— Офелия?

Консуэло распахнула ворота Мон-Фортина и пересекла сад, прижавшись спиной к моей груди, а мой нож — к её шее. Как только я вхожу с ней в прихожую, я вижу вас — тебя и твою мать.

Вы стоите, бледные и потрясённые.

Роза-Анна словно парит в своём батистовом платье, ставшем ещё более прозрачным, чем шесть лет назад. Мне почти кажется, что сквозь её стеклянное тело проступают расписные стены или лакированная деревянная отделка.

Ты встал рядом с ней, Антуан, чтобы защитить её всем своим ростом, всей своей худобой; ты заботишься о ней, как заботятся о хрустальной скульптуре. Если твоя мама пошатнется, она разобьется.

— Офелия, я тебя умоляю, не делай глупостей!

Ты остаёшься удивительно спокойным, Антуан. Ты импровизируешь в роли переговорщика, как в фильмах о захвате заложников. Лицо из мрамора, голос бархатный, но мозг кипит. Ты пристально смотришь на нож, который я по-прежнему держу у горла Консуэло.

— Не делай ничего, о чём будешь жалеть всю жизнь.

Консуэло тут же напрягается. Её гортань прижимается к лезвию так сильно, что мне приходится ослабить хватку, чтобы не перерезать ей сонную артерию. Она тут же кричит:

— Хватит паниковать из-за неё. Эта психичка убьёт нас всех!

Я ещё сильнее сжимаю руку твоей сестры, она кривится от боли.

— Я хочу увидеть вашего отца. Позовите его!

Консуэло ещё хватает сил выпалить:

— Тебе не кажется, что ты и так его достаточно достала?

— Его здесь нет, Офелия, — тихо отвечаешь ты. — Ему поступил срочный звонок, меньше тридцати минут назад.

— Где он?

Консуэло корчится от боли.

— Мы не знаем, бедная дура! А теперь убирайся!

Я не ослабляю хватку. Зажим за руку. Чем больше Консуэло шевелится, тем сильнее ей больно.

— Она права, Фолетт, — говоришь ты тем же умиротворённым голосом, голосом психолога, пытающегося вразумить сбежавшую сумасшедшую. Уходи! Уходи, пока ещё есть время.

Время на что?

У меня есть всё время, Антуан. Время, чтобы начать объяснения с самого начала. Состояние Видама, присвоенные деньги, мое конфискованное наследство. Ты наконец поймёшь, почему так сильно ненавидел своего отца. Я стараюсь быть такой же спокойной, как и ты, не запнуться.

— Наоборот, я думаю, что нас ждёт долгий разговор, пока Ричард не вернётся.

— Я вызвал полицию, Фолетт.

Ты блефуешь!

Ты блефуешь, Антуан. Я пытаюсь убедиться в этом, глядя тебе в глаза.

— Я позвонил им, как только увидел на экране камеры, как ты достала этот нож. У меня не было выбора. А у тебя есть. Уходи, пока они не приехали.

Ты не блефуешь.

Я знаю, что должна уйти. Не испортить всё.

Ришар Видам не будет подавать жалобу, он погряз в этом деле. Но если меня поймают с поличным, с ножом в руке, он снова станет жертвой.

Консуэло чувствует, что я сдаюсь. Антуан даже намекает на улыбку. Роза-Анна по-прежнему неподвижна, но впервые я вижу, как дрожат её губы.

— Пожалуйста, мадемуазель Кроше.

Уходите. Оставьте нас в покое. Что бы вы ни узнали о моём муже, вы никогда ничего не сможете доказать. Поверьте мне, мой муж — осторожный человек. Вы только наткнётесь на стену. Я не прошу вас простить его, что бы вы ему ни вменяли. Только признать, что он победил.

Сдаться, Роза-Анна? Так же, как сдалась ты? Как вы все сдались? Как вы все закрывали глаза на протяжении многих лет?

