Шаг.

Один. Самый тяжелый в моей жизни. Нога отрывается от земли, которая еще секунду назад была частью его мира, и зависает в пустоте. Там, где нет гравитации, нет опоры, нет ничего, кроме серебристо-серого равнодушного ничего.

Второй шаг.

Теперь уже обе ноги в разломе. Холод обхватывает лодыжки, поднимается выше, просачивается сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости. Туда, в самую середину груди, где еще мгновение назад билось мое сердце в унисон с его. Это не физический холод. Это холод забвения, разрыва связей, стирания.

Третий шаг.

Гул портала нарастает, превращаясь в ровный, монотонный грохот, заглушающий все звуки того мира. Он позади меня сжимается в точку, в крошечный кружок света, в котором еще можно различить очертания — темные фигуры хранителей, маленький силуэт мальчишки и застывшего в ужасе... Раднора.

Я не вижу его лица. Только фигуру, напряженную, как натянутая тетива, готовую сорваться, прорваться сквозь барьер, схватить, удержать. И сквозь нарастающий гул, сквозь рев пустоты, сквозь ткань реальности, разрываемую моим уходом, я слышу.

Крик.

Раздирающий, первобытный крик мужчины, у которого вырывают сердце прямо из груди, не дав даже попрощаться.

«ОЛЕСЯ!»

Мое имя. Он кричит его так, что, кажется, сами звезды содрогаются, что мироздание замирает, услышав эту боль.

Ноги подкашиваются. Я почти останавливаюсь. Почти. Сердце пропускает удар, потом еще один, пытаясь вырваться из груди и вернуться туда, к нему.

Но вместо этого я зажмуриваюсь так сильно, что в глазах вспыхивают разноцветные пятна. И заставляю себя сделать еще один шаг. Еще. Глубже в пустоту. Дальше от его голоса.

Заглушаю боль. Не вытесняю. Это просто невозможно. Вколачиваю ее на самое дно души, туда, где живет все, что я когда-либо теряла в своей жизни. Пусть лежит там. Вместе с любовью, которую я только нашла, впервые по-настоящему, всем сердцем, всей душой, всем своим существом, и тут же похоронила собственными руками. Правильными руками. Верными руками. Руками, которые выбрали не себя, не нас, а его целостность, его мир, его дракона.

Гул достигает апогея. Свет позади сжимается в точку и гаснет. И я проваливаюсь в тишину.

Открываю глаза.

Я сижу на кровати. На той самой, что уснула, прежде чем попасть в мир Раднора.

На коленях лежит книга. Та самая. Старая, в кожаном переплете, с потертыми углами и пожелтевшими страницами, от которых пахнет плесенью, временем и... магией. Я чувствую ее до сих пор. Слабое, угасающее эхо той силы, что выдернула меня из этого мира, чтобы бросить в объятия дракона. Книга, ставшая вратами в ад. Потом в рай. И обратно в ад.

Я смотрю на свои руки. Медленно, с каким-то отстраненным ужасом подношу их к лицу. На них белое кружево. Свадебное платье. Я снова в нем. Мятое, испачканное, со следами засохшей грязи, осыпающейся комьями на пол, когда я пытаюсь расправить складки. На подоле темные пятна. Не знаю, кровь это или просто грязь того мира. Не хочу знать.

Странно, что оно сохранилось… Все странно…

Все вокруг кажется ненастоящим. Пластиковым. Дешевой декорацией, которую небрежно расставили вокруг меня, пока я была без сознания. Всматриваюсь в окно. За ним серый, обычный, бесконечно плоский день. Машины едут по своим скучным делам. Люди спешат на работу, в магазины, по своим мелким, незначительным траекториям. Мир, который я так отчаянно хотела вернуть, пока задыхалась в плену, теперь выглядит чужим, плоским, лишенным объема и, главное, смысла.

Но самое ужасное, что со мной осталась память. Она вся здесь. Каждая секунда. Каждое прикосновение. Каждый его взгляд. Ничего не стерто. Ничего не забыто. Хранители обещали забвение. Хранители солгали.

— Почему? — шепчу в пустоту комнаты, обращаясь к хранителям, к судьбе, к той неведомой силе, что выплюнула меня обратно. — Вы же обещали... стереть память. Вы должны были... Это было условием. Моим условием. Я согласилась уйти только потому, что... не хотела помнить. Не хотела каждый божий день умирать от тоски.

