Дни до свадьбы сливаются в один бесконечный, тягучий кошмар.

Мой род готовится к торжеству. Я слышу это даже сквозь стены своей хижины. Топот ног, крики, смех, стук топоров и молотков. Готовят угощения, ставят шатры. Для них это праздник. Для них это надежда. Для меня же… это просто еще один день в череде серых, безликих дней.

Ко мне не заходят. Шаман распорядился. Жених должен пребывать в уединении перед обрядом, очищать мысли, готовиться к таинству. Наверное, это мудро. Наверное, так и должно быть. Но правда в другом.

Шаман прекрасно читает мое состояние.

Наличие истинной никак не влияет ни на меня, ни на моего зверя. Дракон молчит. Пустота внутри растет с каждым часом. Я почти не могу двигаться. Лежу в глубине шкур и бесцельно смотрю в потолок.

Сегодня утром пришли старшие женщины рода.

Они входят без спроса, как к умирающему. Осторожно, на цыпочках, с сочувствующими лицами. Приносят дары: чистую одежду, черную, как ночь во время безлуния, расшитую серебряными нитями, оберегами от злых духов. Несут травы для омовения, сладкое вино, лепешки с медом.

— Сегодня вечером, Раднор, — говорит старшая из них, та, что принимала роды у моего поколения. Старательно пряча тревогу в глазах. — К закату привезут твою нареченную. Сразу же проведем обряд, медлить нельзя. Сила истинной должна соединиться с тобой как можно скорее.

Я киваю. Говорить нет сил. Да и что говорить?

Они уходят, оставляя меня наедине со своими мыслями об обряде. И занозой в сердце. Маленькой, ноющей. Она свербит, нарывает, не дает покоя. Почему? Я должен радоваться. Должен ждать этого момента как спасения. А вместо этого ощущаю только боль.

Каждому из нашего рода известен этот обряд. Я не раз присутствовал на десятках таких свадеб, смотрел, как соединяются души, как загораются их глаза, как ликует род. Сначала молитва над сплетенными пальцами. Шаман призывает духов, попросит благословения. Потом соединит род, пустив нашу кровь. Маленький надрез на моем плече, маленький надрез на ее запястье, и наши метки загорятся в ответ. Знак принадлежности, знак единства, знак судьбы.

Но главное произойдет в первую брачную ночь.

Именно она закрепит истинность. Сольет воедино наши тела и души. Чтобы дать свободу моему зверю, который, переполненный энергией, нашей сутью, ее присутствием, воспрянет. Тогда пустота, возможно, отступит. Тогда я снова стану собой.

Я надеюсь на это. Потому что сейчас, в том состоянии, в котором я пребываю, нет ничего. Ни света, ни тьмы, ни надежды, ни отчаяния. Только серое марево, густое, засасывающее меня все глубже и глубже с каждой минутой, с каждым вздохом, с каждым ударом умирающего сердца.

В полдень в мою хижину вносят огромный чан.

Медный, начищенный до блеска, с резными ручками в виде драконов. Четыре парня, мои дальние родичи, тащат его, пыхтя и отдуваясь. За ними бегают мальчишки с ведрами. Они резво носят горячую воду из общего котла, что греется неподалеку. Над ведрами густыми клубами поднимается пар. В хижине становится жарко, душно, почти нечем дышать.

Старшие женщины приносят травы. Я не знаю их названий. Но запах узнаю. Эти травы заваривают особым способом, настаивают на лунном свете, читают над ними заговоры. Они должны дать сил перед ритуалом, очистить тело и дух, подготовить к соединению. Женщины бросают их в воду, и пар меняет запах. Становится терпким, дурманящим, чужим.

Когда все готово, меня оставляют одного.

— Ты должен омыть себя сам, Раднор, — говорит напутствие старшая женщина. — Так велит обычай. Мы будем ждать снаружи.

Полог закрывается. Тишина. Только шипение углей в очаге да редкие всхлипы воды в чане.

Я смотрю на эту воду, на пар, поднимающийся над ней, и не могу заставить себя пошевелиться. Тело отказывается слушаться. Мышцы налиты свинцом, каждый сустав скрипит, как несмазанное колесо. Но надо. Надо встать. Надо сделать это.

Собираю волю в кулак. Тот самый, который когда-то держал меч, сжимал глотки врагов, ласкал... кого? Мысль ускользает, оставляя после себя только боль. Медленно, очень медленно, опираясь на лежанку, я поднимаюсь. Ноги дрожат, подкашиваются, тянут к земле с невероятной силой. Я делаю шаг. Еще один. И еще.

Сдираю с себя грязную одежду. Она прилипла к телу, пропиталась потом, въелась в кожу. Перешагиваю край чана, погружаюсь в воду.

И на мгновение мне становится хорошо.

Вода обжигает, но это приятный жар. Она расслабляет мышцы, проникает в каждую клетку, смывает грязь, усталость, боль. Травы делают свое дело. Я чувствую, как силы возвращаются, как пустота на миг отступает, как дракон внутри слабо, едва заметно приподнимает морду. Я закрываю глаза, откидываю голову на край чана, позволяю себе эту минуту блаженства.

Но длится она недолго.

Тело вдруг пронзает сотня игл. Острая боль впивается в каждый мускул, в каждый нерв, в каждую кость. Я вскрикиваю, расплескивая воду, хватаюсь за края чана, пытаясь не утонуть в этой новой волне страдания. Это уходит боль. Та самая, что копилась во мне все эти месяцы. Та, что я носил, не осознавая. Она выходит из меня, растворяется в воде, уходит в травы, в пар, в никуда.

Я начинаю яростно тереть себя мылом, будто хочу стереть не только грязь, но и саму кожу, под которой прячется эта проклятая пустота. Моюсь долго, очень долго, пока вода не начинает остывать.

