Мы все дальше отдаляемся от священного озера, в глубь золотых песков, в сердце самой пустыни.

До каменного города еще несколько дней пути. Прекрасного города, который много сотен лет назад возвели под палящим солнцем первые предки рода Ладоров.

Мне доводилось в нем бывать. Пить обжигающий напиток и любоваться чарующими движениями прелестных танцовщиц, привезенных с невольничьих рынков для услады глаз и плоти главы рода — Данисса. Некоторых я лично привозил, подбирая под его особенные вкусы. И всегда оставался почетным и желанным гостем, которому доставались все роскошества этого прекрасного места.

Но не в этот раз.

В пути я нередко ловлю на себе взгляды, полные презрения. Меня осуждают и боятся. А еще, что раздражает больше всего, жалеют. Меня… человека, которому чуждо это чувство. Не с моим родом деятельности, где жалость последнее, что я должен испытывать.

Оливию же немногочисленная стража и погонщики избегают или стараются не замечать. Но я вижу, как они на нее смотрят, когда думают, что она их не видит — зло, с надрывом. И если бы не мое присутствие, не наша связь, ее бы ждала незавидная участь.

И я, и Оливия это прекрасно понимаем.

Зло всегда привлекает тех, в ком оно паразитирует. Ждет своего часа, чтобы вонзить свои зубы в ослабевшего противника, насладиться его плотью, прикрываясь местью или возмездием.

Нет никакого правосудия. Есть только жажда. Жажда насытить свое эго, утолить похоть, через боль, унижения и насилие.

И я не тот, кто вправе осуждать их за это.

Я и сам родился и вырос в этом мире и живу по его суровым законам.

Но вот только Оливия…

Мы практически не разговариваем с ней. Едем молча, редко перекидываясь короткими фразами.

Да и говорить в пустыне тяжело. Песок лезет в рот, хрустя крошечными песчинками на зубах.

Солнце нещадно жарит. Усталость приходит мгновенно. Бесконечно хочется пить и спать.

Но я чувствую ее эмоции, читаю взгляд, в котором нет ни капли злорадства или ненависти.

И это сбивает с толку.

Ну не вяжется у меня образ жестокой ведьмы с той, что жмется ко мне по ночам, обвивая тонкими руками мой стан, или благодарно, с теплотой и участием улыбается, когда я заботливо укутываю ее с ног до головы длинным палантином, чтобы солнце не обжигало ее нежную кожу.

Арх хоть и снял с нас сковывающие путы, но приставил двух воинов, неустанно следящих за каждым шагом.

Идти приходится пешком.

Воркутов на всех не хватает. Оливия быстро устает, и приходится буквально тащить ее на себе, по колено уходя в зыбкий горячий песок.

На пятый день пути, выбившиеся из сил, мы наконец достигаем цели.

Каменный город, неприступные стены которого мы замечаем еще несколько верст назад, подначивая каждого в караване ускориться, встречает нас городским шумом.

Из низких, обмазанных глиной домов выходят местные жители, бросая свои дела и работу.

Вьючные животные, уставшие от длительного перехода, ревут, приветствуя свой дом.

И пока остальные во главе с Архом дружно спешиваются, распрягая и направляя своих воркутов в хозяйственные постройки, где их ждет еда и вода, Оливия вдруг резко разворачивается и начинает озираться по сторонам, словно ища кого-то.

— Ты тоже их слышишь? — шепчут ее губы.

Прослеживаю за ее взглядом. Что она имеет в виду? Случайных зевак много, все хотят поглазеть на караван, который кормит город.

— Что ты слышишь? — спрашиваю, настороженно разглядывая любопытные лица.

— Она говорит страшные вещи… — кусает губы Оливия.

В ее глазах стоят слезы.

Еще ни разу за все время, проведенное с ней, я не видел ее такой встревоженной, испуганной.

Даже когда казалось, что мир летит в бездну, она высоко держала голову, а здесь…

Тяну ее к себе.

Ее темные волнистые волосы липнут к потному лбу, лезут в глаза. Я бережно убираю непослушные пряди за маленькое ушко, не испытывая к ведьме прежнего презрения. В моей груди полыхает совсем другое чувство, и я пока не могу найти ему определение.

— Я ничего не слышу, — осторожно отвечаю.

Она неуверенно кивает и нервно обхватывает своими пальцами мои кисти рук, которые я до сих пор держу возле ее лица.

— Мне страшно здесь находиться. У меня плохое предчувствие. Я никогда такого не чувствовала. Раднор… — чуть ли не хнычет, заискивающе заглядывая мне в глаза.

Она точно не лукавит и не набивает себе цену. Ей действительно страшно.

— Раднор, — раздается басистый голос.

К нам выходит Данисс собственной персоной. В богатых одеждах, драгоценностях, украшающих его пальцы и уши.

Недобро щурюсь.

Сам пришел.

Не поленился.

Но он явно не ко мне так торопился, отчего для защиты своей персоны взял с собой всего лишь небольшую горстку воинов.

Оливия, вот причина его спешки. На нее он сейчас смотрит, как удав на маленького кролика.

— Значит мне не соврали, — качает головой Данисс и делает шаг к Оливии, рассматривая ее с головы до ног.

Преграждаю путь.

— И тебе здравствуй, Данисс. Зря ты нас сюда притащил.

— Ну это как посмотреть…

Оливия за мной вся сжимается. Я чувствую ее страх и все еще не могу понять, в чем дело. Пока не замечаю за спиной главы рода Ладоров фигуру, спрятанную в тонком шелке…

Женщина.

— К тебе, Раднор, у меня претензий нет. Ты, как и прежде, гость в моем доме, но вот она…

— Все поменялось, и она теперь под моей защитой.

Краем глазам отмечаю, что воины Данисса напряжены. Ему стоит щелкнуть пальцами, и на нас накинутся и свяжут.

Изнуряющая дорога выпила все соки, и я еле стою на ногах, поэтому драться не планирую, а вот напомнить про долг.

— Тем более ты мне задолжал, и я вправе просить возврата долга.

Данисс недовольно морщится.

— Ошибаешься. Я тебе ничего не должен.

Беру Оливию за руку, переплетаясь с ней пальцами. Она дрожит и спотыкается, словно земля под ее ногами дрожит, а вместе с ней и она.

Женщина в шелках начинает движение, равняясь с высокой, поджарой фигурой Данисса.

Шелк завороженно ластится к ногам незнакомки.

Мир сужается до тонкой гибкой фигуры.

Вселенная замирает.

Я не могу оторвать от нее взгляда.

Данисс понимающе хмыкает и одним резким движением срывает с головы женщины накидку, открывая нашему взору темные кучерявые волосы, ниспадающие по спине, и лицо, которое слишком… слишком напоминает лицо Оливии, словно это ее двойник сейчас стоит, кривя пухлые губы в легкой усмешке.