Я делаю стремительный рывок в сторону Оливии, не соображая, как поступить дальше.

Ни разу в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным. Даже в то самое, казалось, безвыходное время, когда только узнал, что боги соединили наши жизни, заставили без моего на то желания связать души в тугой узел, я надеялся освободиться от ненавистного бремени.

А теперь...

Убить ее? Наплевать на нашу истинность? На новорожденного дракона. Но отомстить?

Сжимаю кулаки, разгоняя ярость по крови. Одно движение, и ее... наши жизни застынут в вечности, унося души в пекло.

Решительно оглядываю ведьму, спокойно сидящую подле Лимиры, и сгораю от презрения к себе в первую очередь. Что позволил ей проникнуть в мою душу, поверить, что даже такая, как она, достойна прощения. Ее кроткий, но не сломленный взор. Ее поступок на речке, когда она спасала Гладия.

Знаю же, сам сталкивался не раз, когда отпетый разбойник вставал на путь исправления и срывался при стычке, отбирая еще больше жизней, чем до этого. Нельзя исправить свою суть. Заменить свое гнилое нутро, прикрываясь красивым, словно выточенным лицом и улыбкой, мягкой, мимолетной...

Какой я глупец.

Отчаяние заглатывает меня... заполняет всю мою сущность. Даже дракону не по себе от той боли, что пожирает мою душу.

Только я виновен в случившемся. Только мне целую вечность отвечать перед своим родом за гибель Лимиры.

От силы, с которой я решительно замахиваюсь мечом, намереваясь опустить его на шею ведьмы, под моими ногами заскрипел деревянный пол.

Этот тонкий, пронзительный звук, как чей-то плач, заставляет меня застыть и так и остаться стоять с занесенным лезвием над головой, когда Оливия вдруг вздрагивает и оборачивается ко мне.

Воздух грозным рыком выходит из моих легких, когда встречаюсь с ней взглядом, забирая с собой всю мою злость.

В черных, огромных, наполненных настоящими, такое невозможно подделать, слезами глазах я читаю не злорадство, не ненависть... А боль... густую, тягучую, проникающую в мое сознание. А еще растерянность и мольбу, приправленную попыткой что-то объяснить мне.

— Она... она.

Теряюсь... От ее взгляда. Ловя себя на мысли, а что если вдруг она и правда не виновата? Вдруг Лимира сама пришла к ведьме в тот самый момент, когда на поселение напали? И кто-то из наемников еще раньше попал внутрь?

Меч в руках нерешительно подрагивает. Я все еще колеблюсь сделать один единственный взмах, чтобы окончательно оборвать связь с истинной.

Пристально, точно завороженный, смотрю, как ведьма кусает свои пухлые губы, которые при тусклом освещении кажутся темными, словно измазаны алой кровью. Как сквозь прозрачный туман она ищет на моем застывшем от сомнений лице участие.

Стряхиваю с себя наваждение, с силой стискивая горячую от моей кожи рукоятку меча.

Но убивать ее прямо сейчас передумываю.

Все мои навязчивые мысли и терзания — это не что иное, как злые игры ее силы.

Я будто добровольно попал в искусно расставленные сети, собственноручно затягивая на себе чужие путы.

С меня хватит.

— Отойди от нее, — говорю предельно спокойно, тогда как в голове во всю свою возможную силу бушует ярость и злость. И в первую очередь на себя. За мою слабость. К этой мрази, что не заслуживает прощения.

— Я не могу, — трясет головой.

Лгунья. Как же ей ловко удается управлять своими эмоциями, заставляя меня чувствовать то, что она хочет.

И да, пусть боги меня покарают, но меня подкупают ее крупные, словно капли росы, слезы, дорожками стекающие по точеным скулам. Я борюсь с ее внушением, говоря еще тверже, стараясь сосредоточиться на лежащей неподалеку Лимире. Кинжал... все дело именно в нем. Если бы я своими глазами не видел на нем кровь... и рану, характерную только для такого оружия, моя бы теория с наемником и непричастностью самой ведьмы могла иметь под собой почву. Но кинжал... он перечеркивает любую, даже мизерную возможность, что кто-то другой, а не она, мог смертельно ранить ни в чем не повинную девушку.

— Я сказал отойди, — судорожно соображаю, как помочь своей бывшей сговоренной. Если, конечно, она еще дышит.

Вариантов мало.

Либо позвать шамана, либо дать ей уйти за грань.

— Я не могу отнять ладонь от раны. Она истечет кровью, — почти шепотом сообщает мне Оливия, поворачивая голову в сторону бледной, как простыня, Лимиры. Темная копна волос наконец закрывает заплаканное лицо ведьмы. Мне становится легче дышать.

И я могу задать вопрос, что терзает мое сердце.

— Зачем? Зачем ты это сделала?