Тем не менее я отвожу нож, отпускаю руку Консуэло, отступаю к двери, не поворачиваясь к вам спиной. Я бессмысленно ищу где-то след Болдука, но не вижу его. Мою кошку тоже — Видам украл её у меня. Ты внимательно следишь за каждым моим движением, Антуан, своим жалким, опечаленным взглядом.

— Против него ничего поделать нельзя, Офелия.

Ещё один шаг — я поворачиваю ручку, открываю дверь, как вдруг в кармане зазвонил мой телефон.

Папа.

Инстинктивно, даже не задумываясь, я снимаю трубку.

— Папа?

Это не голос Джо, это голос Ришара Видама. Это не звонок, а сообщение, оставленное на моей голосовой почте. Инстинктивно, даже не задумываясь, я нажимаю кнопку громкой связи.

Меня зовут Ришар Видам,

Сегодня 18 ноября 1999 года, и это моё признание. Я заявляю, что делаю его устно, по собственной воле, и говорю без принуждения. Я хочу лишь облегчить свою совесть.

Кому ещё я мог бы признаться в своих преступлениях, как не Офелии Кроше? Единственной, которая в свои семь лет разоблачила меня.

Всё началось, когда мне было тридцать лет. Я стал уполномоченным по опеке, ответственным за около тридцати семей, находящихся под судебной опекой. Метте Олсен настояла на встрече со мной, хотя я уже год как курировал осуществлял усиленную опеку над её дочерью Майей и её мужем Жоселином Кроше. Классический случай: безработный алкоголик-муж, домохозяйка-мать, огромные долги. Метте поделилась со мной своим отчаянием и желанием помочь дочери. Она практически порвала с ней всякие отношения. С зятем у неё складывались ещё более сложные отношения… но она не могла позволить дочери и внучке умереть с голоду.

Я сразу же нашел с Метте общий язык. У меня всегда был дар успокаивать людей. Она доверяла мне, настолько, что подарила моим детям, Антуану и Консуэло, ту же книгу, которую она подарила своей внучке. Этот сборник сказок Андерсена, по её мнению, содержал больше жизненных уроков, чем Библия, Тора и Коран вместе взятые. Я заверила Метте, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы её деньги,

15 000 франков в месяц, были потрачены как можно разумнее. Так продолжалось почти шесть лет. Шесть лет, в течение которых я выступал посредником между Метте и её дочерью, придумывала для Метте долги, которые нужно было погасить, астрономические расходы на алкоголь или наркотики, и объяснял ей, что без тех денег, которые она раздавала, Джо уже давно убил бы Майю. Своими 15 000 франков в месяц она покупала покой — это была цена жизни её дочери.

Я знала, что мои уловки не могли длиться вечно. В конце концов я сам взял дело в свои руки, как только Метте стала задавать всё больше вопросов. Разве давать столько денег безвозвратно не означало потакать зависимости своего зятя и праздности своей дочери? Я предложил постепенно сократить суммы. Таким образом, Метте так и не заподозрила ничего.

Больше всего я опасался её нового спутника, Бернарда, хотя он и держался в стороне от этой истории… но я не подозревал Маю! Я думал, что она под моим контролем, а она постепенно, незаметно ускользала от меня. Она скрывала от меня некоторые расходы, и, главное, связалась с банком, не сказав мне об этом. Наверное, это был инстинкт самосохранения или желание защитить дочь.

Вечером 29 апреля, оказавшись в безвыходном положении, после того как она умоляла меня дать ей денег, она погрузилась в документы, которые сотрудник банка в конце концов прислал ей, минуя мою опеку… и поняла, что что-то не так!

Я тоже сразу понял, что эта ночь будет не такой, как обычно, что назревает трагедия. Выходя из дома «Сорано, - я позаботился о том, чтобы предупредить полицию на случай, если Джо вернется пьяным. Он мог проявлять насилие по отношению к своей жене, но я знал, что, увы, он никогда не окажет мне ту услугу, что убьет её.

