Долгий, мучительный миг — и вот ее ресницы, слипшиеся от озерной воды и ее же слез, вздрагивают и медленно, с огромным усилием приподнимаются. В них нет пробуждения. Нет знакомого мне огонька — ни испуганного, ни решительного. Ее взгляд точно разбитое зеркало. Он скользит по моему лицу, но не узнает его. Проходит сквозь меня, впитывая контуры деревьев, бледное лицо мальчика, сияние озера, и отражает что-то иное. Что-то, чего я не вижу.

Внутри меня все холодеет.

— Бабушка, — слово вырывается из ее пересохших губ шепотом, полным такой детской растерянной тоски, отчего даже мое закаленное сердце болезненно сжимается. Она тянет руку. Не ко мне. К пустоте возле меня. Ее пальцы сжимаются, будто она пытается ухватиться за чью-то руку. — Где мое платье? — ее голос становится громче. — Белое... оно же все испачкалось... Я упала?

Каждый ее вопрос точным ударом врезается в солнечное сплетение.

— Олеся, — зову ее, пытаясь достучаться тихим, но убедительным голосом. — Это я. Раднор. Ты в безопасности.

Ее взгляд на секунду цепляется за мои глаза. Я вижу, как в ее зрачках, похожих сейчас на два темных озера, что-то шевелится. Но это не узнавание. Это страх. Первобытный, дикий страх перед чужим. Она резко дергает головой назад, ударяясь затылком о корни старого дерева.

— Нет... нет, — бормочет, отползая от меня на несколько метров. Ее еще слабые и дрожащие ноги цепляются за мох. — Ты... ты из того кошмара. От тебя пахнет дымом и смертью.

И в этот момент пространство вокруг нее оживает — или, наоборот, умирает. Трава, которой она касается рукой, вспыхивает неестественно яркой, ядовито-изумрудной зеленью, вырастая за секунду. Но этот всплеск жизни мгновенно гаснет. Зелень чернеет, сморщивается и рассыпается в мелкий, горько пахнущий пепел, будто уже прожила и состарилась за одно мгновение. От ее резкого движения, от этого всплеска неконтролируемой энергии мальчик вскрикивает от боли. Тонкая кровавая полоска, словно от пореза лезвием, проступает у него на щеке. Он даже не находился рядом. Это ее сила. Та самая, что еще недавно исцеляла, теперь, искаженная внутренней бурей, режет и убивает, сама того не желая.

— Я не причиню тебе зла, — пробую я снова, но мои слова разбиваются о стену ее безумия. Она уже не слышит. Она обнимает себя за плечи, вжимается в ствол дерева и начинает монолог. Тихий, бессвязный, ужасающий. Она обращается то к бабушке, упрашивая забрать ее домой, то к тому мужчине, обвиняя его в измене сквозь слезы, то к невидимой Оливии, приказывая ей уйти, оставить ее воспоминания в покое. Она живет в десятке реальностей одновременно, и ни одна из них не желает оставлять ее в покое.

В клетке ребер во мне бьётся, как раненый зверь, дракон. Его инстинкт прост: схватить, унести, спрятать, защитить любой ценой, сжечь все, что представляет для нее угрозу. Но мой разум, холодный и отчаявшийся, понимает — любое грубое прикосновение, любая попытка силой вернуть ее в реальность может стать последней каплей. Она хрупка, как первый лед, и так же опасна. Под ней бездна. Мы замираем в этом кошмаре. Я сумел вытащить ее тело из воды, но ее разум, ее сущность, безжалостно ускользает от меня, рассыпаясь на тысячи осколков, каждый из которых режет нас обоих.

Именно тогда, в этот миг предельного отчаяния, изменяется само качество тишины.

Воздух над гладью озера, еще секунду назад лишь подрагивавший от предрассветного ветерка, начинает сгущаться. Это не туман и не магия в привычном понимании. Он становится... тяжелым, прозрачным, как хрусталь, но в его глубине мерцают и переливаются отсветы чего-то невообразимо далекого. Где рождается и умирает само время. Из этой немыслимой плотности медленно, не спеша, появляются три силуэта.

Не люди. Не духи. Сгустки чистой энергии. Формы хаотично колеблются, напоминая то фигуры в длинных одеждах, то столбы мерцающего света. У них нет лиц, но от них исходит внимание. Всеобъемлющее, безличное, лишенное тепла или холода. Это внимание давит на разум, заставляя забыть о панике, о боли, о любви. Оно напоминает, что ты лишь пылинка перед лицом вечных законов.

