Ночные новости с субтитрами - безвкусица: точно транскрибируют сленг и ругательства, пишут "че" вместо "что", допускают грубейшие ошибки и сокращения. Я понимаю романтический портрет общества таким, какое оно есть, но я боюсь. Я боюсь за поколение, которое вырастет на чтении такой бессмыслицы. Я боюсь за детей, которые будут учить это как свой язык.
Я боюсь, что нам дали шанс заново принять истинное искусство, истинный язык, каким его задумывали поэты Возрождения, - а мы его игнорируем.
Мои книги и рассказы по-прежнему не продаются, а я не знаю, как преподавать жестовый язык, потому что сам все еще учу его. Я разоряюсь. Как и многие другие.
Я морщусь в магазине, покупая виски, и вижу людей, передающих друг другу записки - крошечные послания, полные сокращений: "Че дел седня?", "Че как?", "Какдила?", "Словимся пожже". Я сделал из этого игру - угадать, что они говорят, какими были настоящие слова. Иногда угадываю, иногда впадаю в ступор. Меня это всегда бесит.
Когда по дороге домой я прохожу мимо парка, я смотрю на глухих детей - тех самых, изначально глухих, - которые играют в мяч и перекидываются жестами. Их руки грациозны и стремительны, подпрыгивают и изгибаются с плавностью, каждый палец - крошечная балерина. Я вижу, как они закатывают глаза на чужаков, на новооглохших, которые разрушают их искусство, создавая свои, более вульгарные вариации языка. Мне жаль этих детей.
Их искусство опошляют.
Источник звука так и не нашли. Насколько мы знаем, он громче и пронзительнее, чем когда-либо. Но ни один человек на Земле больше не слышит. А звук все еще существует. Если позвать животных - они придут. Наказаны были только люди. Никто не знает почему. Я подозреваю... потому что мы злоупотребили своим даром.
Я сижу за компьютером, продолжаю писать, надеясь, что кто-нибудь прочитает это или что-то еще, над чем я корпел, надеясь, что я смогу возродить искусство нашего письменного слова. Пока я печатаю, я смотрю на бегущие по телевизору титры. Они написаны с ошибками, полны сленга, которого я не понимаю, и перемешаны с цифрами и символами, которые, как предполагается, делают их легче и быстрее для чтения миру идиотов.
Я понятия не имею, о чем они говорят.
Я в Aду.
Ники выходил из кондитерской вместе с лучшими друзьями, Грегом и Вилли, когда к ним подбежал маленький мальчик в повязке на глазу и ущипнул его за руку.
- Ах ты ж! - заорал Ники, потирая кожу и отпрыгивая от странного пацана. Он смотрел, как кожа на бицепсе прямо на глазах розовеет. - Ты чего это сделал, придурок?
Маленький мальчик - на пару лет младше Ники и его друзей - стоял один посреди улицы, его патлатые волосы развевались, как миниатюрное пшеничное поле. Он засмеялся так, как смеются маленькие дети, когда не понимают, что сделали что-то не так. Наверное, увидел по телевизору или в комиксе, - подумал Ники, - и передразнивает какого-то персонажа. У Грега был младший брат, который вечно вытворял подобные раздражающие штуки, поэтому его никогда не брали с собой.
Ники подумывал ударить мальчишку - хотя бы толкнуть, - но знал, что если мать узнает о драке, ему будет большой нагоняй. В конце концов, он и так не должен был быть в кондитерской: она находилась на главной дороге, а ему запрещалось ездить на велике дальше конца своей жилой улицы. Если она узнает, что он стукнул какого-то пацана на главной дороге, его точно посадят под домашний арест. А сидеть взаперти летом - полная тоска.
Кожа на руке начала чесаться, и на ранке выступила капелька крови. Для мелкого, - подумал Ники, - он щиплется очень больно.
Из салона красоты рядом с кондитерской выскочила женщина с вытаращенными глазами, схватила мальчика за руку и дернула его прочь. Почему-то, как ни силился понять Ники, она не смотрела мальчику в лицо, когда на него кричала, - только уставилась в землю, будто отчитывала его ноги.
- Вот ты где! Сколько раз тебе говорить, чтобы не убегал! Ты заставил мамочку волноваться!
- Ваш маленький гаденыш меня ущипнул, - сказал Ники, протягивая руку для осмотра.
За его спиной Вилли и Грег ахнули, пораженные его наглостью.
Женщина злобно уставилась на троих мальчишек, по ее лицу расползалась хмурая гримаса, она замотала головой, будто это они приставали к ее сыну, и дернула мальчика по тротуару к припаркованному "Джипу". Она быстро пристегнула его на заднем сиденье, села за руль и искоса взглянула на руку Ники, прошептав:
- Нет.
Такое "нет" произносят не с досадой, а чтобы утвердить для себя: то, что она видит, просто неправда.