Мая снова начала рыться в счетах, как только я вышел, а Офелия уснула. К счастью, она не сразу заподозрила меня, а лишь заметила странные цифры, неожиданные суммы, неизвестные строки в отчетах. Но беда уже была наделана. Она звонила мне несколько раз. Она требовала объяснений! И эти объяснения обвинили бы меня, как только эксперт приступил бы к рассмотрению дела.

Если бы мое мошенничество раскрылось, я бы потерял не только свою работу, я бы потерял всё: свою репутацию, свои амбиции. В то время я был очень занят созданием ASTUR, моей ассоциации по правовой защите. Как только она получит одобрение всех социальных служб, у меня больше не будет начальства, и я смогу напрямую управлять счетами сотен получателей помощи — это означало гораздо меньший риск и гораздо больший доход.

В тот вечер я проводил время со своей любовницей, Флоранс Губер, но оставался начеку и имел код, позволяющий прослушивать мои телефонные сообщения удалённо. С самого первого звонка Майи я понял, что она знает, что собирается заговорить, что на этот раз я уже не смогу ею манипулировать. У меня не оставалось выбора,

я должен был заставить её замолчать! Майя перезвонила мне чуть позже: Жо вернулся домой пьяным, слишком пьяным, чтобы что-либо понять в этой невероятной истории с деньгами, появившимися и исчезнувшими с их счёта; он хотел наличку, немедленно, и угрожал ей.

Я воспользовался случаем, позвонил в полицию — у меня не было другого выхода, иначе меня обвинили бы в неоказании помощи лицу, находящемуся в опасности. Я не должен был отступать от своего безупречного поведения компетентного и оперативного социального работника; я знал, что полицейские не приедут, как и в предыдущие разы. Затем я сразу же вернулся в дом «Сорано. - Полиция с самого начала знала, что я позвонил им из дома своей любовницы, в Оривале, менее чем в десяти минутах езды, а не из моего дома в Буа-Гийоме, на другом конце города. Я сразу же признался в этом комиссару Оргемону, попросив его уважать мою частную жизнь, не раздувать из этого скандал и не упоминать эту деталь в деле. Если бы моя жена узнала, где я был… Он согласился, не только потому, что у меня уже были влиятельные друзья-политики, но главным образом потому, что не было никаких оснований меня подозревать. Я был всего лишь социальным работником, который предупредил их о том, что происходит трагедия. Не собирались же они разрушить мою жизнь, черным по белому раскрыв, что в тот вечер я изменял своей жене.

Когда я подъехал к дому «Сорано» по объездной дороге Сен-Этьена в 2 часа 15 минут ночи, я не поверил своим глазам: Мая перешагнула через пешеходный мост и прыгнула на четырёхполосную трассу. Кроме меня там никого не было. Я не стал долго думать, нажал на газ и сбил её. Как кеглю. Всё было так просто. Ни одного свидетеля! Тело Майи, сбитое моим «Вольво, - взлетело в воздух, а затем упало на землю.

Я припарковался чуть поодаль, под покровом ночи, и убедился, что столкновение не оставило слишком заметных повреждений. Мой усилитель бампера смягчил удар. Я спрятал его в багажнике, а затем подождал несколько минут, пока первый свидетель не поднимет тревогу. Как только я услышал сирену скорой помощи, я спокойно вернулся на место преступления. Все полицейские, все жители района Сорано, спустившиеся на пешеходный мост, могли бы подтвердить время моего прибытия.

Никто никогда не подозревал меня. Ни у кого никогда не возникало ни малейших сомнений. В то время насилие в семье уносило более двухсот жизней в год, чаще всего в семьях, находящихся под наблюдением социальных служб, и следователям никогда бы не пришло в голову, что за смертью может стоять присяжный чиновник. Джо был идеальным виновником!

Сожалею ли я об этом сегодня? Честно признаюсь, что нет. Сожалеть — это означало бы сожалеть о будущем, которое я построил для своих детей, о недвижимости, которую я им подарил; это означало бы сожалеть о своей карьере, об обязанностях, которые я брал на себя, о делах, которые я продвигал каждый день, об убеждениях, которые я всегда отстаивал. Я пожертвовал жизнью, семьёй — семьёй Майи, — но скольким же другим людям с той ночи 29 апреля 1983 года я помог, скольких спас благодаря своей должности и своим поступкам?

