Я поднял руку, достал консервный нож и провел тупым лезвием по предплечью. Когда кровь начала сочиться, несколько из них шагнули вперед и обнюхали ее, но, как и в прошлые разы, они потеряли интерес и вернулись стонать, заглядывая под машину.
Запрокинув голову, я закричал в небеса:
- Что! Что я, нахуй, сделал? Почему не я?
Конечно, ответа не было - как и тогда, в церкви. Ну, кажется, кто-то из Зи пукнул. Что, по сути, подводило итог тому, что Господь со мной вытворял.
- Я сам не буду этого делать! - снова заорал я, уже для верности, вытащил пистолет и замахал им как бешеный. - Я не закончу вот так. Если я вам нужен - заберите меня, как забрали всех остальных! Это нечестно!
Я сел и снова зарыдал - это в последнее время стало моей фишкой.
- Что со мной не так? Что со мной не так? Что со мной...
Снова и снова, раскачиваясь как неваляшка.
В какой-то момент я почувствовал, что один из Зи толкает меня - мол, давай, приятель, приступай уже. Гупи и Гнойная Рожа стояли рядом, тоже с нетерпением ждали, когда я встану. Как я и говорил - совсем как собаки.
- Ладно, отвалите, - сказал я, встал и подошел к машине.
За машиной, в витрине книжного, лежал бумажный роман, который я уже несколько раз думал зайти взять. Может, сегодня самое время. Может, пора убираться из этого города - мне понадобится чтение в дороге. Может, стоит уехать завтра. Дороги все еще забиты разбитыми машинами и бредущими Зи, а мотоцикл я хрен научусь водить, но в соседнем веломагазине хороший выбор. Может, в Мексике мне будет лучше. Может, я даже до Панамы доеду.
Я лег на живот, засунул руку под машину и ухватил мертвеца за штанину. Его голова застряла в трубах, глаза все еще открыты, сухие как мел, и пришлось изрядно потянуть, чтобы вытащить его. Конечно, как только его нога попала на солнечный свет, Зи отпихнули меня и принялись за дело - по-крупному.
Вопреки здравому смыслу, я сунул руку в самую гущу пиршества и почувствовал, как кто-то откусил кусочек моего мизинца. Было больно, черт возьми, но так чертовски приятно быть хоть кому-то нужным. Но ублюдок тут же оттолкнул мою руку, будто я брокколи на тарелке с шоколадным тортом. Этим тварям я был по-прежнему до лампочки. Все как всегда.
Вырвав кусок мяса из пасти Безрукого - на случай, если понадобится позже, - я зашел в книжный и взял ту самую книжонку с витрины. Это была "Раскрашенная птица" Ежи Косински. Я читал ее много лет назад, и она вымотала мне всю душу, но сейчас мне нужно было знать, что кто-то другой чувствовал мою боль. Нужно было знать, что есть кто-то еще, пусть даже вымышленный, такой же ненужный, как я. Скрутив ее в трубочку, я засунул ее в карман куртки, обошел Зи - они стояли на коленях, обрывая последние куски плоти и сухожилий с прогнившего трупа - и направился обратно в парк.
Девочка с косичками снова была там - сидела на скамейке, прижимая к себе неоткрытую банку "Kолы", словно куклу-младенца. Скажу вам по секрету: когда не с кем поговорить, стены становятся отличными слушателями. Эти Зи ничем не отличались от стен, так что я сел рядом с ней, посмотрел в ее глаз - тот, что еще не болтался на щеке - и завел разговор.
- Привет, золотце, - сказал я. - Что это у тебя? Твой ребенок? Как его зовут?
Будь это настоящий младенец, он был бы несчастлив, потому что она швырнула банку на землю и зарычала на нее, будто та разрушила ей жизнь. Удовлетворенная этим, она снова принялась обнюхивать мое пальто и нащупала мясо у меня в кармане. Внезапно взбесившись от голода, она начала рвать кожу - сил у нее было куда больше, чем можно было ожидать, - так что я отвернулся от нее и успел схватить мясо прежде, чем она сделала меня голым. Судя по виду, это был обрывок головы: ухо и часть скальпа, на одном конце еще прилипли волосы. Увидев это, она прыгнула на меня.
- Погоди-погоди, господи, да вы вообще нихрена не знаете о терпении, да?
Я намотал мясо на пальцы - потому что, знаете, я должен был продолжать попытки, правда? Я должен был надеяться, что в какой-то из разов укус сработает.
И знаете, что она сделала, когда я протянул ей руку со словами:
- А вот и самолет заходит в ангар.
Знаете, что она сделала? Она размотала это! Сняла с моей руки и сожрала, даже не прикоснувшись ко мне.
- О, да ладно! - заорал я.
Так легко она не отделается. Я схватил ее за голову, разжал ей челюсть, сунул свой нос внутрь и сжал ее челюсти, пока перед глазами не вспыхнул белый свет, а кровь не потекла по горлу. Я продержался так секунд десять, пока не понял, что ничего не добьюсь, кроме потери носа - и тогда мне придется ходить и свистеть как чайник при каждом вдохе через новую дыру в лице.
