Пэт сказал пацану, что все окна закрыты.

Друг пацана, злобного вида тип с бритой головой и бакенбардами, сходящимися под носом, ударил кулаком по стойке.

- Бля, мужик, эта херня у меня просто башку разрывает. Не могу ни хера соображать, нихера...

Блондин для убедительности взмахнул рукой, будто отгоняя муху.

- Зачот, братан.

Мои уши, хотя им и так было больно, казалось, заныли еще сильнее от такого плохого английского. Я не заметил, что уставился на них, пока блондин не обратился ко мне.

- Че вылупился, дед? Я тебе прикольным кажусь или че? - oн повернулся к своему лысому другу: - Йо, братан, зацени этого мудака. Прям охуел от моей красоты и все такое.

- Точно, Би. Дед думает, он телка, или типа того.

Я почувствовал себя как в своем классе всего неделю назад - слушаю, как деградирует язык от тех же приматов, которые когда-нибудь будут вытирать мне задницу в доме престарелых. Как писатель и учитель, посвятивший жизнь слову, я был просто в бешенстве от такой невежественной речи. Не поймите меня неправильно, я сам за сленг и веселые словечки. Я помню, как говорил "Фаровато" и "Клево" и доводил отца до такого состояния, что он просто качал на меня головой. Последние десять лет преподавания английского в старшей школе дали мне способность расшифровывать подростковую белиберду, но то, как разговаривали эти идиоты, звучало так, будто кто-то впрыснул вирус в самую суть связной речи. Когда я слушал этих двух юнцов, которые, наверное, пишут "жи", "ши" с буквой "ы", я не мог не бояться за искусство, которое так любил. И так было тошно от того, что все эти авторы ужасов и научной фантастики попадают в списки бестселлеров со своим пристрастием к крови, сексу и роботам - такая бредятина, - но думать, что однажды романы начнут публиковать на таком вот бессвязном новоязе - от этого просто хотелось сигануть с ближайшего обрыва.

- Извините, - сказал я и заказал у Пэта виски.

Выпил его и ушел. 

III 

Уикенд прошел - бессмысленная пара дней для такого новоиспеченного безработного, как я. Высокий свист неуклонно усиливался, и теперь у меня постоянно болела голова, я жрал тайленол как тик-таки и засовывал в уши ватные шарики. Наконец я позвонил в электрическую компанию, пытаясь получить хоть какие-то ответы. Там играло автосообщение, что они знают о проблеме и пытаются ее решить.

Я сидел перед компьютером, отчаянно пытаясь игнорировать шум и закончить главы романа, начатого много лет назад. Но писательский блок снова не давал мне сделать ничего путного, поэтому я выключил компьютер и уставился на свои кухонные шкафчики. У меня кончились чипсы. И бухло тоже кончилось. Я не алкоголик, что бы вы ни подумали. Та ночная пьянка была причудливым эпизодом, попыткой найти музу и забыть о недавнем увольнении. А походы в паб О'Коннора - это просто чтобы хоть чем-то себя занять. Но я все же подумал, что, возможно, немного спиртного поможет мне справиться с этим невыносимым шумом.

- Добро пожаловать в банк отчаяния, - сказал я, роясь в диванных подушках в поисках мелочи.

Пока охотился за сокровищами, я прислушивался к телевизору - там теперь показывали новости об этом странном свисте, который, казалось, был повсюду. Никто еще не смог найти его источник. Телефонные компании тоже повторяли - теперь уже довольно раздраженно, - что понятия не имеют, откуда идет звук. В новостях показывали второсортные кадры по ходу развития сюжета. Весь город ходил в берушах.

- Специалисты по звуку и геологи из нескольких университетов проводят тесты, - говорил репортер, - но пока не пришли ни к каким существенным выводам. У нас также есть подтверждение, что этот звук слышат и в других городах, как в стране, так и за рубежом. Официальные лица уверяют людей, что очень скоро найдут его причину.

По низу экрана бежали титры, пока мужчина говорил. Он тоже был в берушах. Я заметил, что они написали "ОРАЛЬНЫЙ", когда имели в виду "АУРАЛЬНЫЙ". Идиоты.

Пока я шел в магазин, уровень звука резко подскочил. От него глазные яблоки начало дергать от боли.

Магазин внезапно оказался заполнен людьми, метавшимся в панике. Как птицы у кормушки, они дрались друг с другом за остатки хлеба и молока. Я рассмеялся при мысли, что эти продукты хоть как-то помогут к концу дня. Куда бы я ни повернул, люди затыкали уши и спрашивали друг у друга, что это за шум. Младенцы плакали, и в магазине стоял оглушительный какофонический плач. Я схватил две бутылки "Джим Бим", расплатился, отстояв в очереди. Позади меня какая-то молодая мать лет двадцати кричала на своего ребенка.

- Ой, пожалуйста, Челси, завали свой рот. Блин, девка, я не справляюсь. Я с этим ничего не могу поделать. Реально.