Амбициозные люди никогда не ошибаются. Только посредственности испытывают угрызения совести.

* * *

Сирены заглушают голос Ришара Видама. Три полицейские машины врываются через открытые ворота в сад Мон-Фортина, поднимая облако гравия, разрывая свежескошенный газон и разбивая декоративные фонари. Из широко распахнутых дверей выскакивают шесть полицейских с пистолетами в руках.

Инстинктивно я выпускаю нож из руки; он сначала колеблется, не решаясь вонзиться в паркет, а затем начинает кружиться, словно потерявшая ориентацию стрелка.

— Ни одного лишнего движения!

Я поднимаю руки, как в кино. Я поднимаю свой мобильный телефон как можно выше и смотрю на вас: на Розу-Анну, Консуэло и на тебя.

Я победила!

Святое семейство разбито навсегда.

Маски упали. Морщины могут углубиться. Сердца могут высохнуть. Роза-Анна сможет исчезнуть навсегда. Консуэло сможет проглотить свою гордость. Ты, наконец, сможешь возненавидеть своего отца, Антуана, за то чудовище, которым он является.

Золотая монета наконец-то упала на другую сторону. Вы всё потеряете, мой поиск закончился.

Жо невиновен. Он не убивал мою мать!

Теперь я могу жить без этого бремени, избавившись от груза, который меня давил.

Свободна.

Свободна жить.

После всех этих лет.

Рассказ Джо

То, чего ты никогда не узнаешь, Фолетт

Заблудившийся голубь пролетел мимо меня, я отмахнулся от него левой рукой, не переставая держать на прицеле свой «Глок, - птица тут же взлетела, укрывшись на вершине силоса. Я просчитал секунды в уме. Фолетт, должно быть, получила на свою электронную почту признания Видама, она, должно быть, сохранила их, а потом прослушала.

Теперь она знает. Все знают.

Тем не менее, стоящий прямо передо мной Ришар Видам ничуть не утратил своей надменности. Он просто выглядит раздражённым тем, что потратил чуть больше времени на такую рутинную работу.

— Вы довольны, Джо? Вы разыграли свой маленький спектакль? Вы отправили своё сообщение своей любимой дочке? А что дальше? Я вам говорил: признания, сделанные под угрозой оружия, ничего не стоят. — Я буду все отрицать, когда ко мне придет полиция. Копы поймут, что эту сказку мне подсказал ты, а я просто повторил её, чтобы спасти свою шкуру!

Видам бросает на меня вызывающий взгляд. Он действительно надеется, что так легко отделается? Он думает, что может просто отвернуться от меня, отрецитировав свой текст? Я поднимаю правую руку, и мой пистолет по-прежнему направлен на него.

— Сказка, Ришар? Думаю, если копы, специализирующиеся на финансовых махинациях, действительно засунут нос в счета вашей ассоциации, им не составит труда раскрыть ваши махинации, начиная с наследства Офелии, о котором она никогда не слышала. Вам придётся объяснить, почему она так и не получила миллионы, завещанные ей бабушкой… И я полагаю, что она не единственная из бенефициаров ASTUR, кто оказался в такой ситуации.

Видам вздыхает. Он изображает льва, раздражённого мошкой. Он с раздражением наблюдает, как на сто метров выше, на серой крыше силоса, разыгрывается отчаянный балет пойманных в ловушку голубей.

— Мы можем поговорить откровенно, Джо? Вы выключили диктофон? Ах да, в конце концов, можете продолжать записывать, если хотите. Мы согласны: я не всегда соблюдал правила нашей святошной администрации, меня даже можно назвать мошенником, аферистом, или даже отбросом за то, что украл то, что мне не принадлежало, — используйте те слова, какие хотите. Но я не убийца! И вы это знаете!

