже. Я поселился в деревне Цезарин87 в районе Острожца88. Я устроился батраком у какого-то фермера.

Это место идеально подходило для такого потерпевшего. Типичная заброшенная деревня, расположенная вдали от железных дорог и крупных автомагистралей, гарантировала покой и безопасность.

Фермер был чехом. Он относился ко мне с понимающей сдержанностью. Через несколько месяцев мне пришлось съехать из-за этой неблагоприятной атмосферы и расширяющегося круга знакомых. Поэтому я покинул Цезарин и на короткое время поселился недалеко от Ярослава у украинского крестьянина, снова на «постоянной работе» подёнщика на все руки. Однако крестьянин заставлял работать не на шутку. Достаточно было нескольких дней, чтобы работа мне до глубины души надоела. Не попрощавшись, я покинул его хижину и отправился в Луцк. Первым делом я направился к своему брату Юзеку. Моё появление его даже не удивило.

«С тебя хватит?» — лаконично спросил он.

«До предела!» — я безысходно махнул рукой. — «Скупой, скряга и эксплуататор. Лучше уж умереть с голоду...»

«К чему тебе умирать?» — рассмеялся Юзек. — «Ты бывал в худших передрягах, так что и сейчас справишься. Подожди, у меня есть идея... Возле Млинова89 вырубают леса. Ты же лесник, разве нет? Наверняка там для тебя что-нибудь найдётся...»

Через несколько дней я обратился к начальнику работ. Он посмотрел на меня недоверчиво, оценивающим взглядом.

«Мне нужен сортировщик древесины. Вы справитесь?» — спросил он с сомнением.

«Мы можем организовать экзамен», — ответил я.

«Согласен.»

Мы вышли за сарай, где лежали свежесрубленные сосны. Я с ловкостью приступил к подсчёту характеристик каждого дерева, определению класса древесины. Бригадир с удовлетворением кивал головой.

«Приходите завтра на работу», — сказал он с явным удовлетворением.

В моей жизни начался новый период. Я переехал в соседнюю деревню Подвале к местному фермеру Петру Кваше. Украинский крестьянин был осторожен, немногословен и замкнут. «Сварливый старик», — подумал я с отвращением.

Однажды он что-то пробормотал, от чего, вероятно, сам испугался:

«Немцы взорвали в Финляндии...»

Это было первым подтверждением моих смутных подозрений, что круг интересов Петра Кваши выходит далеко за пределы собственного хозяйства и забот повседневной жизни.

«Взорвали...» — подтвердил я, вспомнив короткую заметку из советской газеты. Я хотел втянуть фермера в разговор, но крестьянин, как улитка, замкнулся в себе и в неохотном молчании чинил упряжь.

С тех пор мне казалось, что он избегает разговоров со мной. В то же время я знал, что он исподтишка наблюдает за мной, изучает, следит. Его наблюдения, видимо, сыграли мне на руку, потому что через некоторое время он бросил, как бы между делом:

«В Луцке говорят, что над границей летают немецкие самолёты.»

Он замолчал и пристально посмотрел на меня. Я пожал плечами, оставив вызов без ответа.

Конечно, я понимал, что этот необычный интерес к передвижениям немецких войск не проистекает у него из особой склонности к изучению принципов военной стратегии. Это должно было иметь какое-то более непосредственное отношение к его собственной жизни и надеждам.

Я не ошибся. В конце концов он всё же не выдержал и выпалил то, что, вероятно, мучило его больше всего.

«Бог даст, может, когда-нибудь возникнет независимая Украина...»

«Вот ты каков!» — догадался я про себя. — «Вот в чём дело! Теперь всё ясно: и эта осторожность, и эти вздохи.» Вслух же я сказал:

«Бог даст, а Гитлер поможет...»

Он не понял иронии. Он воспринимал эти две силы, которые должны были возродить «Самостийную» — Провидение и Гитлера — как нечто совершенно естественное.