Пальцы девушки, полностью покрытые кровью, вздрагивают.

— Она... она сама.

— Ты врешь, — хватаю ее за локоть, решая для себя, что времени, чтобы позвать на помощь, нет. Значит сначала я помогу Лимире безболезненно уйти, а потом убью ведьму, обрекая себя на долгую и мучительную смерть. Я заслужил эту участь.

Оливия напрягается всем телом. Пытается вырваться из стального захвата моей руки. Но силы неравны.

— Ты видишь? Ты это видишь? — срывается на крик Оливия, указывая пальцем на стену. — Я схожу с ума? — почти плачет, не прекращая попытки вырваться. — Да пусти ты, — дергает плечом. — Она почти ушла. Ее душа.

Кожа под моей ладонью, где она соприкасается с кожей ведьмы, вдруг нагревается, словно я держу раскаленную сталь. От неожиданности и боли отдергиваю руку, давая Оливии возможность отскочить от меня. Не успеваю спохватиться или хоть как-то среагировать, как она вновь бросается к Лимире и почти ложится на нее телом, будто пытается что-то удержать.

— Что ты делаешь? — с огромным усилием возвращаю себе самообладание.

— Не знаю, — сквозь стиснутые зубы стонет девушка, как вдруг с ней начинает происходить что-то невообразимое, вынуждая и меня кинуться на колени, становясь рядом с ней.

Дракон во мне щетинится. Его блестящая черная чешуя встает острыми пиками, превращая его в нечто опасное и колючее. Огромная голова разевает страшную пасть.

А в это время ведьма... и я точно вижу это наяву, начинает вливать в тело почти мертвой девушки свою силу.

Никогда не видел ничего подобного. Такого белоснежного, чистого, как снег в горах Далос, потока. А я в своей жизни повидал многое.

Щурюсь, почти ослепнув, от искрящегося, яркого света.

Рев дракона оглушает, лишая меня еще и слуха.

Оглушенный, я продолжаю стоять, чувствуя силу, что льется и льется из тела ведьмы. Воздух в доме электризуется, молниями бегая вверх и вниз по моей спине.

Пока на меня, точно ледяной водой, не обрушивается тишина. Давящая. Тесная. Грудную клетку сдавливает от нехватки кислорода.

Делаю глубокий вдох, озираясь по сторонам.

Ведьма лежит на моей груди.

Лимира все так же на полу, но теперь на ее лице играют краски. Грудь размеренно поднимается. Она спит.

Пытаюсь подняться, придерживая женское обессиленное тело.

Оливия вздрагивает и отстраняется, пытаясь медленно, точно движения приносят ей невыносимую боль, сделать шаг в сторону. Ее ноги дрожат. Шаги путаются. Как во хмелю, ведьма, шатаясь в разные стороны, упорно движется к выходу.

Следую за ней, не желая отпускать ее в таком состоянии.

— Раднор, — слышу за спиной тихий голос Лимиры. Очнулась. Оборачиваюсь, застыв на пороге. В глазах девушки столько мольбы. — Ты спас меня, — тянет ко мне тонкую руку.

Жива. Это главное.

Молча киваю и выхожу на улицу, ища глазами петляющую фигуру.

Из соседних домов настороженно выходят люди.

— Что происходит?

— На нас напали?

— Это она виновата... Голоса гудят как рой диких ос. Я делаю раздраженный взмах рукой, приказывая прекратить разговоры.

Не сейчас.

Для начала нужно понять, что с Оливией.

Ускоряюсь, сокращая между нами дистанцию. И уже почти равняюсь, как она заваливается вбок.

Успеваю подхватить.

Кожа Оливии ледяная... словно я трогаю глыбу отколовшегося ледника.

И снова это непонятное видение. Я точно вижу ее тело, или скорее оболочку. Прозрачную. Тонкую. Почти незримую, еле-еле бликующую в свете новорожденного дня.

— Подожди, — тормозит меня Редел.

— Там в доме Лимира. Ей нужно обильное питье и тепло.

— А ты как? — кивает на бессознательное тело девушки в моих руках.

— Я пойду к шаману.

Лицо друга искажается от недоумения. Понимаю тебя, друг, вдруг грустно думаю. Но по-другому не могу.

Всматриваюсь в лицо ведьмы, подмечая длинные изогнутые ресницы и губы, почти белые, в тон ее красивого, но бледного лица.

— Ты собираешься ее спасти?

— У меня нет выбора, — отвечаю твердо, пока на душе скребутся, вырываясь на поверхность, другие страсти.

Я... больше не хочу ее смерти. Не после того, как я узрел самое настоящее чудо.

Мне как никогда нужны ответы на мои вопросы. Иначе я сойду с ума. И главный из них — почему... почему она не дала умереть Лимире.