От лица Олеси.

Беременность становится моим спасением и проклятием одновременно.

Когда я узнаю о своей беременности, мир раскалывается надвое. С одной стороны, я умираю от невыносимой тоски по нему, по Раднору, по тому миру, где пахло дымом и драконьей чешуёй, где ночи были горячими, а опасности настоящими. С другой — этот крошечный комочек жизни внутри меня, который растет, делится клетками, стучит маленьким сердечком и требует, чтобы я жила дальше. Ради него. Только ради него.

И я живу.

Дни тянутся медленно. Бесконечный токсикоз выматывает до состояния тряпки. Я могу сутками не вставать с постели, только бегать до ванной и обратно, держась за стены и проклиная всё на свете. Бабушкин дом, пропахший яблоками, пылью и старыми книгами, становится моей крепостью и моей тюрьмой одновременно. Я почти не выхожу на улицу. Только в магазин за самым необходимым, да и то стараюсь делать это поздно вечером, когда соседи, занятые домашними делами, не глазеют на странную девушку, которая живет одна в старом доме и, по слухам, «того, с приветом после той истории со свадьбой».

Врач, пожилая женщина с усталыми добрыми глазами и седыми волосами, заправленными под медицинскую шапочку, успокаивает меня на каждом приеме.

— Все в порядке, — говорит она, водя датчиком по моему округлившемуся животу. — Малыш развивается прекрасно. Сердцебиение отличное, сильное. А токсикоз — это нормально. Перетерпите. К первому шевелению обычно отпускает.

Я киваю, смотрю на это крошечное существо с уже различимыми ручками и ножками, на его головку, на позвоночник и чувствую, как внутри разливается тепло. Оно не заглушает тоску, но делает ее... терпимой.

Я постоянно думаю о Радноре.

Каждую ночь, засыпая в пустой бабушкиной постели, пахнущей лавандой и забытым детством, я представляю его лицо.

Но недели идут, и постепенно его образ начинает тускнеть.

Сначала стираются детали. Я перестаю помнить точный рисунок шрама на его плече, тот самый, что я целовала в нашу единственную ночь. Потом интонацию, с которой он произносил «Олеся», растягивая гласные, будто пробуя имя на вкус. Потом начинают расплываться черты лица. Я цепляюсь за воспоминания, как утопающий за соломинку. Уверена, если бы не ребенок внутри, не его толчки, не его живое, неопровержимое присутствие, я бы давно решила, что все это было сном. Бредом воспаленного воображения. Сказкой, которую я сама себе придумала, чтобы сбежать от реальности.

Но малыш шевелится. Живет. И я точно знаю, что это не сон. Это было. Он был. И ни время, ни расстояние, ни сами миры не могут этого отменить.

На третьем УЗИ, когда живот уже округлился настолько, что я с трудом завязываю шнурки, врач улыбается и сообщает:

— Ну что, у вас будет сын.

Она показывает на экран. Я киваю. Я и без нее знала. Чувствовала это каждой клеткой, каждой частицей своего существа. Мальчик. Маленький дракон.

— Знаю, — отвечаю тихо, впервые за долгое время улыбаясь по-настоящему.

Сын. У меня будет сын. Его сын.

Вечером, сидя за кухонном столом, я считаю свои сбережения.

Рассчитывать приходится только на себя. И работать тоже.

Кто возьмет беременную женщину, да еще и с таким перерывом в трудовой. Я даже не пыталась искать офисную работу. Вместо этого нашла выход — переводы.

Достала бабушкин компьютер, древний, с монитором, который грелся как печка и все это время стоял в углу и пылился. Когда мне удается его включить, я искренне удивляюсь, что он вообще работает, и начинаю искать заказы. Фриланс-биржи, переводческие форумы, знакомства через соцсети, старые связи из университета. Медленно, по крупицам, я собираю себе клиентов.

Перевожу статьи, инструкции к бытовой технике, техническую документацию, даже пару раз любовные романы (как иронично, учитывая мою историю). Платят мало, копейки, но на жизнь хватает. На еду, на счета за электричество и интернет и, главное, на то, чтобы потихоньку готовиться к появлению сына.

Я покупаю кроватку. Маленькую, деревянную, светлую, с балдахином из мягкой ткани в бежевую полоску. Собираю ее сама, пыхтя и ругаясь сквозь зубы, когда что-то не встает на место, когда непослушные болты никак не хотят закручиваться. Потом долго сижу на полу, глажу гладкие деревянные прутья, представляя, как скоро здесь будет лежать мой малыш, как он будет спать, сопеть, улыбаться во сне.