Я не реагирую. Мой взгляд то и дело переходит от Видама к экрану моего «Нокии. - Я жду. Жду последнего сообщения, прежде чем написать слово «конец.

На этот раз Видам начинает нервничать. Ему не терпится? Он спешит домой? Чтобы в последний раз полюбоваться самой красивой панорамой Руана с вершины своей крепости? Чтобы обнять Розу-Анну или одну из своих любовниц? Он делает нерешительный жест рукой, но ствол «Глока» удерживает его от любого движения. Постепенно он позволяет безмолвному гневу взять верх.

— Объясните мне, Джо, я не понимаю. Почему вы заставили меня солгать вашей дочери? Почему вы хотите свалить вину на меня? Разрушить меня, развалить всё, что я построил, — вам этого мало?

Я даже не удосуживаюсь ему ответить.

Звонок.

Сообщение, которого я ждал, только что пришло.

— Чёрт возьми, Джо, кто же поверит, что я мог сбить Маю своей машиной, раздавить её, как какого-то кролика, и сбежать?

Я прочитал твоё сообщение, Офелия.

Теперь ты успокоилась, зная, что твоя ненависть не была напрасной.

Я на мгновение поднимаю глаза и шепчу:

— Офелия поверит.

Потом я снова и снова перечитываю твое сообщение, которое отображается на моем «Нокиа.

Эти три слова, которых я ждала все эти годы.

Я люблю тебя, папа.

Рассказ Нины

То, чего ты никогда не узнаешь, Фолетт

— ХВАТИТ, НИНА!

Ты закричал, Карим! Твой крик затерялся в пустыне нашего района, отскочил от окон заброшенных квартир в доме «Сорано, - эхом разнесся под пешеходным мостом, устремился вдоль четырёх полос кольцевой дороги, чтобы пронзить десятки автомобилей, изолированных в своих пузырях.

Я была единственной, кто его услышал. Я оттолкнула руку, которую ты хотел мне протянуть. Я просто снова положила руки на перила пешеходного моста, чтобы доказать тебе, что у меня нет ни малейшего желания прыгнуть, что я могу так удерживать равновесие вечность, сидя ягодицами на краю пустоты, что я хочу только одного.

Правду!

— Перестань, Нина, — повторяешь ты в третий раз, — я тебе всё расскажу.

Я пристально смотрю на тебя. Я всегда знала, лжёшь ты мне или нет.

— У меня… У меня была встреча с Джо в тот вечер!

Мои кулаки сжимаются вокруг перил. Железный прут твёрдый, холодный, я чувствую, как кусочки краски и ржавчины отслаиваются между моими пальцами. Ты продолжаешь, глядя мне прямо в глаза. Я знаю, что на этот раз ты мне не лжёшь.

— Если подумать, это было очевидно, Нина. Я был дилером в этом районе, Джо — моим крупнейшим клиентом. Мы встречались через вечер на пешеходном мосту, всегда ночью. Чтобы договориться о встрече, ему достаточно было позвонить мне. Время соответствовало количеству гудков, которые он давал прозвучать, прежде чем вешать трубку. Мы никогда не разговаривали по телефону — слишком рискованно. 29 апреля он позвонил мне поздно вечером и дал прозвучать двум гудкам.

Поторопись, Карим. Я чувствую, как судороги сковывают мышцы моих рук, чувствую, как влага проникает между пальцами, чувствую, как мои ладони постепенно соскальзывают.

— Ладно, я и так всё это знаю. Ты торговал наркотиками, Джо курил. Когда ты подошёл к пешеходному мосту, Мая уже упала, ты сделал фото и…

— Нет, Нина!

Нет чего?

— Нет, Нина, — повторяешь ты. — Зачем мне было иметь при себе фотоаппарат в тот вечер? Джо просто нашел спустя годы фотографию, сделанную одним из прохожих из этого района, когда спасатели уже были на месте, с хорошо заметной табличкой «Видам, - чтобы Фолетт поверила, что он вернулся. Нет, Нина, когда я прибежал, Мая еще не упала. Но я был не первым. Джо уже был там.

