Её тело, прижатое к моей груди, единственное, что сейчас важно и значимо в этом перевернувшемся мире. Ее ровное глубокое дыхание доверчиво смешивается с моим, а тепло, идущее, кажется, от ее сердца, прогоняет ночной холод, пробивающийся сквозь шкуры и плащи. Я засыпаю, уткнувшись лицом в её волосы, в этом странном состоянии между изнеможением после полета и безмятежностью, которую я не знал, кажется, никогда. Дракон внутри, обычно неугомонный и бдительный, удовлетворенно урчит и сидит спокойно, обвившись вокруг самого ее существа в моем сознании, как вокруг драгоценного клада.

Именно его вой будит меня. Не настороженный рык, а протяжный, яростный, полный животного ужаса вопль, который вырывается из самых глубин и разрывает мой сон на клочья.

Я вскакиваю так резко, что голова кружится, а рука уже тянется к мечу, которого нет у пояса. Тело напряжено, глаза, привыкшие мгновенно сканировать темноту, выхватывают знакомые очертания: тлеющие угли костра, тёмный силуэт мальчика, прикорнувшего у корней дуба, звезды над головой. Все тихо. Слишком тихо. Пока мой взгляд не падает на нее.

И мир рушится.

Она лежит там, где я оставил ее, на грубой подстилке из лапника. Но это уже не она. Это ее призрак.

Наклоняюсь к ней. Ее кожа, еще недавно такая живая, теплая, отливающая персиковым светом от пламени, теперь бледна, как лунный камень. И она… словно просвечивает. Сквозь нее угадываются очертания веток, темная ткань плаща. Не полностью, нет. Точно ее плоть превратилась в тончайший, безупречно белый шелк, натянутый на каркас из света. Контуры тела дрожат, колеблются, как мираж в пустыне. Я замираю, не веря глазам. Это какое-то колдовство? Чёрное, подлое, воровское колдовство, которое крадет ее у меня прямо на глазах?

— Что происходит? — мой собственный голос звучит чужим, хриплым от сна и леденящего страха. Это не вопрос. Это отрицание. Нет, этого не может быть. Не после всего. Не сейчас.

Падаю перед ней на колени. Мои руки, грубые и неуклюжие от ужаса, тянутся к ее лицу. Кончики пальцев касаются щеки. Ощущение странное, обманчивое. Кожа есть. Я чувствую ее гладкость, но в ней нет плотности, нет той живой упругости жизни. Она как пепел, как шепот. Кажется, еще мгновение и мои пальцы проскользнут сквозь нее, не встретив сопротивления.

Паника, острая и слепая, сжимает горло. Но за долгие годы битв и потерь тело научилось действовать, пока разум отказывается принимать реальность. Я резко оборачиваюсь к мальчишке. Тот уже на ногах. Его широко раскрытые глаза отражают и страх, и отблеск того странного света, что теперь исходит от нее.

— Держись! — рычу. Объяснять некогда.

Больше я не думаю. Озеро. Туда я вел ее изначально, чтобы избавить себя от уз истинности. А теперь это единственная надежда. Единственное место в этом проклятом мире, которое может спасти ее. Где до сих пор течет древняя, чистая сила богов.

Внутри все переворачивается. Знакомое мучительное давление в висках, хруст ломающихся и растущих костей, жар, разливающийся по жилам, будто в них влили расплавленный металл. Мир сужается, затем расширяется, обретая новые масштабы. Звуки приглушаются и обостряются одновременно. И вот я уже не человек на коленях. Я зверь, чье огромное сердце колотится в грудине с такой силой, что, кажется, вот-вот разорвет чешую. Весь мой мир теперь — это хрупкое, ускользающее существо у меня в лапах.

Я бережно, с бесконечной, почти молитвенной осторожностью, на какую только способны мои огромные, когтистые лапы, поднимаю ее. Как святыню. Как последний вздох. Прижимаю ее едва осязаемое тело к той части груди, где бьется мое сердце — огромное, гулкое, драконье. Я пытаюсь своим жаром, своей грубой, животной силой, самой сутью того, что я есть, удержать ее здесь. В этом мире. Со мной.

И лечу.

Так, как никогда не летал. Рву воздух, не жалея крыльев. Ветер бьет в лицо, свистит в ушах, но я не слышу его. Я слышу только вой. Вой дракона внутри меня. Он больше не сдерживается. Ревет раненым зверем, потерявшим половину себя. Это горечь, ярость, отчаяние, слитые в один протяжный, раздирающий душу звук, который вырывается из моей глотки и теряется в ночном небе. Он уже чувствует. Он чувствует, как та самая золотистая, теплая нить, что сплелась между нами той ночью, истончается. Она становится паутинкой, холодной и хрупкой. Вот-вот порвется. И с ее обрывом в моей душе наступит тишина. Навсегда.

Мысль о том, что я могу ее потерять, не просто страшит. Она сводит с ума. Она жжет изнутри кислотой больнее любого клинка. Мои когти впиваются в собственные ладони, протыкая чешую, и я почти не чувствую этой боли. Челюсти смыкаются с такой силой, что грозят раскрошить собственные, теперь уже огромные и острые, зубы.

