Звенящая тишина после моего крика давит на уши тяжелее грохота битвы. Я замираю, слушая, как эхо моего отчаяния насмешливо отражается от далеких холмов и возвращается ко мне пустотой. Ничего. Только холодное, равнодушное сияние озера и ее тело, становящееся все более прозрачным в моих руках. Кажется, я уже различаю узоры отражающихся в воде звезд сквозь ее грудь. Внутри что-то рвется с тихим внутренним щелчком — это так гаснет последняя искра надежды.

И тогда вода отвечает.

Не всплеском, а медленным, величавым движением самой своей сути. Серебристая гладь подо мной перестает быть плоской. Она вздымается, словно грудь просыпающегося гиганта, и обволакивает нас — мягко, но с неотвратимостью падающего камня. Вода не обрушивается. Она принимает. Закручивает в теплом, пульсирующем вихре из света и пены. Последнее, что я вижу, прежде чем светящаяся глубина поглощает нас с головой, — это широко раскрытые, полные немого ужаса глаза мальчишки на берегу.

Погружение проходит беззвучно, без давления. Дышать не нужно, будто сама вода стала воздухом. И я падаю. Не вниз, а сквозь. Сквозь слои чего-то вязкого и древнего. Не воды, а самого времени, самой памяти.

Первая вспышка бьет по сознанию как удар бича. Обостряя все чувства разом.

В нос ударяет запах. Аромат пыльцы полевых цветов, нагретой солнцем травы, сладковатый запах юной, чистой кожи. Восторг. Невинность.

Я вижу ее. Не Оливию. Девушку. Существо из света и доверия. Она безмятежно сидит на лугу. Ее тонкие пальцы касаются лепестков синего василька. Ее лицо… Боги. В нем нет ни единой трещинки, ни тени обреченной усталости, которую я знаю. Это лицо, на которое больно смотреть от его чистоты. А глаза… В глазах девушки горит целая вселенная. В них нет страха, расчета, обиды. Только тихий, безудержный восторг перед чудом бытия. В них отражается небо.

Ее немедленно хочется поместить под стеклянный колпак и охранять от малейшего дуновения. В ее улыбке, обращенной к пролетающей бабочке, такая уязвимость, что у меня, дракона, привыкшего к крови и железу, ноет глубоко в груди.

Запахи начинают меняться.

Тонко. Исподволь.

Пот, прогорклое масло ламп, металлический привкус страха в воздухе.

Пахнет несвободой.

Картинка дергается. И девушка в темной каменной комнате тоже дергается, пытаясь сбросить с себя кандалы, до мяса раздирающие ее запястья и лодыжки. В глазах все еще теплится свет, но уже тусклый, с терпкой разъедающей каплей недоумения и боли. «За что?» — словно спрашивают они.

И эти слова режут острее клинка.

Это не происходит быстро. Это медленная, изощренная пытка. Сотня лет ее унижений, запертой в четырех стенах. Когда тебя учат, что твое тело, твои мысли, сама твоя душа — ничто, собственность, игрушка, сосуд для силы.

Кровь. Медь. Соль. Что-то теплое и ужасно живое. Боль. Отчаяние.

Видения ускоряются, становясь мрачнее, невыносимее. Я не просто вижу. Я чувствую. Чувствую прикосновения грубых, чужих рук, которые не ласкают, а ломают. Слышу ее сдавленные рыдания, которые со временем затихают, превращаясь в беззвучную дрожь. Вижу, как свет в ее глазах постепенно гаснет и замерзает. Слой за слоем. Каждая новая жестокость, каждое предательство — новый лед, намерзающий на поверхности хрустального озера. Боль превращается в равнодушие. Страх — в молчаливую, копившуюся годами ярость. Я вижу, как из невинного цветка в ее душе пробивается первый ядовитый шип. Это не выбор. Это реакция. Единственный способ выжить. Стать опаснее тех, кто мучает.

Дым, сера, зола. Победа. Месть.

И вот я уже в кромешном аду, сотканном из ее триумфа. Каменный склеп, освещенный факелами, бросающими пляшущие уродливые тени. Воздух — густой от смрада паленой плоти, крови и… ее экстаза. Она стоит посреди бойни. Ее когда-то белое платье теперь багровый лоскут. В одной руке длинный, тонкий, словно игла, кинжал. В другой… В другой она держит то, что когда-то было человеком. Кожу. Аккуратно снятую, словно перчатка. На ее лице нет безумия. Есть ясность. Холодная, леденящая, абсолютная ясность. Агония того, кто хрипит у ее ног, для нее музыка возмездия. И в этот миг, купаясь в багровом свете и хрипах, она поворачивает голову.