Покупаю одежду. Много. Чересчур много. Распашонки, ползунки, чепчики, крошечные носочки, комбинезончики на липучках. Все это лежит аккуратными стопками в углу детской, пахнет новым текстилем и невероятно греет душу. Я могу часами перебирать эти малюсенькие вещички, раскладывать, снова складывать, представлять, как буду одевать своего сына, как он будет смеяться, тянуть ко мне ручки, как впервые скажет «мама».

В день родов за окном бушует непогода. Не просто дождь. Настоящая буря, каких я не видела с детства. Небо абсолютно черное. Молнии белыми зигзагами разрывают его буквально на части. Гром гремит так, что в деревянных рамах дрожат стекла, а старый дом, кажется, ходит ходуном. Я лежу на диване, глажу огромный живот и думаю: «Ну надо же, как в сказке. В день рождения дракона буря».

Первая схватка скручивает меня именно в тот момент, когда за окном особенно ярко полыхает и гром ударяет так, что я подпрыгиваю на месте.

Я не теряюсь. Не знаю, откуда берется это спокойствие, эта холодная решимость. Я хватаю телефон, набираю скорую. Скорая приезжает быстро.

В машине я кричу. Не от боли. Скорее от страха, от напряжения, от этого невероятного чувства, что сейчас произойдет что-то грандиозное, что-то, что изменит все. Врач, молодая женщина с короткой стрижкой и спокойными серыми глазами, держит меня за руку и тихо приговаривает:

— Дыши, милая, дыши. Все будет хорошо. Ты сильная. Ты справишься.

А за окном машины одна за другой молнии бьют в землю, дождь стеной заливает стекла. И мне почему-то кажется, что это не просто так. Что небо плачет и в честь того, кто вот-вот появится на свет. Что сама природа встречает его рождение.

В родзале время останавливается.

Боль, крики, пот — все смешивается в один бесконечный, тягучий миг. Я тужусь, дышу.

А потом я слышу крик.

Громкий, требовательный, полный жизни и силы. Крик, который заставляет даже бывалых акушерок переглянуться и улыбнуться.

— Ого, — говорит одна из них, та, что помоложе. — А голосистый-то какой! Я таких еще не слышала.

Мне кладут его на грудь. Теплого и такого крошечного. Я смотрю на него и никак не могу поверить, что это мой сын. Мой. Наш. Плоть от плоти. Кровь от крови.

— Рыженький! — смеется акушерка, склоняясь над нами. — Глядите, какой рыжий! Прямо огонь!

Я смотрю. И правда. Волоски на его головке отливают медью, золотом, чем-то древним и прекрасным, как осенние листья, как закат над морем. А глаза... Огромные, пронзительные, они смотрят на меня с такой серьезностью, будто он знает, кто он и откуда. Будто он помнит тот мир, из которого пришел.

Мне прикладывают его к груди. Врожденный инстинкт срабатывает идеально. Причмокивая, он жадно торопится есть, будто боится, что отнимут, а я смотрю на него и чувствую, как сердце разрывается от полного, всепоглощающего счастья, которое не описать словами.

И в какой-то момент он вдруг открывает глаза и смотрит прямо на меня.

Заглядывая в самую глубину.

И в этом взгляде я вдруг отчетливо вижу золотое свечение. То самое. Которое видела в глазах его отца в минуты страсти и ярости. Которое светилось в ночи, когда наши души сплетались воедино.

Искра дракона. Она есть в нем.

Первые недели пролетают как один миг. Один бесконечный, суматошный, выматывающий миг.

Суета, пеленки, кормления, бессонные ночи, горы грязной одежды, недопитый чай, который остывает раньше, чем я успеваю к нему прикоснуться. Я привыкаю быть мамой. Учусь понимать его крики, различать оттенки плача, угадывать, что ему нужно: есть, спать или просто чтобы взяли на ручки.

Он оказывается беспокойным, требовательным, капризным, но таким родным, что любая усталость отступает, стоит только взглянуть на его личико, на эти пухлые щечки, на золотистые волосики, на ручки, сжатые в кулачки.

Я назвала его Яром. Коротко, звонко, солнечно. Вспомнила это имя из какого-то старого фильма, и оно прилипло сразу, намертво. Ему подходит. Он и правда слишком яркий для этого серого мира.

В месяц я начинаю замечать странности.

Сначала думала, что совпадение. Подумаешь, погода портится, когда ребенок плачет. Магия совпадений, статистическая погрешность. Но когда это повторилось три, четыре, десять раз, когда я начала записывать в блокнот, когда увидела закономерность — поняла: нет, не совпадение.

Когда Яр заходится в крике, выгибаясь дугой, за окном всегда портится погода. Небо затягивает тучами. Начинается дождь — то мелкий, моросящий, то настоящий ливень. А если я не успеваю его успокоить, в небе вспыхивают даже молнии. Без грома, просто вспышки над старым бабушкиным домом.

Я смотрю в окно, потом на него, и сердце сжимается от страха.