С тех пор я испытывал к Петру решительную неприязнь. Было что-то отвратительное в его ожидании Гитлера, в этих наивных расчётах, за которыми скрывалось нечто, чего я ещё не мог понять, соединить в логическое целое.

Кваша, видимо, почувствовал, что моё отношение к нему изменилось. Он снова стал молчаливым, бормочущим. Мне приходилось учитывать его настроения — в конце концов, я жил полулегально и знал, что пока нельзя исключать различных неожиданностей.

В то время я постоянно поддерживал связь с Юзеком. Невольным посредником, кстати, был Кваша, который, согласно тому, что я ему сказал, даже не подозревал, что меня с Юзеком связывают семейные узы. Он был уверен, что наши контакты основаны на тесной дружбе.

Только однажды, вернувшись из города, где он навещал сына, учившегося в средней школе, он пристально посмотрел на меня и сказал:

«Но этот ваш приятель такой на вас похожий, ой, как похожий...»

Я в ответ рассмеялся, и больше на эту тему мы не разговаривали.

События развивались стремительно. Каждая поездка фермера в город поднимала ему настроение, а до меня доходили вести о тучах, сгущающихся над западной границей. О войне говорили всё чаще, и я удивлялся, что не только не находил в прессе подтверждения этого, но, напротив, все официальные сообщения решительно опровергали такие слухи. 22 июня 1941 года меня разбудили на рассвете взрывы.

Я выбежал из сарая. На улице ещё было серо. Мне показалось, что за Млиновом, где находился советский военный аэродром, извергся вулкан, источающий огонь и лаву. Сквозь грохот и суматоху отчётливо пробивался судорожный рёв пикирующих самолётов.

Немцы начинали войну с Советским Союзом своим проверенным способом: внезапно, с помощью парализующего удара. Аэродром под Млиновом был одним из важнейших стратегических пунктов советской линии обороны, поэтому на него сосредоточились первые удары Люфтваффе90. То же самое происходило в этот момент в Луцке, который находился от деревни примерно в тридцати километрах. Несмотря на это, звуки бомбардировки доносились до нас.

Я осознавал, что война может изменить мою ситуацию, но что это будет не та перемена, о которой я мечтал. Я не связывал свои личные переживания с отношением к Стране Советов. Если у меня и были предубеждения, то не к власти, не к строю, который нас, крестьян, мог только поднять на ноги, а к конкретным методам.

Я всем сердцем ненавидел надвигающихся гитлеровцев. Именно они разрушили мою страну и мои самые прекрасные мечты. Теперь с каждой минутой таяли во мне обиды — даже на тех советских людей, от которых я пострадал. На горизонте появлялся новый, общий враг. Ненависть к нему объединяла и заставляла забыть о печальных переживаниях.

Может быть, именно поэтому я испытывал глубокое отвращение к своему хозяину Петру Кваше, который так много обязан был советской власти, а теперь, охваченный безумием национализма, стоял на пороге своей хижины и при каждом звуке взрыва благочестиво крестился, бормоча при этом под нос:

«Слава Богу, слава Богу...»

Когда по окрестностям прокатились первые немецкие отряды, я вернулся домой, в Пшебраже. После нескольких дней отдыха я снова отправился на поиски работы. Прежде всего я направился в лесничество Киверцов, где встретил много знакомых. Инженер Чарчун направил меня на работу в лесничий дом, расположенный между Киверцами и Луцком, в деревне Юлана91.

Я поселился там вместе со своим коллегой, Ядешкой, в заброшенном лесничестве. В августе 1941 года к нам присоединился ещё и инженер Кароль Бернолак. У него была семья в Киверцах, и он там работал, но летом 1941 года его помощь в работе стала для нас незаменимой.

От лесничества Юлана до Луцка было всего семь километров. В то время через Луцк проходили колонны советских военнопленных. С ними обращались бесчеловечно, в нарушение всех международных конвенций, и они бежали при каждой представившейся возможности.