В ответ молчание. Только тиканье старых часов в коридоре, мерное, неумолимое, отсчитывающее секунды моей прежней жизни. Жизни, в которой мне предстоит существовать с этой памятью, с этой болью, с разорванным надвое сердцем.

Я поднимаюсь на ноги. Подхожу к зеркалу. Старому, в потертой деревянной раме, с мутноватым стеклом, помнящим еще бабушкину молодость. Оттуда, из зазеркалья, на меня смотрит девушка в мятом свадебном платье. Бледная до синевы, с темными кругами под глазами. Но страшнее всего ее взгляд. Пустой. Мертвый. Как два темных провала в никуда. Только где-то на самом дне этой пустоты, в бесконечной глубине, тлеет уголек. Память о золотых глазах, смотревших на меня так, будто я центр вселенной. Протягиваю руку, касаюсь своего отражения.

Мне нужно как-то жить дальше.

Проходят дни. Недели. Месяцы.

Время течет иначе. Не так, как в том насыщенном, полном событий и опасностей мире. Здесь оно тянется вязко, как патока, как резина, как бесконечная серая лента, на которую нанизаны одинаково пустые дни.

Я заставляю себя жить. Насильно. Вставать, идти, делать, потому что если остановиться, если позволить себе хоть минуту слабости, то упадешь и уже не поднимешься.

Часами стою под горячей водой, пока не покраснеет кожа. С остервенением тру себя мочалкой, пытаясь смыть ощущение его рук, его губ, его дыхания на своей коже. Но вода бессильна. Запах, его запах, въелся в меня, кажется, на клеточном уровне.

Иногда смотрю телевизор. Люди говорят о политике, о погоде, о новых фильмах. Их голоса звучат плоско, неважно, ненужно. Как они могут обсуждать такие пустяки, когда где-то там, в другом мире, есть драконы, которые сражаются за жизнь, а мужчины теряют своих возлюбленных?

Бывший жених, Денис, находит меня через неделю.

Он караулит у калитки. Я вижу его из окна. Как стоит и переминается с ноги на ногу, курит, поглядывает на мои окна. Таким я его не помню. Раньше он был уверенным, самоуверенным даже. А сейчас тень, призрак того Дениса, за которого я собиралась замуж.

Сообщения сыплются одно за другим. «Олеся, пожалуйста, ответь». «Нам нужно поговорить». «Я всё объясню». «Прости меня».

Я долго не отвечаю. Потом, когда он начинает дежурить под окнами каждый день, сдаюсь. Не потому, что хочу его видеть. Хочу поставить точку. Окончательную и бесповоротную. Чтобы он отстал и оставил меня, наконец, наедине с моим горем, которое ему, конечно, не понять.

Мы встречаемся в том самом кафе, где когда-то мечтали о свадьбе, выбирали меню, пригласительные, музыку для первого танца. Вот вроде ничего не изменилось. Те же столики с клетчатыми скатертями, те же свечи в стеклянных подсвечниках. Этот запах кофе и свежей выпечки. Только мы изменились.

Он говорит. Много, сбивчиво, нервно. Объясняет, что та девушка ничего не значила. Что это была ошибка. Что он любит только меня. Что готов на все, лишь бы я простила. Что без меня его жизнь не имеет смысла.

Я смотрю на него и... ничего не чувствую. Вообще. Ни гнева, ни обиды, ни сожаления, ни даже привычной уже пустоты. Просто смотрю, как на незнакомца, говорящего на незнакомом языке. Его лицо, когда-то такое родное, такое любимое, теперь кажется чужим, неинтересным. Потому что теперь мое сердце бьется в другом ритме. В ритме дракона.

— Ты изменилась, Олеся, — говорит Денис, откидываясь на спинку стула. Его взгляд скользит по лицу, фигуре. Он разглядывает меня как диковинный экспонат. — Даже взгляд... другой. Как будто ты... не здесь. Как будто ты смотришь на меня и не видишь. Где ты была все это время? Я искал тебя. Ты пропала на несколько месяцев.

— Далеко, — отвечаю механически, особо не задумываясь о его словах. Они падают в пространство между нами, как камни в бездонный колодец. — Очень далеко. В месте, о котором ты даже не подозреваешь. И обратной дороги туда нет.

Денис смотрит на меня с нескрываемой тревогой. Наверное, думает, что я сошла с ума. Может, так и есть. Может, та Олеся, что ушла в портал, действительно сошла с ума. А вернулась уже другая — мертвая внутри.