— Джо?

— Он был пьян, под кайфом. Ему удалось догнать Майю — если только она не ждала его, — но они оба стояли на мостике. И дрались.

Электрический разряд пронзает моё тело. И бунт тоже.

— Они дрались? Ты что, издеваешься? Джо весит сто двадцать килограммов, а Майя, наверное, едва ли пятьдесят. Мышь не будет драться с кошкой!

Твои глаза затуманиваются, Карим, сначала они становятся похожими на грозовое небо — внезапно над ними опускается серый покров, покрывающий всё, — а потом слёзы начинают литься потоком. Я никогда не видела, чтобы ты плакал.

— Это… это поэтому я скрывал от тебя правду, все эти годы, что я угрожал Набилю, что скрывал от вас смерть Лазаря, что позволил Фолетте преследовать Видама. Ты права, Нина, мышь не вступает в драку с кошкой. Джо был пьян, но в полном сознании, абсолютно в полном сознании. Ему нужны были деньги, это была его единственная навязчивая идея — деньги, чтобы купить те двадцать граммов травы, которые я ему приносил. Мая плакала, у неё даже не осталось сил его уговорить. Джо схватил её за руки, прижал к перилам — тем самым, у которых ты стоишь, Нина.

— Ты их видел? Ты же был там. Ты… что ты сделал?

Твои глаза наполняются слезами, непрерывной завесой соленой дождя.

— Нина, пьяные мужики, трясущие своих жен, — это было так часто в нашем районе! Это было… это было почти нормально.

Меня охватило головокружение. Я слышу шум машин в трех метрах под собой. Ожерелье Тора на моей шее весит целую тонну.

— Типы, которые трясут своих жен над пропастью?

— Джо был постоянным посетителем. Почти приятелем. По крайней мере, хорошим клиентом. Я был… я был на его стороне. И тут Мая посмотрела на меня.

— …

— Мая заметила меня через плечо Джо и вновь обрела надежду. Я был единственным свидетелем. Она умоляла меня взглядом, я слышал, как её губы несколько раз шептали: спаси меня, спаси меня.

— …

— А я не шелохнулся. Я просто думал, что Джо преподаёт ей урок — он так часто повторял мне, что любит её, свою обожаемую Майю. Я просто думал, что это его способ проявить к ней заботу. Мне было семнадцать лет, Нина, всего семнадцать, а потом я увидел, как ноги Майи оторвались от земли, понял, что Джо поднял её, увидел, как глаза Майи закатились, и прочитал в них абсолютную панику, Джо больше не контролировал ни себя, ни свою силу, ни свои движения. Кажется, я наконец отреагировал, сделал какое-то движение, протянул руку, но было уже слишком поздно…

Мои кулаки — теперь всего лишь два зажима, вцепившихся в железный прут.

— Мая упала, Нина. Джо тряс её сильнее или отпустил — неважно. Он не хотел её убивать, я в этом уверен, но результат тот же. Он убил её! Своими собственными руками. Он никогда этого не забывал, хотя всегда ссылался на амнезию.

— И ты ничего не сказал?

— Я был его сообщником, Нина. Я приносил ему траву. Тело этой женщины лежало в свете моего фонарика, на три метра ниже — именно эту сцену и увидела Сюзанна Бюиссон. Ты знаешь обо мне только то, что я — парень, избавившийся от своих демонов. Добрый старший брат, возлюбленный, который познакомил тебя со своими родителями, но до того, как встретил тебя, я был всего лишь районным бандитом. Вспомни, как Стиви меня боялся. Я был всего лишь мелким хулиганом без мозгов и угрызений совести, который закончил бы свою жизнь в камере или был бы застрелен киллерами из вражеской банды. Хочешь… Хочешь, чтобы я сказал тебе, что самое ужасное во всём этом, Нина?