Мальчишка, не выдержав такого давления, падает на колени, уткнувшись лицом в мох. Его тело судорожно вздрагивает. Я сам чувствую, как подкашиваются ноги, но упрямо выпрямляюсь, делая шаг вперед, инстинктивно заслоняя собой Олесю. Она, к счастью или к несчастью, кажется, ничего не замечает, продолжая свой тихий безумный диалог с призраками прошлого.

Чужой голос приходит через глубину сознания, ясный, без эмоций, как сухой текст, высеченный на камне.

— Раднор, наследник пламени, носитель звериной сущности, — говорит центральная фигура. Нараспев, оценивающе. — Рядом с тобой сущность-аномалия. Душа из иного потока бытия, привнесенная силой насилия и отчаяния. Она не принадлежит тканям этого мира.

Я пытаюсь собрать волю в кулак, чтобы ответить, но они продолжают, не обращая внимания на мой порыв.

— Ее присутствие — это точка напряжения. Трещина в Мировом Полотне. Трещина нестатична. Она расширяется. Ее уникальный резонанс, помноженный на остаточную силу прежней хозяйки тела, угрожает целостности границ. Угроза признана существенной.

— Она не угроза! — наконец вырывается наружу мой рык. Слишком грубый и слишком живой на фоне их безжизненной речи. Дракон во мне поднимает голову, чувствуя вызов. — Она жертва! Она никому не причинила вреда!

— Цепь причин и следствий не отменяет конечного результата, — без малейшей дрожи в «голосе» отвечает фигура слева. — Её существование в этой точке пространства-времени — ошибка. Ошибка требует исправления для сохранения равновесия.

Меня бросает в холодный пот. Они говорят о ней как о сломанной кукле, которую нужно починить или выбросить.

— Предлагается два алгоритма исправления, — провозглашает фигура справа. Их речь невероятно синхронна и совершенна. — Алгоритм первый: возвращение. Сущность «Олеся» будет аккуратно извлечена из физического носителя. Носитель (тело, известное как Оливия) будет дезинтегрирован, так как без уникальной души нежизнеспособен. Извлеченная сущность будет направлена в точку ее первоначального исхода. Во избежание парадоксов и дальнейших разрывов память о промежуточном этапе (о времени пребывания здесь) будет подвергнута тотальному стиранию.

Смерть. Здесь смерть тела. И смерть памяти там. Они предлагают стеретьменя из её существования. Сделать так, будто этой встречи, этой боли, этой... любви — никогда не было. Для нее я стану лишь смутным сном, забытым к утру. А для меня ее не станет вовсе.

— Нет, — вырывается из меня. Одно слово, но в нем сконцентрирована вся ярость дракона и вся боль человека. — Это не исправление. Это убийство. Назовите второе. Что бы это ни было.

Три фигуры на миг замирают, будто сверяя данные. Потом говорит центральная.

— Алгоритм второй: стабилизация и принудительная интеграция. Сущность «Олеся» может быть закреплена в параметрах этого мира. Но для этого требуется стабилизирующий якорь. Якорь должен соответствовать критериям: обладать мощной внутренней энергией, быть эмоционально и ментально сцепленным с аномалией на глубинном уровне и иметь природу, способную кпостоянству для гашения диссонанса.

Я ничего не понимаю… совсем…

— О чем это вы… что вы от меня и от нее хотите?

Их безликий взгляд, тяжелый, как свинцовое покрывало, ложится на меня.

— Ты единственная выявленная сущность, соответствующая параметрам. Однако твоя природа... двулична. Дракон — это пламя, импульс, переменчивая стихия. Он по определению непостоянен. Его колебания будут усиливать, а не гасить диссонанс аномалии. Для создания стабильного якоря требуется единство. Постоянная, неизменная сущность.

Пауза. В ней звук моего собственного учащенного сердца, стучащего в такт тихим бормотаниям Олеси.

— Цена стабилизации — отречение от твоего второго «я». Полное и окончательное. Драконья сущность должна быть изъята, рассеяна в небытии или запечатана в глубинах твоего же существа, откуда ей не будет возврата. Ты останешься тем, кем был до первого пробуждения огня. Человеком. Твоя физическая сила сократится. Связь с родом, построенная на силе дракона, порвется. Твоя идентичность будет необратимо изменена. Ее жизнь — в обмен на твоего дракона.