Он уходит. Я остаюсь. Сижу одна за столиком, смотрю в чашку с остывшим кофе, на поверхности которого застыла некрасивая пенка. И не чувствую ничего. Абсолютно. Только тупую, ноющую пустоту в груди, ставшую моим постоянным спутником.

Ночью хуже всего.

Днем еще можно чем-то заняться, отвлечься, загрузить мозг бытовыми мелочами. Но ночью, когда город за окном затихает, когда гаснут огни в соседних домах, когда остаешься только ты и темнота, меня с головой накрывают воспоминания, от которых невозможно убежать или спрятаться.

Его руки, скользящие по моей спине, оставляющие дорожки мурашек. Его шепот, разбивающийся о мою кожу, горячий, прерывистый, полный такого обжигающего чувства, что, кажется, я горю заживо. Его дыхание, смешивающееся в унисон с моим.

А потом снова и снова его крик. Перед порталом. Разрывающий меня на части.

Я плачу в подушку. Навзрыд, как ребенок, как раненый зверь, как женщина, потерявшая все. Так плачут не по бывшим. Так плачут по умершим. По той жизни, которую мы могли бы прожить вместе. По той любви, которую я убила собственными руками, потому что так было правильно. Потому что так было нужно. Потому что я не могла позволить ему пожертвовать собой.

И когда слезы заканчиваются, опустошая тело и душу, я беру в руки книгу.

Она становится моей Библией, моим наркотиком, моим проклятием.

Читаю ее до дыр. До потери пульса. До того момента, когда буквы не начинают расплываться перед глазами, а пальцы, водящие по строкам, не стираются до мозолей. Изучаю каждую запятую, каждый изгиб букв, каждую черточку на пожелтевших страницах.

Там, где между строк об Оливии, настоящей, жестокой и несчастной, мелькает он. Раднор. Его имя появляется нечасто, вскользь, как имя одного из многих, с которыми Оливия пересекалась в своей долгой кровавой жизни. Но для меня каждое упоминание словно глоток воздуха.

Я вчитываюсь в скупые строчки, пытаясь угадать, что за ними стоит. Ни слова о чувствах, о боли, о любви. Но я ищу другое. Ищу между строк то, что знаю только я. Тепло его рук. Твердость его взгляда, когда он думал, что я не вижу. Дрожь его пальцев, когда он касался моего лица.

Я пытаюсь представить, что с ним. Счастлив ли он? Цел ли его дракон? Стерли ли хранители его память обо мне, оставив лишь смутную тоску, источник которой он не может вспомнить?

В глубине души я молюсь, чтобы он не помнил. Чтобы не мучился, как я. Чтобы жил дальше. Чтобы его дракон бесконечно ревел над горами, чтобы его род процветал.

Но где-то в самой глубине, в той запретной части души, которую я боюсь признавать, теплится надежда, что он меня не забыл. Что он тоже ищет меня в своих снах. Что он тоже просыпается по ночам с моим именем на губах. Что наша связь, та самая золотая нить, что сплелась между нами, не порвалась, а лишь натянулась до предела, но все еще держит.

— Хватит.

Повторяю себе каждое утро. Глядя в свои опухшие от слез глаза, на серую, безжизненную кожу.

— Надо жить. Он там. Ты здесь. Это правильно. Это единственно верное решение. Ты сама его выбрала. Теперь пожинай плоды. Но живи. Просто живи. Ради него. Ради того, чтобы твоя жертва не была напрасной.

Я даже устраиваюсь на работу. Новую. В другое место, подальше от прошлого, от людей, которые знали меня «до». Небольшая фирма, открытый офис, молодой коллектив. Сижу за компьютером, смотрю в монитор, отвечаю на звонки, составляю отчеты.

Коллеги считают меня странной. Я слышу их шепот за спиной, ловлю косые взгляды. Слишком тихая. Слишком отсутствующая. Слишком часто смотрит в одну точку. Иногда я забываю ответить на вопрос. Приходится переспрашивать по два раза. Иногда я плачу в туалете, запершись в кабинке, чтобы никто не видел.

Я не спорю, не объясняю. Я действительно отсутствую. Телом — здесь. Душой — там, в мире, где пахнет дымом и драконьей чешуей, где по ночам воют ветры в горах, где золотые глаза смотрят на меня сквозь тьму.

Сегодня самый обычный день.