Я взял свое бухло и как можно быстрее вышел наружу, снова опечаленный нашим угасающим чувством красноречия. Неужели я настолько сноб, - подумал я. - У некоторых людей нет доступа к такому образованию, как у меня. Стоит ли винить их за то, что их вырастили с таким словарным запасом? Но я не мог не бояться, что, возможно, причина, по которой мои книги не продаются, заключается в том, что люди больше не читают. Мои ученики думали, что герундий - это маленький зверек, и прилагали больше усилий, чтобы выучить, что рифмуется с этим словом на букву "Н", чтобы стать звездами хип-хопа, когда вылетят из школы. Я чувствовал себя как клоун, как объект трагической иронии. Все вокруг меня знали, что наш драгоценный письменный язык умирает, превращаясь в бессмысленный шифр, - и приветствовали это; а я все еще верил, что смогу использовать его предсмертный вздох, чтобы обеспечить свое будущее. Просто цирк.

По дороге домой, сощурившись и засунув пальцы в уши, я проходил мимо парка. Несколько детей бегали по кругу и перебрасывались резиновым мячом, а пожилая женщина в длинном синем пальто внимательно следила за ними. Маленький мальчик бросил мяч в маленькую девочку и попал ей прямо в лицо. Девочка упала и заплакала, женщина подбежала и подняла ее. Она схватила мальчика и сделала ему несколько энергичных жестов. Мальчик ответил ей тем же, и я понял, что он глухой, а это был класс глухих детей. Я не знаю жестового языка, но я видел, что между учениками завязался какой-то жаркий спор. Руки двигались быстро, пальцы плясали, запястья вращались, передавая мысли, которые я мог только угадывать. Я смотрел завороженный несколько минут, игнорируя противный свист в воздухе, размышляя о том, какая трудная жизнь должна быть у тех, кто не слышит. А потом вспомнил, что нес свое бухло. Когда я повернул к дому, я заметил, что никто из них не носил беруши.

IV

К утру звук стал невыносимым. Если я закрывал глаза, мне казалось, что кто-то стоит рядом и скребет вилкой по керамической тарелке. Мои соседи начали собираться на улице, глядеть в небо и качать головами. Некоторые из них надели наушники, другие натянули шапки на уши. Как ни странно, ни собаки, ни кошки, казалось, не испытывали никакого дискомфорта. Мопс, сидевший на руках у перепуганной соседки, был таким же счастливым и возбужденным, как и в любой другой день.

Я перестал писать и искать новую работу и сосредоточился исключительно на том, чтобы облегчить свою постоянную головную боль. Даже с берушами в ушах и под воздействием алкоголя звук был слишком интенсивным, чтобы его игнорировать. Казалось, он исходил из воздуха - это объясняло, почему люди на улице смотрели в небо. Только напившись, я смог проигнорировать шум и заснуть прошлой ночью, но когда проснулся, он снова был тут - везде и нигде одновременно. Невероятно пронзительный. Я чувствовал себя счастливчиком, что мне удалось хоть немного поспать. Черные круги под глазами соседей говорили мне, что им повезло меньше.

- Валить пора из этого городишка.

Я искал ключи от машины, пытаясь решить - поехать к родителям на север или на запад, к пляжам. А потом вспомнил новости и понял, что, возможно, от этого безумного звука не сбежать.

Телевизор все еще сообщал о феномене по всем каналам - уставшие репортеры показывали в небо и качали головами. Кадры с Ближнего Востока, из Африки и всех остальных мыслимых мест показывали схожие сцены: растерянные и перепуганные люди кричали в небо. Казалось, все на Земле испытывают одно и то же.

Теперь было очевидно, что электрическая компания тут ни при чем. Эксперты из ведущих исследовательских центров мира встречались с мировыми лидерами - или так сообщали новости. В какой-то момент в течение дня кто-то нарисовал плакат и прилепил его на обочине дороги возле моего дома. Там было написано: КОНЕЦ БЛИЗКО, СУКИ!

Мне стало страшно.

Я понятия не имел, куда дел ключи. 

V 

О, Господи, пиздец! Это невыносимо!

Около полудня звук внезапно взлетел до такой неземной, бешеной громкости, что по моим стеклам пошли мелкие трещины. Стены завибрировали. Я прижал ладони к берушам и заскрежетал зубами, цедя ругательства - весь в поту. Это было все, на что я был способен, чтобы сохранить рациональное мышление. Час спустя мировые лидеры объявили чрезвычайное положение. Невероятно. Как у них хватило сил принимать решения? Репортеры - словно в насмешку стояли в урагане звуковых волн - морщились от боли и трясли головами во время своих репортажей, едва выдавливая слова. Все рейсы отменили, школы закрыли, детей распустили по домам, работа прекратилась, Национальная гвардия подтянулась к зданию законодательного собрания, армия рассредоточилась вокруг Вашингтона, FEMA[3]мобилизовалась в каждом крупном городе. Ничего не помогало; никто не мог выдержать этот шум. Все были бесполезны. Аварии перекрыли дороги. Безумцы палили из оружия.