Тишина, что воцаряется после этих слов, оглушительна. Внутри меня поднимается волна. Не ярости даже. Это визг, рев, вопль абсолютного отрицания. Так кричит дракон. Он не питомец и не инструмент. Он — я. Моя воля, мой гнев, моя древняя, животная гордость, моя непокорность самой смерти. Это он заставлял врагов трепетать. Это он давал мне право встать во главе своего рода. Это он был моей силой в этом жестоком мире. Отдать его — значит стать слабее. Значит вырвать половину души, ослепнуть на один глаз, отрезать руку и ногу и пытаться жить дальше. Это духовное самоубийство.

Я смотрю на Олесю. Она уже не борется с демонами. Она устало прислонилась к дереву и смотрит на свои руки, как будто впервые их видит. Перед глазами яркие картины: вот она спасла ребенка, которого все считали безнадежным, меня, с ее собственным разбитым сердцем. И нашла в себе свет, чтобы осветить мою тьму. А еще назвала меня любимым, и в этом слове не было ни капли лжи.

Потерять ее... Невозможно. Это не выбор. Это приговор без альтернативы.

Я принимаю решение. Отвечаю. И голос из моих уст звучит плоско, опустошенно. Я едва узнаю его.

— Я согласен. Заберите дракона. Сделайте ее... целой. Нормальной.

Но прежде чем безликий свет фигур успевает отреагировать, в тишину врезается другой голос. Слабый, прорезанный рыданиями, но в нем слышится сталь.

— Нет.

Мы все поворачиваемся к источнику звука. Олеся. Она больше не смотрит на свои руки. Ее взгляд, все еще мутный и нездешний, упирается в хранителей. Потом медленно, с огромным усилием переходит на меня. И в этой мути, в этом хаосе я вижу острую, ясную, как алмаз, волю.

— Я видела его… — начинает она, хотя каждое слово дается ей в муках, будто она вытаскивает их из глубокой кровавой раны. — В тех... картинках. Что оставила ведьма. Я видела дракона. Настоящего. Не в тебе... а… в небе. Гордого. Сильного. Дикого, — она замолкает, переводя дух, размазывая по грязным щекам тыльной стороной ладони слезы. — Он... часть тебя. Как... как мои воспоминания о бабушке, как песня, которую я любила... Как шрам от того дня… что навечно останется со мной, — она качает головой, и это движение полно отчаяния и неприятия. — Нельзя... отрывать. Нельзя платить такую цену.

— Олеся, он мне не нужен без тебя! — крик рвется из меня, прорывая плотину холодного отчаяния. — Он ничто! Ты понимаешь? Ты все!

— Неправда! — крепнет ее голос. Она сжимает кулаки, и вокруг нее снова вспыхивает чужая сила: взрыв жизни в траве, мгновенно сменяющийся тленом и пеплом. Но теперь это выглядит не как безумие, а как отражение ее внутренней борьбы. — Он твоя защита! Твоя мощь! Твоя... твоя суть! Ты без него... ты не будешьсобой. А я… — она замолкает, поджимая в рыдании свои губы. — Я полюбила тебявсего. И того человека, что может быть жестоким и нежным... и того зверя, что ревнует и охраняет. Я видела вас обоих. И не хочу... не хочу быть тем якорем, который потопил половину тебя в этом озере. Никогда.

Сказав это, она словно выдыхает всю свою силу. Ее тело сползает по стволу дерева на землю, ее взгляд снова заволакивается туманом, бормотание возобновляется. Но сказанное ею никуда не уходит. Повисает в воздухе тяжестью.

Хранители безмолвствуют. Их светящиеся формы мерцают с новой, непостижимой частотой, будто они прямо сейчас сверяют свои вечные алгоритмы с этим новым самоотверженным отказом. Я стою, разорванный на части. С одной стороны, бездна от потери ее. С другой — бездна от потери себя, на которую она, в своем безумии, только что наложила вето.

Дракон внутри затих. Не в ярости. Не в страхе. В немом, абсолютном изумлении. Существо, созданное из инстинкта обладания и силы, только что было защищено. Защищено хрупкой, сломанной душой, которая предпочла собственное небытие его уничтожению. Этот парадокс не укладывался ни в какие законы — ни вечные, ни драконьи. И в этой тишине, нарушаемой только ее бормотанием и мерцанием хранителей, зреет новое, неизвестное до этого чувство. Что-то тяжелое, теплое и бесконечно горькое. Осознание, что битва только началась. И противники в ней уже не ведьма и не хранители, а сама невозможность нашего существования.