Для Ники и его приятелей это ничего не значило.
Мальчишки смотрели на женщину сквозь стекло "Джипа": она возилась с ключами на коленях, подхватила их и вставила в замок зажигания. Слеза скатилась по ее щеке, когда машина отъехала от бордюра и укатила. В заднем окне мальчик показал им язык, и Ники мог поклясться, что единственный здоровый глаз у мальчика был красным.
Темно-красный, - подумал он, - будто налитый кровью.
- Какого хрена с ней такое? - спросил Вилли, засовывая в рот "Милк Дад".
"Джип" повернул на перекрестке, вписавшись в угол так быстро, что завизжали шины, и скрылся.
Ники снова посмотрел на свою руку: ранка распухла до лилового бугорка, зуд усилился. Это напомнило ему прошлое лето, когда он набрал ядовитого плюща, играя на пустыре в конце их улицы, где снесли старую заправку. Но здесь была всего лишь крошечная отметина, которая не должна была так сильно его беспокоить. От почесывания, как он выяснил, было только хуже.
- Ты видел его повязку на глазу? - спросил Грег.
- Ага, интересно, что случилось, - ответил Вилли. - Думаешь, у него только один глаз? Может, он таким родился?
- Или он его сам как-то выколол, - сказал Грег. - Моя мама рассказывала, что ее подруга выколола себе глаз, когда бегала с ножницами. Глаз закатился к миске с собачьей едой, и собака его съела.
Раздалось дружное:
- Фу-у-у!
- Да ладно, не может быть, - сказал Ники, продолжая потирать волдырь. - Она просто хочет тебя напугать. Как когда она говорила, что если корчить рожи, то так и останешься с такой физиономией, и ты боялся высунуть язык, когда врач хотел проверить твои гланды.
- Это правда было! Честное слово!
- Нет, неправда.
- Да, правда!
- А вот и нет!
- Пошли, - сказал Вилли. - Давайте домой, пока "Стартрек" не начался. Серия, где Кью пытается убить Пикара.
- Кью всегда пытается убить Пикара, - сказал Грег, закатывая глаза. - И что в этом нового?
Они запрыгнули на свои BMX, как ковбои на жеребцов, пересекли главную дорогу на перекрестке и направились к Сандерс-Лейн, к дому Ники. Каждый из них старательно перепрыгивал одни и те же трещины в тротуаре и плевал в почтовый ящик миссис Хатчинсон - она жила на углу Сандерс и никогда не давала конфет на Хэллоуин. На пустыре, где раньше была заправка, они проскочили трамплин, который соорудили днем - кусок фанеры, поставленный под углом на шлакоблок.
С каждым нажатием педалей Ники чувствовал, как синяк на руке становится больше, горячее, злее. Он чесал его снова и снова, пока крутил педали, пару раз даже убирал обе руки с руля. Может, заражение? Черт знает, по какой гадости этот гаденыш лазил сегодня. А потом он вспомнил про глаз. Тот самый красноватый глаз. Был ли он на самом деле красным, - подумал Ники, - или мне померещилось, солнечный свет так отразился в стекле?
Они влетели н подъездную дорожку к дому Ники, разбрасывая мелкие крошки гравия, покидали велики на траву и помчались к входной двери. Вместе они спустились в игровую комнату в подвале, чтобы посмотреть "Стартрек" и утолить сладким голод до того, как придется расходиться по домам на ужин.
А Ники все тер и тер пострадавшую руку.
За ужином он сказал родителям, что его укусила пчела. Отметина на руке теперь представляла собой полноценную красно-лиловую рану, похожую на яркое родимое пятно в виде крупной клубники. Если бы он не знал, то поклялся бы, что его укусило какое-то большое ядовитое насекомое. Когда он к ней прикасался, она ощущалась мягкой, как гнилой персик. Но несколько капелек крови, выступивших сверху, запеклись крошечной корочкой.
- Перестань чесать, - сказала мать. - Иди помой, пока заразу не занес.
- Мам, мне нехорошо...
Его вырвало с такой силой, что он потянул мышцу на шее.
- Господи, Ники! - oна помогла ему добраться до унитаза, растирая спину, пока он извергал ужин.
Когда его вытошнило, он спустил воду, закрыл крышку и сел на унитаз, потирая руку.
- Выглядишь ты неважно, Ники, - проворковала мать. - Похоже, это действительно заражение. Раньше у тебя никогда не было аллергии на пчел. Но ты просто горишь, - пока мать говорила, она осматривала рану, поворачивая его руку к свету. - На пчелиный укус не похоже.
- Мам?
- Да, Никумс?
Она звала его "Никумсом" только когда он болел. Это было его детское прозвище.
- Я соврал. Я ходил в "Конфетную гору". Меня там поранили. Только это не укус. Один тупой мальчишка меня ущипнул.
- Ты ходил в магазин? Черт возьми, Ники...