Я сидел за компьютером, пораженный страшными новостями в интернете, пальцы в ушах, зубы сжаты, а вой - теперь уже неистовая сирена - терзал мой разум. И тут я заметил, что один из моих соседей на улице упал.

Звук стал таким громким и таким высокочастотным, что тысяча ногтей, скребущих по тысяче досок, и рядом не стояла с этой мучительной частотой. У меня волосы встали дыбом, глаза слезились. Я не мог слишком долго фокусироваться на чем-то одном - от вопящей сирены взгляд начинал двоиться.

А потом звук поднялся снова.

- Господи Иисусе, - заорал я, спотыкаясь, подбегая к окну, - это меня убивает! О, Боже, прекрати! Что происходит!

Мои барабанные перепонки взвыли от боли. Виски грозили разорваться. Я носился по дому, пытаясь найти способ остановить боль, бился головой о стены.

- Боже, прошу!

На улице царил хаос, люди бестолково бегали кругами, зажимая уши руками, скрежеща зубами. По дороге пронеслись армейские грузовики, над горизонтом пролетели вертолеты.

Выглянув в переднее окно, я наблюдал, как люди на улице спотыкаются и падают. Кровь хлынула из их ушей, стекая по шеям и плечам. Я видел, как они кричат, но не слышал их. Вдалеке машина врезалась в дерево, и ее пассажир вывалился на дорогу, как грязное белье. Он катался по земле, держась за голову, его руки были ярко-красными от крови. Те, кто оставался в своих домах, выбегали наружу - кровь брызгала из ушей на землю, длинные красные следы тянулись за ними, превращая улицу в какую-то паршивую абстрактную картину.

Мой мозг чувствовал себя так, будто в него втыкали отвертки, давление в голове росло до тех пор, пока мне не показалось, что глаза выстрелят из орбит и стекут по оконному стеклу. Звук все еще нарастал по высоте и интенсивности.

Все теперь. Собаки. Вой. Мольба о передышке.

- Боже милостивый! - твердил я снова и снова, будто человек, который отвернулся от церкви тысячу лет назад, вдруг получит персональное письмо от Всевышнего. Конечно же нет; мои крики и вопли не слышал даже я сам. - О, Боже! Останови это!

Снаружи люди корчились на земле. Начало темнеть.

Наконец окно взорвалось.

И в моей голове что-то лопнуло.

Я почувствовал, как по пальцам течет горячая липкая жидкость. Отняв руки от ушей, я увидел, что кровь течет по запястьям и капает на ковер. Я схватил ближайшую бутылку виски и пил, пока она не опустела. В какой-то момент я рухнул лицом в пол. Волны тошноты накатывали на меня, пока я наконец не отключился.

VI 

Когда я очнулся, боли больше не было. Люди шли по улицам, помогали друг другу встать. Уши у всех были в крови.

В жизни я боялся многих вещей, особенно собственной неудачи. Мой первый роман был хорошо принят в андерграунде, второй - уже не так, а третий в значительной степени проигнорировали. Я провел много лет в писательских группах. Перечитал столько классической литературы, сколько мог. Я дисциплинировал себя, чтобы выдавать только самые качественные нарративы, на которые был способен. Но на каждом шагу страна вместо этого опустошала карманы ради историй, написанных ради легкого бабла, а не ради эстетики. Что еще хуже, я думал, что смогу привить любовь к слову своим ученикам, но меня на каждом шагу останавливала технологическая революция, превращавшая язык в мерзость бесчеловечной лени; я хотел заорать в тот день, когда проверял первую письменную работу, сделанную на "олбанском".

Когда мир оглох, я воспрянул с новой надеждой - что литература снова займет главное место как самая популярная форма развлечения. Какой смысл в ситкоме или боевике без звука? Насколько интересна рок-группа, которую не слышно?

Пока люди бегали по улицам, истекая кровью из ушей, плакали и били кастрюлями по головам; пока отбросы общества шныряли по домам и магазинам, пользуясь новой возможностью оставаться незамеченными и воровать все, что захотят; пока религиозные фанатики повсюду приносили в жертву коз и кошек новому разгневанному Богу, желающему нам вечного молчания - я вернулся к своим историям. Несколько недель я игнорировал безумие за окном и писал дни и ночи напролет - лучший материал из всего, что я когда-либо создавал.

Это было несколько месяцев назад.

Мир вернул себе подобие нормальности, если можно назвать "нормальным" множество курсов жестового языка в каждой церкви, школе и общественном центре. Кровавые пятна на земле счистили неделями мытья улиц. Начался бешеный спрос на телевизоры со скрытыми субтитрами, все новейшие фильмы выходят сразу с ними. Это приоритеты.