Нужно ли говорить, что я сдался.
После этого она просто сидела, с размазанной по щеке кровью, ее болтающееся глазное яблоко еще немного опустилось, и она просто смотрела на меня.
- Брэнди, - сказал я, назвав ее именем своей внучки - это вырвалось само собой, из ниоткуда. Она не была похожа на Брэнди - у той, до смерти, были светлые волосы и веснушки, - ни капли не похожа, кроме возраста. - Я скучаю по тебе.
И тут это вырвалось - из ниоткуда, из той части головы, где зарыто все важное:
- Мне не надо было на тебя кричать в тот день, - oна/оно, неважно, издала воркующий звук и прокапала немного крови на скамейку; я хмыкнул - приятное ощущение. - Мне не надо было тебя бить, такую маленькую. Во всяком случае, не за это. Не за то, что разбила часы, которые я почти не носил. По правде говоря, я должен был посмеяться над твоей выдумкой - сварить их в кастрюле с рагу. Сейчас это кажется довольно забавным. Но шлепать тебя по лицу за это не стоило. Я злюсь, понимаешь, ничего не могу с собой поделать. Я... я... Может, я смогу загладить вину? Может, мы сходим...
Но прежде чем я продолжил, она встала, шаркая, подошла к банке "Kолы", осторожно подняла ее, будто хрустальную вазу, и ушла в темноту.
Оставив меня одного. Снова. Со слезами. Тик-так. Тик-так.
И вот я здесь, сижу под луной в забытом парке и пишу тебе - кто бы ты ни был, тот, кто найдет этот потрепанный блокнот - собираясь двинуть на юг. Самый ненужный человек в мире. Я. Завтра утром, как я рассудил, я возьму немного "Шеф Бойарде" и покачу вниз по I-5. Может, у мексиканских Зи укус получше.
И все равно я продолжаю думать - погодите... этот подросток лижет мою шею... пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста... Бля! Не судьба. Он уходит... обратно, куда он ходит по ночам, наверное.
Все равно я продолжаю думать о том, что сказала моя жена за несколько недель до того, как все началось - до того, как она умерла, вернулась и сожрала нашу внучку. Она сказала, что внутри я - мертвец, что мое сердце - просто ком грязи, вонючий, как скунсова капуста. Последние годы мы не очень ладили - вечно ссорились, ругались и игнорировали друг друга. И, черт, я не знаю тебя - того, кто это найдет, - так что признаюсь: ее я тоже бил. Несколько раз. Отлично, теперь я залил все написанное слезами.
Да, я бил ее. Сильно, на самом деле больше, чем несколько раз. Я злюсь, понимаешь.
И она сказала, что вся моя горечь и злость убили во мне все человеческое.
Я сказал, что мне плевать, и ушел к себе в комнатушку с телевизором внизу, и просто остался там, один, и не выходил... ну... пока не начали появляться новости о восставших мертвецах.
Готов поспорить, она сейчас шатается где-то там, в Далласе, и смеется внутри своей кровавой оболочки, которая стала ее телом. Бьюсь об заклад, она смеется так же сильно, как я ее бил.
Ничего человеческого во мне не осталось.
Может, она права.
Потому что вот он я. Среди подобных себе.
В первое утро, когда я услышал этот звук, я подумал, что оставил телевизор включенным на всю ночь. Ну знаете, этот невероятно высокий, пронзительный свист - почти на грани слышимости, но при этом улавливаемый каким-то периферийным чутьем. Звук электрического компонента, который молча сосет сок из розетки. Я счистил с глаз засохшие коросты и отчитал себя - я не мог позволить себе такой безалаберности в эти дни. Электричество стоит денег, а кошелек у меня тощий, особенно с такими ценами на бензин и после того, как меня уволили из школы. Я перекатился в кровати и увидел пустую бутылку "Блэк Лейбл", валяющуюся на боку на полу. Я что, прикончил всю ее прошлой ночью? Я даже не помнил, как добрался до спальни.
Свист никак не сочетался с жжением, которое пекло глазные яблоки с обратной стороны. Виски сушит меня, еще и прыщами осыпает, но главное - от него глаза горят огнем. Беда в том, что как начну его пить - уже не могу остановиться.
Я вывалился из кровати, намереваясь найти источник свиста. В детстве у одного моего друга был собачий свисток, с таким же пронзительным звучанием. Он дул в него, и окрестные дворняги начинали выть, смотреть на нас с тоской, а потом лаять и, наконец, скулить, умоляя прекратить эту пытку. Таким был звук, который я услышал в то первое утро, когда откинул одеяло и уставился на голубое небо за окном. Он не прекращался, пока я держался за голову, перешагивал через кучу одежды на полу и ковылял в гостиную.