Когда я вылезаю из чана, ноги почти не держат. Я хватаюсь за стену, за лежанку, за воздух — за все, что попадается под руку. Вытираюсь насухо жестким полотном, оставляющим на коже красные полосы. И, собрав последние силы, натягиваю чистую одежду.

Черную. Тяжелую. Чужую.

Полог колышется. Входит глава рода.

— Невеста уже прибыла, — говорит он, загораживая собой вход. Могучая фигура еще полна сил, несмотря на довольно преклонный возраст. Я знаю, что он хочет, чтобы я встал во главе рода после него. Особенно когда во мне проснулся зверь. Мне нечем его порадовать. Тем более обнадежить. Я не уверен, что вообще буду готов к такому бремени. — Жаль, конечно, что моя дочь не является твоей истинной. Я так надеялся…

— Да, наверное, — отвечаю ровно и пусто. — Мне тоже жаль.

Лимира. Я знаю ее с детства. Мы вместе росли, бегали наперегонки по этим холмам. Она всегда смотрела на меня с обожанием, ждала, надеялась.

— Когда все начнется? — спрашиваю я, поправляя рубаху.

— У тебя есть два часа, — глава подходит ближе, всматривается в мое лицо. — Сейчас придет шаман, даст тебе настойку для придания сил. Ты совсем неважно выглядишь, Раднор.

— И чувствую себя так же.

— Ничего, — он хлопает меня по плечу, но даже от этого движения я чуть не падаю. — Скоро все закончится. Истинная даст тебе силы. Ты снова станешь самим собой. Я верю.

Я смотрю на него и вижу в его глазах отражение своей собственной надежды. Слабой, призрачной, почти мертвой. Но надежды.

Время летит быстро.

Шаман приходит через полчаса, приносит настойку в маленьком глиняном кубке. Жидкость темная, густая, пахнет травами, кореньями и чем-то еще. Чем-то древним, магическим, запретным.

— Пей залпом, — говорит он, протягивая кубок. — Сразу всю.

Настойка проваливается внутрь, разливается жаром по жилам, и вдруг. О чудо! Силы возвращаются.

Я могу размышлять. Могу двигаться. Могу почти чувствовать.

— Уже стемнело? — спрашиваю я, глядя в небольшое окошко.

— Да, пора, — шаман кивает на дверь. — Пойдем. Все готово.

Мы выходим из хижины вдвоем. Ночь встречает нас прохладой, запахом дыма и... волнением. Оно висит в воздухе, густое, почти осязаемое.

Двигаемся к реке. К нашей родовой реке, что течет здесь с незапамятных времен. Дарует жизнь и уносит в забвение. В ее водах освящают детей, омывают воинов после битв, провожают умерших в последний путь. И здесь же соединяют истинных.

Повсюду разожжены костры. Они горят ровным высоким пламенем, освещая берег, отражаясь в воде, отбрасывая пляшущие тени на лица собравшихся. Людей много. Весь род вышел смотреть на это таинство. Свадьба в нашем роду не просто праздник. Это великое событие, надежда на продолжение, на силу, на будущее.

Все одеты в белое. Белые рубахи, белые платки, белые ленты в волосах у женщин. Белый — цвет чистоты, цвет надежды, цвет начала. Только мы с невестой будем в черном. Черный — цвет таинства, цвет соединения, цвет судьбы.

Вступаю на рыхлый песок. Он проминается под ногами, оставляет глубокие следы. Шаман отходит в сторону, к костру, где его ждут помощники с ритуальными принадлежностями. Я поворачиваюсь спиной к реке, лицом к толпе, к той тропе, по которой должна прийти она.

И почему-то на сердце лежит такая тоска.

Она наваливается внезапно, как обвал в горах. Давит, душит, высасывает последние крохи сил, что дала настойка. Словно я делаю самую огромную ошибку в своей жизни. Словно каждое мое движение, каждый шаг, само мое присутствие здесь — предательство. Но кого? Чего? Почему?

Я делаю глубокий вдох. Пытаюсь успокоить сердце, которое вдруг начинает биться быстрее, хотя минуту назад еле теплилось.

И в этот момент из темноты из-за спин собравшихся появляется процессия.

Она движется медленно, торжественно. Как положено. Впереди идут старшие женщины рода, несут светильники, разбрасывают лепестки священных цветов. За ними музыканты с дудками и бубнами, их мелодия простая, древняя, идущая из глубины веков. А за ними...

Тонкая фигура. Вся в черном. Голова укрыта полупрозрачным кружевом, сквозь которое не разглядеть лица, только смутные очертания. Она идет ровно, плавно, будто плывет над землей. Руки сложены на груди, пальцы чуть подрагивают. Нервничает.

Моя истинная.

Мое спасение.

Моя надежда.

Я смотрю на нее, идущую ко мне сквозь ночь, сквозь толпу, сквозь огни костров, и чувствую только одно — глухую, разрывающую тоску по той, кого не помню. По той, чье лицо вижу во сне и забываю при пробуждении. По той, чей голос слышу в шуме ветра и не могу разобрать слов.

Она подходит ближе. Еще ближе. Вот она уже в нескольких шагах от меня, вот останавливается, повинуясь знаку шамана.

Шаман начинает читать молитву. Голос его плывет над рекой, над кострами, над замершей в ожидании толпой. Я не слышу слов. Я смотрю на кружево, скрывающее лицо, и жду.

Жду, когда она его поднимет.

Жду, когда увижу те глаза, что предназначены мне судьбой.

Жду чуда.

Но внутри — только пустота. И тоска. И тихий, едва слышный голос, шепчущий: «Не та. Не та. Не та...»