Осенью 1941 года я встретил недалеко от лесничества троих истощённых людей, одетых в лохмотья советских униформ. Они смотрели на меня с недоверием, раздумывая, не скрыться ли от моих глаз. Они предпочли встречу с одним человеком, чем со всей деревней, где легче найти какого-нибудь шпиона или доносчика. Встреча была неожиданной.

Догадываясь, кто они, я крикнул, что я лесник и им с моей стороны ничего не грозит. Они немного успокоились и подошли поближе. Мои догадки оказались верными. Когда я привёл их в дом и накормил, они начали рассказывать о своём побеге, о кошмарных условиях, в которых их везли на запад.

Им удалось сбежать уже в Луцке, когда поезд въезжал на станцию. Совершенно не зная окрестностей, они блуждали три дня по близлежащим лесам, боясь приближаться к населённым пунктам. Я предложил им работу в моём лесничестве. Они с радостью согласились. Линия фронта была далеко, возвращение в свободный мир стало невозможным. Оставалось ждать, как-то пережить всё это. Мысль о партизанстве была тогда ещё такой нереальной...

С помощью Ядешки я как-то собрал три комплекта одежды, и русские приступили к работе по вырубке леса.

К этому времени немцы уже начали шпионить, разыскивая сбежавших военнопленных и евреев. Лесничие домики находились под особенно «тщательным» наблюдением. Поэтому моим подопечным пришлось отправиться дальше. Однажды ночью они пришли поблагодарить меня за всё, что я для них сделал, и направились на север.

Несколько раз мне также встречались странствующие евреи, которые не питали иллюзий относительно цели создания гетто. Они прятались в нашем лесу или, сразу после побега, обращались за помощью в лесничество. Затем они тут же исчезали, направляясь в северную Волынь, где простирались непроходимые болота и леса.

Летом 1942 года меня перевели в лесничество Глебоке92, штаб которого находился в Маневичах93. Незадолго до моего отъезда меня навестил брат Юзек на моём прежнем месте жительства. По его серьёзному, почти торжественному выражению лица я понял, что он хочет рассказать мне что-то важное. Наконец он раскрыл цель своего визита:

«Ты сидел здесь, как Господа Бога за пазухой. Слышал ли ты, что недавно была создана польская подпольная организация?»

«Ничего об этом не знаю.»

«Ещё бы...»

«Ты в ней состоишь?» — спросил я, удивлённый всем этим разговором.

«Конечно. Я подумал, что и тебе стоит вступить в неё.»

«Но что я должен делать? В чём заключается это «членство»?»

«Цель одна: борьба с оккупантом. Так ты вступаешь в организацию или мы забываем об этом разговоре?»

«Участвую.»

«С сегодняшнего дня ты можешь считать себя членом нашей организации. Выбери себе псевдоним и жди первых контактов...»

На следующий же день, в сопровождении брата, я отправился на встречу с инспектором организации. Встреча состоялась в парке в Луцке. «Адам»94 — так он назвался — представил меня своему заместителю, «Чижику»95. Инспекторов в первую очередь интересовала обстановка, в которой я находился. Узнав, что я меняю работу и переезжаю в Полесье96, они попросили меня поискать в новом районе подходящих людей для вступления в организацию. Самым важным на тот момент было создание сети организационных ячеек. Вопрос об оружии и вооружённых протестах был лишь вопросом будущего. После короткого разговора меня снова спросили, полон ли я решимости вступить в организацию и готов ли я принести присягу. Я согласился. Присяга прошла в обычных условиях. Мы отошли в безлюдный уголок парка, я встал по стойке смирно и повторил присягу за «Адамом».

Я отправился в Маневичи уже в качестве члена подпольной организации.

Моим постоянным спутником на пути к новой должности был Янек Ядешко. Несколькими месяцами ранее сюда из Киверцов также перевели инженера-лесовода Чарчуна. Наши должности в Юлане заняли украинцы.

Но и там мы долго не задержались. Я стал лесником в Карасине97, недалеко от Маневичей. Ядешко занял должность управляющего местной лесопилкой.