— …

— Мая спасла меня! Упав, разбившись о асфальт на три метра ниже, ударившись головой об асфальт, бросив на меня свой последний взгляд, Мая спасла меня. Да, Нина, с тех пор я никому ничего не говорил. Я поделился этим секретом с Джо, Джо отбыл наказание, которое он заслужил. Он никогда не говорил, как и я никогда не говорил — мы были молчаливыми сообщниками, но я никогда не забывал взгляд Майи. Я никогда не забывал её последние слова: спаси меня. В ту ночь я выбросил триста граммов травы в мусорный бак, прежде чем вернуться домой. Я больше никогда не торговал ею. Я больше никогда не поднимал руку на женщину. Я больше никогда не считал это нормальным. Я… изменился. И если бы я не изменился, ты бы никогда не полюбила меня. Без Майи я бы не завоевал тебя. Теперь, когда ты всё знаешь, я окончательно тебя потерял.

По твоему лицу текут слёзы. Ты никогда не был так красив. Долго же ты тянул, прежде чем вывалить на меня свою чёртову правду. Ты стоишь менее чем в двух метрах от меня, я смотрю на тебя, прямо в глаза, а потом вдруг раскрываю обе ладони.

Я чувствую зов пустоты, чувствую, как моя спина откидывается назад, чувствую, как мое тело переворачивается, слышу, как под мной урчат хищные двигатели.

— Спаси меня!

Ты бросаешься вперед.

С поразительной быстротой ты бросаешься вперед, хватаешь меня за одну руку, потом за другую, тянешь к небу и прижимаешь к себе.

И ты снова плачешь, и ты заливаешь слезами мою куртку, и дрожишь, как замерзший младенец, твоя кожа пахнет мокрой кожей ягненка. Ты действительно думаешь, что мог бы стать квартальным авторитетом, мой малыш? Ты был всего лишь маленьким мальчиком, как ведьма Караба в «Кирику, - с ядовитым шипом, торчащим у тебя в спине уже много лет. Я вырвала его, мой любимый, ты выздоровел, сегодня ты выздоровел, у тебя есть маленький мальчик, который ждёт тебя у Бене, маленький Феликс, который даже не вспомнит, что тебя не было рядом в течение его первых трёх лет. Я люблю тебя, Карим! Поклянись мне, что ты больше никогда не отпустишь мою руку, что ты больше никогда не дашь мне упасть.

Рассказ Джо

То, чего ты никогда не узнаешь, Фолетт

Я люблю тебя, папа.

Я глупо перечитываю твои три слова, Фолетт.

Видам пытается воспользоваться моментом, чтобы подойти ближе, но я тут же снова направляю на него пистолет. Он рефлекторно поднимает руки, чтобы ясно дать понять, что не собирается ничего предпринимать, что просто хочет договориться.

— Успокойся, Джо. Времени хватит, поговорим. Ты вдоволь насладился своей маленькой инсценировкой, послал сообщение дочери — это замечательно, но на что ты теперь надеешься? Твоя дочь обязательно узнает, что это ты убил Майю! Я всегда был в этом уверен. Копы тоже, конечно, твоя игра в амнезию никого не обманула. Пьяные типы вроде тебя, которые убивают своих жен, — таких во Франции почти каждый день по одному.

Экран моего телефона плавно становится тусклее.

Я люблю тебя, папа.

Я бы хотел подолже полюбоваться этими тремя словами, но Видам подходит, как только я отвожу взгляд. Ладно, он хочет поговорить?

— Я откроюсь тебе, Видам: ты прав во всём! Офелия всегда знала, если прислушаться к своей совести, что я убил её мать. Она так часто видела, как я вымещал свой гнев на Майе, что в своём детском мозгу понимала: рано или поздно это должно было случиться. И именно поэтому она перенесла свою ненависть на тебя! Чтобы отрицать очевидности. Потому что ей было невозможно простить меня, а я, тем не менее, был единственным спасательным кругом, за который она могла ухватиться. Поэтому она придумала себе другую версию, создала другого виновного: тебя! Она рассказала себе другую историю и в конце концов поверила в неё. Разве не так поступил бы любой отец? Защитить свою дочь, не разрушить её мечты, доказать ей, что феи, эльфы и тот монстр, которого она боялась все эти годы, существуют. Ты понимаешь, Видам? Чтобы моя дочь смогла «восстановить себя, - как говорят психологи, ей нужно, чтобы её месть обрела смысл, чтобы ты был настоящим ублюдком, а я — героем.