Что это? Аномалия? Сбой природы? Или та самая искра, которую я вижу в его глазах с самого рождения? Та самая драконья сущность, что передалась от отца?

Как он будет жить дальше? В мире, где все это считается сказками, бредом сумасшедших, паранормальщиной, о которой пишут в желтых газетенках? Где над такими смеются или, что еще хуже, начинают изучать, прятать за закрытыми дверями, делать подопытными в секретных лабораториях?

Переживая, я не сплю ночами. Смотрю на спящего сына, на его золотистые ресницы, на приоткрытый ротик, на ручки, раскинутые в стороны, и думаю. Думаю до боли в висках, до рези в глазах.

Но в два месяца случается то, чего я боялась больше всего.

День был тяжелым с самого утра. Яр капризничал, не хотел есть, не хотел спать, не хотел играть. Я уже вымоталась до предела, ходила с ним на руках, качала, пела, снова качала, меняла позы, пробовала всё, что знала. Ничего не помогало. За окном, как обычно во время его плача, гремела гроза.

— Ну тише, тише, мой хороший, — шепчу я, прижимая его к себе, чувствуя, как его маленькое тельце выгибается. — Все хорошо, я с тобой, мама с тобой, мама никому тебя не отдаст...

Он плачет. Кричит. Задыхается в крике.

И вдруг я замечаю. На крошечной нежной спинке, которую я поддерживаю ладонью, проступает чешуя. Мелкая, едва заметная на ощупь, но самая что ни на есть настоящая. Она реально поблескивает в свете ночника золотом и медью, переливается, как настоящая драконья чешуя. Я замираю, боясь пошевелиться. И медленно оседаю на пол.

Прямо так, с ним на руках, сползаю по стене, прижимая Яра к груди, чувствуя, как из глаз текут слезы.

— Что же мне делать, — шепчу, глядя, как чешуя медленно исчезает, когда он успокаивается. — Что же мне делать, маленький мой? Как мне тебя защитить?

В нем есть дракон. Настоящий, живой, пусть пока крошечный, но дракон. И в этом мире, где нет магии, где нет его отца, где нет никого, кто бы мог его научить и, главное, защитить.

Я после, конечно же, ищу ответы.

Ночами, когда Яр засыпает, сижу за компьютером и роюсь в интернете. Читаю форумы «особенных» мам, научные статьи о генетических мутациях, мифы и легенды о детях, рождённых «не такими», истории о подменышах, о детях фей и демонов. Но нахожу только бред параноиков, страшилки для впечатлительных, псевдонаучные теории заговора, которыми пугают доверчивых обывателей.

Ничего полезного. Ничего, что могло бы мне помочь. Ни одного ответа. Только новые вопросы, новые страхи, новые кошмары.

Я смотрю на спящего сына, на его золотистые волосики, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на пухлые щечки, и судорожно думаю: «Как я защищу тебя? Как я спрячу тебя от мира, который не поймет? Как я объясню врачам, почему у тебя чешуя, почему от твоего плача портится погода, почему в твоих глазах горит золото?»

Ответа нет. Есть только бесконечная, гулкая пустота внутри. И любовь. Безумная, всепоглощающая, готовая на все любовь к этому маленькому существу.

Пока не наступает тот самый день. Обычный в своем роде.

Серое утро, серый день, серый вечер. Яр капризничает с самого утра, не давая мне ни минуты покоя. Не хочет есть, не хочет спать, не хочет играть, не хочет лежать в кроватке. Я, вымотанная до предела, до звона в ушах, до дрожи в коленях, просто хожу по комнате с ним на руках, качаю, пою колыбельные, снова качаю.

За окном, как обычно во время его капризов, гремит гроза.

Я, уже не зная, что делать, просто хожу и хожу по кругу, прижимая его к груди.

— Ну тише, тише, мой хороший, — шепчу, а у самой в голосе стоят слезы. — Пожалуйста, ну пожалуйста, успокойся. Я здесь, я с тобой, мама с тобой...

Как вдруг из гостиной доносится шум.

Прислушиваюсь. Дыхание замирает. Сначала я думаю, что это ветер. И это старая дверь может так скрипеть или хлопать. Но звук повторяется. Глухой удар, будто что-то тяжелое падает на пол. Шорох. Потом тишина.

Одной рукой прикрывая Яра, я медленно, стараясь не шуметь, двигаюсь к двери, ведущей из спальни в гостиную. Страх леденит спину, парализовывая мысли, но я должна узнать, что там. Не угрожает ли моему сыну опасность.

В гостиной горит свет. Я оставила торшер, когда укачивала сына, не стала выключать, боясь темноты. Толкаю дверь, вхожу...

И застываю.

На полу, прямо посередине комнаты, на старом бабушкином ковре с выцветшим узором лежит обнаженный мужчина.