Моя божья коровка, моя маленькая шкатулка для печалей,

Завтра — великий день! Я войду в дом Видама, так же как он столько раз входил в мой дом. Я так часто доверяла тебе эту печаль. Это ощущение, когда мне было всего семь лет, что к нам приходил людоед, жил у нас, питался нашим несчастьем, пожирал наши единственные радости, уходил, но обещал, что вернётся, — невозможно было закрыть ему дверь, невозможно было не впустить его, он имел право жизни и смерти над нами, мама повторяла мне это из-за опеки или попечительства — всех этих слишком сложных слов.

Завтра настала моя очередь войти к нему! Покопаться в его личной жизни, понюхать её, проникнуть в неё, раскрыть его секреты.

Помнишь ли ты, моя божья коровка, все те вечера, когда я мечтала о нём, когда искала способ найти его, приблизиться к нему, чтобы он ни о чём не догадывался? На это у меня ушли годы, но я добилась своего!

Что будет дальше?

Что я найду у него дома?

На что я осмелюсь, оказавшись там?

Буду импровизировать!

Я закрываю глаза и слышу, как мама кричит: - Он меня убьет, он меня убьет, - и слушаю ответ Видама: - Перестань меня преследовать, Мая. У меня есть личная жизнь. Позвони мне в понедельник утром. Сегодня вечером я не приду.

Личная жизнь?

Жизнь, которой была лишена мама!

Тебе придётся выслушать ещё одно из моих размышлений, моя божья коровка. Это семя сомнения, которое лейтенант Кэмпион посеял в моей голове. Эта третья версия. Безумный водитель…

И что с того, что это изменит?

Если бы папа не угрожал маме, она бы не сбежала, она бы не прыгнула с моста. Если бы Видам ответил ей, вмешался, папа не угрожал бы ей, она была бы в безопасности!

Что это меняет?

Наличие третьего виновного не оправдывает первых двоих.

Странно, завтра не мой день рождения, но у меня всё же ощущение, что что-то подходит к концу. Что-то, похожее на конец моего детства, как у тех путешественников, которые годами готовятся к путешествию, а однажды утром покидают всех, кого любили.

Сегодня вечером у меня такое ощущение, будто я покидаю всех, кто был со мной с самого моего рождения. Всех вас, мои товарищи из «Rouge et Or, - Пуссе, Гадкий утенок, Оловянный солдатик, Русалочка, Снежная королева, Девочка со спичками, Принцесса на горошине…

И ты тоже, Болдук, может быть, ты видишь меня оттуда, наверху, в кошачьем раю.

И ты тоже, Нина, ты тоже покинешь детство, даже более резко, чем я. Ты спишь, как и каждую ночь с тех пор, как нам исполнилось семь лет, под моей кроватью. Я ни в чём тебя не виню, Нина. Ты следуешь за мной в моём безумии, не задавая ни одного вопроса, не колеблясь ни на мгновение, просто потому, что ты моя подруга. Смогу ли когда-нибудь отплатить тебе хотя бы за тысячную долю того, что ты мне дала? Я снова вижу, как уже шесть лет назад ты подарила мне эту «коробку печали, - как я произнесла свои первые слова на Лугу. Это был первый день той жизни, которая сегодня заканчивается.

Как я могу злиться на тебя, Нина? И всё же я знаю, ты хочешь снова увидеть моего папу. Может быть, ты даже уже видела его, но не сказала мне об этом, чтобы я не заплакала. Я не сержусь на тебя, Нина, я понимаю, что тебе может понадобиться другой отец после того, что с тобой сделал твой. Хотя это причиняет мне невыносимую боль. Не могла бы ты, моя божья коровка, принять и эту печаль?

Ну же, уже поздно, почти полночь, даже Стиви уже лег спать и не будет петь нам серенаду под окном. Завтра Бене предложила накрасить нас, нарядить, как в те времена, когда мы были маленькими, — на рождественские вечера, на Масленицу, на день рождения, на всех тех праздниках, когда под шквал конфетти и серпантинов тебе удавалось заставить нас забыть, что мы сироты.

Без веры и закона, без рук и без крыши над головой.

Я должна этим насладиться, я это знаю. Через несколько дней у Бене начнется отпуск, очень долгий отпуск — декретный отпуск. Я хорошо знаю, что из такого отпуска никогда не возвращаются полностью.

Мать и ребенок — только смерть может их разлучить.

Ты тоже переживешь эту печаль, моя божья коровка, обещаешь мне?