Серое небо за окном. Странно, но здесь оно почти всегда серое, как будто мир экономит на красках. Гул компьютеров. Запах офисного кофе, дешевого, от которого уже тошнит. Монотонный голос начальника, раздающий указания.

Я встаю, чтобы налить воды. Кулер в углу, в метрах десяти от моего стола. Обычная траектория, по которой я хожу на дню по десять раз.

И вдруг мир наклоняется.

Не постепенно, а резко, как будто кто-то дернул за угол реальности. Стены плывут, теряют четкость, превращаясь в размытые полосы.

— Олеся? Олеся, с тобой всё в порядке?

Доносится издалека чей-то голос. Я пытаюсь ответить, но язык не слушается. Перед глазами темнеет, и я проваливаюсь в эту темноту, даже не успев испугаться, даже не успев подумать о том, что, может быть, это конец. А может быть, возвращение.

Прихожу в себя в больнице.

Я отчетливо слышу писк приборов, мерный, успокаивающий, отсчитывающий секунды моего возвращения в реальность.

Рядом сидит медсестра. Молодая, симпатичная, с озабоченным выражением лица. В руках, судя по всему, моя карта.

— Очнулись? Как себя чувствуете?

Я пытаюсь пошевелиться.

— Что... что случилось? — голос выходит хриплым, чужим.

Медсестра смотрит на меня, потом переводит взгляд на карту в руках.

— Вам нужно поговорить с врачом. Он скоро подойдет и все подробно объяснит. Но я... я могу сказать самое главное.

Она делает паузу, будто собираясь с духом.

— Вы беременны. Примерно... примерно четыре месяца. Ребенок развивается нормально, сердцебиение хорошее. Вы потеряли сознание от... ну, скорее всего, от истощения и стресса. Вам нужно теперь беречь себя.

Беременна.

Все внутри замирает.

Ребенок.

Его ребенок. Раднора.

Я медленно, очень медленно, будто боясь спугнуть это невероятное, невозможное открытие, кладу руку на живот. Пока еще плоский, незаметный под больничной рубашкой. Там, под тонкой кожей, под слоями мышц, бьется второе сердце. Крошечное. Настоящее. Неопровержимое.

И впервые за долгие месяцы, за всю эту бесконечную серую череду дней, наполненных болью и пустотой, в моей груди что-то оттаивает.

Сначала маленькая трещинка в ледяной корке. Потом еще одна. И еще. И вот уже что-то бесконечно драгоценное разрастается там, заполняя пустоту, вытесняя отчаяние, согревая израненную душу.

Я не одна.

У меня есть он. Или она. Частичка его. Частичка того мира. Частичка нашей любви, которую даже портал, даже хранители, даже расстояние между мирами не смогли уничтожить. Она жива. Она растёт во мне. Она — наша связь, наша нить, наше чудо.

Слезы текут по щекам. И это уже не те слезы, что я лила в подушку ночами. Это слезы надежды. Медсестра, видя мое состояние, поспешно хватает салфетку, протягивает мне.

— Тише, тише, все будет хорошо. Не плачьте, это же счастье, правда?

Я киваю. Потому что не могу говорить. Потому что слова застревают в горле.

Он там. Я здесь.

Между нами барьер миров. Между нами пространство и время. И мое собственное решение, которое я приняла, чтобы спасти его.

Я глажу свой живот, смотрю в белый потолок.

Что мне делать? Как растить его ребенка в мире без магии? Как смотреть на сына или дочь, видя в них его черты? Как жить дальше, зная, что часть меня навсегда осталась в том мире, а часть того мира теперь навсегда останется во мне?

Я не знаю ответов. Совершенно. Впереди неизвестность, страхи, трудности.

Но одно я знаю точно.

Я больше не одна.

И, может быть, когда-нибудь... я расскажу этому ребенку о его отце. О чужом мире…

А пока…

— Всё хорошо, — успокаиваю я медсестру. — Правда. Просто... просто это очень неожиданно. Но... хорошо.

Медсестра облегченно улыбается.

— Вот и отлично. Я позову врача, он все расскажет подробно. А вы отдыхайте пока. Берегите себя.

Она выходит. Я остаюсь одна в белой палате, под равнодушным взглядом больничного потолка.

Одна? Нет.

Кладу обе руки на живот, закрываю глаза и шепчу едва слышно туда, где зарождается новая жизнь:

— Здравствуй, малыш. Здравствуй, маленький дракон. Мы справимся. Мы обязательно справимся. Я обещаю.