Я же все для себя решил. Решил не сегодня ночью и даже не тогда, в зале, когда увидел ее с окровавленным мальчишкой на руках. Это решение зрело как болезнь или исцеление, с самого первого дня, когда ведьма в ее глазах начала давать трещины, обнажая что-то иное. Ненависть? Она умерла. Растворилась где-то между ее первым смелым взглядом, брошенным мне в лицо, и ее тихим шепотом «любимый» в кромешном аду. Я видел не ту Оливию, чье имя заставляло трепетать целые народы. Я виделее. Настоящую. Ту, что смущалась, пряча улыбку. Ту, что отчаянно пыталась танцевать под взглядами толпы. Ту, что, стиснув зубы, лечила мальчика, отдавая ему последние силы. Нежную. Добрую. Смелую до безрассудства. Страстную и отдающую себя без остатка, без оглядки, с какой-то дикой, первозданной щедростью.

Ее поступки, сама ее сущность — все подчеркивало то, что о ней говорили.

Она — возлюбленная. Моя истинная. Не по велению крови, не по принуждению древних пророчеств или договоров. А по выбору. По тому молчаливому, неотвратимому решению, которое созрело в самом сердце, что, как я думал, давно окаменело от предательств и битв. И я сделаю все. ВСЕ, что в силах дракона и человека. Все, на что способна душа. Чтобы сберечь ее.

Вот оно.

Озеро появляется внизу как сон, как мираж. В кромешной тьме глухой ночи оно кажется нереальным. Не отражает звезды, а блестит собственным, холодным, серебристым светом, словно огромная лужа жидкого лунного камня, пролившегося между холмов. От него веет силой. Не колдовской, липкой, пахнущей кровью и тленом. Это древняя, девственная, чистая мощь. Сила самой земли, воды, жизни до того, как ее испачкали войны. Она пульсирует в воздухе, и дракон внутри затихает, прислушиваясь к чистой магии.

Я приземляюсь на узкую полоску берега. Мое могучее тело сносит прибрежный тростник. Песок взлетает фонтаном. На мгновение я выпускаю парнишку из поля зрения. Теперь ему придется справляться самому. Весь мой мир, вся вселенная теперь умещается в пространстве между моими лапами и этой таинственной водой.

Уже человеком забегаю в озеро. Вода ласково обнимает мои ноги. Она… теплая, пульсирует, словно живой организм. И в этом прикосновении нет угрозы, только искреннее, безмолвное обещание. Дрожащими от нетерпения и страха руками опускаю ее тело на водную гладь. Ожидая. Молясь без слов.

Ничего не происходит.

Она просто лежит на воде, как лежала бы на той же подстилке. Ее призрачный силуэт слегка колышется на едва заметной зыби. Ни вспышек ослепительного света, ни чудесного исцеления на глазах. Только тихое, равнодушное сияние озера и ее все более прозрачное, ускользающее тело.

Связь, последняя тончайшая нить, натянута до предела. Я почти не чувствую её.

Проходит минута. Она тянется вечностью. Я замер, не дышу, боясь шелохнуться. Ещё минута. Ничего. Только образ ее становится все призрачней. Контуры любимого лица теряют четкость, расплываются.

Неужели… это конец? После битвы? После исцеления? После той ночи, что перевернула все? После того как я только нашел то, ради чего стоит дышать?

Тогда во мне ломается последняя преграда. Не драконья ярость и не воинская стойкость. Ломается Раднор-человек. Тот самый, что десятилетиями прятался за маской безжалостного работорговца, зараженного гневом и холодным расчётом. И все, что остается, — голая, беззащитная, невыносимая боль.

Я поднимаю свою голову к небу, где уже нет ни звезд, ни луны, только черный, безжалостный бархат. И начинаю кричать. Мой голос, звериный и человеческий одновременно, вырывается из самых глубин души, хриплый, разбитый, наполненный такой болью и отчаянием, что, кажется, сама ночь содрогается.

— ВЕРНИТЕ ЕЕ! — рев катится по воде, отражаясь от дальних холмов. — Слышите?! Древние духи этого места! Боги, что спали здесь до рождения людей! Силы, что старше драконов! СПАСИТЕ ЕЕ, — не приказываю. Не требую. Я умоляю. Впервые в своей долгой жестокой жизни я падаю ниц, в самом сердце отчаянно взывая.

— Верните ее мне! — голос превращается в надрывный вопль. — Я не могу… Не могу без нее! — слова вылетают кровавыми пузырями, я чувствую, как рвутся связки в моей глотке, но не могу остановиться. Это последнее, что я могу сделать. — ЗАБЕРИТЕ МОЮ! Заберите мою жизнь! Мою силу! Моего дракона! Всё, что у меня есть! Все годы, всю ярость, всю власть! Только оставьте ее живой! Оставьте ее… мне. Пожалуйста…

Последнее слово произношу подавленным, разбитым шепотом, до краев переполненным беспомощной мольбой. Опускаю голову, почти касаясь воды. Мое тело бессильно дрожит. Я не отвожу взгляда от ее светящегося призрака, готовый в ту же секунду, в то же мгновение отдать все, что составляет мое существо. Лишь бы этот последний, угасающий свет в моих руках не растворился в холодном сиянии озера навсегда.