Я люблю тебя, папа.

Видам снова подошёл ближе.

— Это восхитительно, правда, Джо. Только убийца — это ты, а не я…

Я заставляю себя смотреть Видаму прямо в глаза, не позволяя взгляду блуждать по круглым бетонным стенам, забывая о летящих над нами голубях.

— О нет, Ричард! Если бы ты не украл у нас всё, ничего этого бы не случилось. Единственные опасные алкоголики — это те, у кого нет средств купить выпивку. Без тебя мы были бы нормальной семьёй, Мая была бы всё ещё с нами, а Фолетт не провела бы своё детство в приюте.

Видам лишь улыбается. Если бы у него не были подняты обе руки, я думаю, он бы мне поаплодировал.

— Браво, Джо. Твоя решимость облегчить свою совесть достойна восхищения, действительно. Но, честно говоря, я не уверен, что Офелия или полицейские проявят такую же недобросовестность, как ты.

Видам снова улыбается, он так уверен в себе. Он смотрит на ствол «Глока» и понимает, что я никогда не выстрелю в него хладнокровно.

— Это моя вина, Ричард, я, наверное, не достаточно ясно выразился, я объясню по-другому. Ты украл у меня жизнь, семью и несколько миллионов франков, так что в обмен я прошу тебя взять на себя ответственность за моё преступление. Это честная сделка, разве нет?

— Это идиотская сделка! Признайся, старина! Мы оба сволочи, каждый по-своему.

— Я знаю… но Фолетт нужен я, а не ты.

На этот раз Видам сделал шаг вперёд, он стоит менее чем в метре от меня. Пистолет направлен на расстоянии тридцати сантиметров от его груди.

— Ты блефуешь, Джо! Ты не выстрелишь в меня. Ты не настолько пьян, чтобы это сделать. Ты только что признался мне, что хочешь избавить свою дочь от травмы, связанной с отцом-убийцей.

Я не отвечаю. Я лишь поднимаю глаза к верхушке силоса и смотрю на соломенные стебли, развеваемые каждым порывом ветра.

— Ты знаешь, Ричард, что зерновые силосы входят в число самых опасных промышленных объектов в мире?

Видам не понимает, я наблюдаю за его обеспокоенным лицом — он гадает, почему я так резко сменил тему.

— Они даже опаснее, чем химический завод или нефтеперерабатывающий завод. Из-за газа, который выделяется при брожении зерна, и взвешенной в воздухе пыли.

Я опускаю взгляд на свой телефон и начинаю неуклюже набирать номер на клавишах своего «Нокиа. - Видам не упустит такой возможности, но я предвидел его последнее колебание. Он пристально смотрит на опущенный ствол моего пистолета и пытается понять, не ловушка ли это.

Я уточняю, на случай, если он не понял.

— Газ и солома — настоящий взрывоопасный коктейль. Смертельных несчастных случаев уже не сосчитать. Малейшая искра…

Видам бросается вперед! Он хватает меня за запястье. От удара мой телефон вылетел из рук. Он выкручивает мне руку, ему удаётся отвести пистолет от своей груди, но не вырвать рукоятку из моей ладони. Мой указательный палец по-прежнему прижат к спусковому крючку.

Малейшая искра…

Я опускаю взгляд на телефон, упавший у моих ног.

Я люблю тебя, Фолетт.

Сообщение отправлено.

Видам наконец понимает, отступает, смотрит на меня выпученными глазами.

Малейшая искра…

— Нет, Джо…

Мой палец нажимает на курок. Я уже знаю, что взрыв будет великолепным, самым красивым фейерверком, что его будут видеть издалека, очень издалека, что ты не сможешь его пропустить, Фолетт, сидя в первых рядах, на Мон-Фортене.