- Прости, мам.
- Сколько раз я тебе говорила...
- Знаю, но у меня были те пять баксов от бабули... и короче, мальчик c повязкой на глазу...
Мать посмотрела на него таким взглядом, который говорил, что о наказании она поговорит позже, а сейчас слишком беспокоится о его руке. .
- Не знаю никаких мальчиков в повязках, - сказала она. - Но если я его увижу, я устрою и ему, и его матери лекцию о гигиене. Ты, наверное, подцепил заразу от его грязных рук. Ладно. Промой перекисью и ложись в постель. Посмотрим, будет ли лучше утром. Я позвоню врачу, когда проснусь, и узнаю, сможет ли он тебя принять. Надеюсь, ты понимаешь, что теперь мне придется отпрашиваться с работы, потому что ты не послушался меня. У тебя может быть и летние каникулы, но я должна работать. Я должна зарабатывать деньги, чтобы у тебя были все эти хорошие вещи, которые ты хочешь, - например, велосипеды, чтобы нарушать мои правила.
Ники повесил голову. Тошнота прошла, но рука все еще горела и чесалась, а в придачу он чувствовал себя виноватым за то, что ослушался мать.
- Прости, - снова промямлил он.
Он поплелся из ванной, машинально ковыряя корочку на ране.
- Не ковыряй! - крикнула мать. - Только хуже будет. Ложись в постель и не трогай.
Ники лежал в постели с холодным компрессом на руке - мать сделала ему его, когда прибралась в ванной. Глядя в потолок, он думал о мальчике с повязкой на глазу, видел его лицо в крупинках краски. Грязь пятнами леопарда покрывала лоб и щеки мальчишки, в уголках рта засох какой-то липкий сок или конфета, на нем была футболка с покемоном, светлые синие шорты, заляпанные чем-то похожим на виноградное желе, и зеленые кроссовки на липучках. Повязка на глазу была не игрушечная; она была сделана из толстой кожи с изогнутым внутренним краем, чтобы облегать переносицу, - явно медицинского производства.
Пока Ники смотрел на наваждение над собой, он вспомнил силу щипка - сильнее, чем можно было ожидать от мальчишки его возраста. Боль пришла мгновенно, словно кто-то обжег его спичкой. Крошечные ноготки пропороли кожу, пустив кровь, прежде чем Ники успел среагировать. Быстро, сильно и остро.
А мать мальчишки... она злобно на них уставилась, потому что думала, будто они пристают к ее сыну? Или это было что-то другое? Чем больше Ники думал, тем больше ему казалось, что она была напугана. Но почему? Она знала, что сделал ее сын? Ей было стыдно? Почему она просто не отшлепала гаденыша или хотя бы не отругала его?
Сон накатил, как ливень: сначала легкий, но вскоре сильный и неотвратимый. Но сны о петардах и новых великах постоянно прерывались фрагментами с мальчиком в повязке: единственный здоровый глаз мальчика пульсировал красным; клешни, как у омара, щелкали у него по бокам и спине, отбрасывая кусочки плоти на землю, словно конфетти. Во сне Ники боролся с мальчишкой, катаясь в лентах собственной кожи, пока наконец не ударил его в живот и не уселся на него сверху.
- Давай сюда повязку, - сказал он.
Без колебаний он сорвал ее и упал на спину с криком. Из черной глазницы мальчика хлынул поток стонов и такой отвратительный запах, что не уступал тому разу, когда он нашел разложившегося енота под масляной бочкой на пустыре. Вместе со стонами из глазницы высовывались серые гнилые пальцы, ощупывая и изгибаясь, как гигантские черви, вырывающиеся на свободу. Они трещали по глазничным костям, пробивая себе путь наружу, тянулись к Ники. За пальцами последовали руки и предплечья, череп мальчика рассыпался, когда что-то чудовищное вырвалось изнутри, стоны становились все громче и громче! Что-то черное и смутно человеческое разорвало его изнутри!
Ники проснулся в поту.
С утра было ясно, что на улице будет пекло. За окном щебетали птицы, а соседская собака критиковала их пение. Где-то на улице газонокосилка рычала знакомую летнюю мелодию.
Ники выкатился из кровати, протер глаза и побрел вниз, где на столе его уже дожидалась коробка "Чириос". Рядом лежала записка: мама сегодня придет с работы пораньше, чтобы отвести его к врачу.
"Чириос" были далеко не такими сладкими, как ему хотелось, но мать запрещала все любимые хлопья вроде "Коко Пуфс" и "Эппл Джекс", так что он добавил сахару из сахарницы. Когда он сидел и ел, он закатал рукав и посмотрел на свою руку.
Черная!
Сплошь черная!
Ложка грохнулась на пол, и молоко из нее брызнуло до самого потолка, когда Ники вскочил со стула. Весь бицепс был покрыт большим черным струпом.