Ее глаза встречаются с моими. Сквозь годы, сквозь иллюзию, сквозь саму ткань этого кошмарного воспоминания. И она улыбается. Это не человеческая улыбка. Это оскал волчицы, наконец вцепившейся в горло тому, кто много лет гнал ее по снегу.

— Что, Раднор… удивлен? — ее голос разрезает гулкую тишину моего сознания. Он звучит прямо в голове, заглушая предсмертные хрипы. — Ты и тебе подобные, гордые только потому, что у вас есть член между ног, думали, что обыграли меня? Что сломали? Перекроили под себя? — она делает шаг вперед, ее босые ноги хлюпают по кровавой жиже. — Нет! — она протягивает слово, и в нем слышится вековая, выстраданная ненависть. — Все только начинается. Полюбил ее… мою милую, слабую, наивную оболочку? Она твое проклятье. И мое возрождение. Остался последний штрих… — она проводит окровавленным пальцем по воздуху, словно выписывая руну. — И я верну себе ВСЕ силы, украденные вами, мужчинами. Верну и приумножу. И стану той, кто сотрет ваш гордый вонючий род с лица этого мира. Оставлю лишь жалких, послушных рабов, которые будут ползать у ног своих истинных повелительниц.

Ярость, горячая и слепая, прорывает оцепенение. Я пытаюсь двинуться вперед, вырваться из роли беспомощного зрителя.

— Что ты с ней сделала? — мой немой вопрос звучит в пространстве между нами, наполненном свистом и хлюпаньем.

Ее улыбка становится шире, откровеннее, обнажая идеальные острые зубы.

— Вернула свое. И отняла у нее… самую малость. Ее силу. О, ты не представляешь, Раднор, насколько она уникальна. Такая чистая… такая чуждая всей этой грязи. Как родниковая вода в помойной яме.

— Кто она? — вырывается у меня, и голос звучит хрипло, даже в этом ментальном пространстве.

Ведьма закатывает глаза с преувеличенным, театральным презрением.

— Ты до сих пор не понял? Конечно же… Куда вам, великим мужам, которые кичатся мускулами и мечами, но слепы, как кроты. Она не отсюда. Я пожертвовала своим телом, своим проклятым именем, всей своей горькой историей… чтобы призвать потерянную душу. Ее душу. Заблудившуюся. Особенную. Способную вобрать в себя свет, жизнь, исцеление… стать идеальным, живым сосудом. Сосудом, который наполнится силой. Моей силой, которую я в него волью. И мне вернется утраченное. Мое совершенство. Моя мощь. Моя… цель.

Ледяная рука сжимает мое горло, хотя физически я точно знаю — ее нет.

— Она выживет? — хриплю, силясь снять с себя давление.

Но ведьма лишь победоносно скалится и смотрит на меня как на упрямого, глупого ребенка.

— Зачем? — ее голос становится тише, но оттого только страшнее. — Зачем мне это нужно? Она помеха. Когда моя цель — стать целой, сильной, настоящей. Ее предназначение — быть удобрением для моей силы. И она свое выполнила.

— У тебя ничего не получится, — шиплю, цепляясь за последнюю соломинку. — Я не допущу. Я разорву тебя на клочки, даже если это последнее, что я сделаю.

— Уже допустил, — парирует она со спокойной, убийственной уверенностью. Легкое, насмешливое движение ее руки, и пространство вокруг нас дрожит.

— Она не вернется к тебе. Она растворится как дым от костра. Как слезы, высохшие на ее щеках. А я… я проснусь в ее теле. Окрепшем, напитанном ее чужеродной силой. И начну сначала. С чистого листа. Но уже со знанием. И мощным мечом.

Больше терпеть это я не могу. Звериный рев, смесь ярости, боли и отчаяния, вырывается из меня. Я делаю шаг к ней, настоящий, физический шаг в этом бредовом видении, готовый вцепиться ей в глотку, раздавить, уничтожить.

— НЕТ!

Но она лишь смеется. Коротко, звонко, как треск льда. И небрежным, почти невесомым движением ладони отбрасывает назад.

Это не удар. Это растворение реальности. Мое сознание, мое «я», отрывается от этой сцены. Я лечу в темноту, которая уже не теплая и сияющая. Она черная. Холодная. Давящая.

И вода возвращается. Настоящая. Ледяная. Соленая. Безжалостная вода. Она хлещет в легкие, обжигая их изнутри ледяным огнем. Я захлебываюсь, барахтаюсь, дракон во мне бьется в панической агонии. Но мы не плывем. Мы камнем идем ко дну. Тьма смыкается. Густая и непроглядная. Последнее, что успевает промелькнуть в угасающем сознании, осознание пустоты в моих руках. Ее тело… оно исчезло, растворилось в этой ледяной пучине, унесенное течением ее собственного проклятого прошлого. Я остаюсь один. В темноте. Без воздуха. Без нее.

И эта мысль страшнее самой смерти.