- А-а-а-ай, - пожаловался я призракам, которые могли обитать в моем доме, и нажал кнопку питания на кабельной приставке. Я уже направился в ванную, когда понял, что все еще слышу этот звук. - Тьфу.
Я вернулся и на этот раз нажал на кнопку телевизора. Телевизор включился, показывая какое-то раздражающее ток-шоу, я пожал плечами и выключил его снова. Я опять пошел в ванную, убеждая себя, что далекий высокочастотный вой в ушах - это всего лишь моя голова надо мной издевается.
Прими с похмелья душ - полегчает.
Я действительно обрел подобие человеческого облика, когда горячая вода забарабанила по затылку, пульсация за глазами медленно утихала. Я подставил лицо и голову под струи, а заодно сделал несколько больших глотков воды, надеясь избавиться от сушняка.
Вернулись мысли о вчерашней писательской сессии. Рассказ, над которым я работал, все еще был не закончен, и я понятия не имел, куда он движется. Казалось, я писал какую-то его версию уже много лет, хотя набралось только двадцать страниц. Рассказ был скучным, безыдейным и мертвым. То, что я вообще смог выжать из себя двадцать страниц, было жалкой моральной победой. Я давно не мог написать ничего достойного, а мой последний роман получил далеко не звездные рецензии. Одна из заметных литературных газет написала, что создается впечатление, будто Макговерн (то есть я) использовал новый метод письма - в состоянии после лоботомии.
Трудно преподавать английский старшеклассникам, когда они знают, что ты посмешище. А еще труднее продолжать учить, когда ты говоришь им, что они никогда ничего не добьются. В школьном округе такие откровения не одобряют.
После душа я оделся, сел за компьютер и просмотрел написанное накануне. Это было жалко, поэтому я вздохнул и удалил все целиком. Я читал дерьмо и получше на стенах общественных туалетов. Читал и получше у того пацана Дэвидсона.
Я зациклился на Дэвидсоне. Один из моих бывших учеников продал свой первый рассказ в журнал, который раз за разом отвергал меня. Это было бессильное отчаяние; пацан даже свое имя не мог правильно написать. Но редакторам плевать на слог уже много лет; сейчас им нужны только расхожие штампы, которые продаются.
По крайней мере я утешаю себя именно этим.
Раздосадованный, я пошел на кухню, порылся в шкафчиках, пока не нашел то, что искал: бутылку аспирина и "Бейгел Байтс". Поставил кофеварку и перебрал вчерашнюю почту. Ничего, кроме счетов, которые я теперь не мог оплатить, потому что меня уволили.
И тут я понял, что все еще слышу этот высокочастотный свист в ушах.
В течение следующего дня я убедил себя не уходить в запой. Немного написал, все возненавидел, удалил, а потом смотрел дурацкие ток-шоу. Свист оставался. Более того, он становился громче. Я проверил каждый электроприбор в своей квартире, но не смог найти источник звука. К концу второго дня свист сделал меня раздражительным, и я чувствовал себя как те собаки из моего детства - тряс головой, пытаясь избавиться от напасти, затыкал уши пальцами ради краткой передышки. К сожалению, пальцы его не блокировали.
На третий день звук стал слишком громким, просто невыносимым, и я перестал пытаться писать или понимать сленг и мемы в ток-шоу, а пошел по дороге в паб О'Коннора. Звук следовал за мной как верный пес - медленно и неуклонно нарастая, словно визг тормозов на всю округу. Я смотрел на линии электропередач и трансформаторы по пути в паб, но не мог найти ничего, что выдало бы источник.
Именно в пабе я впервые понял, что что-то действительно не так. Несколько посетителей затыкали уши пальцами. Я присел на потрепанный табурет у стойки и жестом подозвал Пэта О'Коннора.
- Здорово, Макговерн, - сказал дублинец. - Давно тебя не видел. Работаешь или так, прохлаждаешься?
Пока он говорил, он слегка тряхнул головой - очевидное свидетельство того, что звук, висящий в воздухе, доставлял ему дискомфорт.
- Пэт, - сказал я, оглядывая паб, - ты слышишь этот шум?
- А медведь в лесу срет? Ага, уже пару дней слышу. Черт знает что. Есть идеи?
- Без понятия. Но я рад, что не схожу с ума.
- Думаю, это линии электропередач, - предположил он. - Или тот новый комплекс на улице... у них там бесплатный интернет. Используют всякие кабели и прочее. Скорее всего, в этом дело. Жутко бесит. Если не прекратится, я позвоню в электрическую компанию - выскажу им все, что о них думаю.
- Ага, - ответил я, отлично зная, что такие соединения не создают раздражающего резонанса.
Вошла парочка двадцатилетних, в джинсах на три размера больше и футболках с листьями марихуаны. Они сели рядом со мной у стойки, и один из них жестом привлек внимание Пэта.
- Бля буду! - сказал обесцвеченный блондин. - Э, Пэт, у тебя окна открыты, или че? Закрой их. Уши ваще лопаются, йо.