Стиви не солгал мне. Твой дом, Консуэло, похож на замок!

Крепость, возвышающаяся на самом высоком холме Руана, словно чтобы наблюдать за его тысячами жителей. Руан — средневековый город с его фахверковыми домами, мощеными улочками, сотней колоколен, донжоном… но также, хорошо спрятанный среди елей, Мон-Фортен! Только сеньор может жить здесь, в окружении своих крестьян и подданных. Дворянин, граф, герцог, великий герцог, эрцгерцог или, что ещё реже… видам!

Само по себе попасть туда — уже привилегия. Усадьба, или парк — трудно назвать это садом, — невидима снаружи. Одно только зрелище открывающихся больших ворот — это исключительное явление, подобное солнечному затмению или пролету кометы Галлея.

Он открывается для нас. Двадцать маленьких кошек.

Ты тоже встречаешь нас в костюме, затянутая в длинное ангорское платье, это настоящий кошачий мех, — это первое, что ты нам говоришь, и твоя мать подтверждает это, стоя позади тебя со сложенными руками и вежливой улыбкой. Роза-Анна. Заводчица кошечек. Баронесса, которая живет в замке, или, скорее, бродит по нему призраком. Я уверена, что она носит своё длинное платье, застегнутое до самого горла, только потому, что под ним она прозрачна, как призрак.

— Входите.

Три дамы в униформе официанток, сдержанно замаскированные с двумя кошачьими ушами, розовым носом и усами, нарисованными черным карандашом, стоят позади Консуэло и Розы-Анны. Они указывают нам путь, хотя его трудно не заметить. На мраморных плитах, ведущих к замку, нарисованы кошачьи лапы, а на кипарисах, платанах и тысячелетних дубах висят разноцветные воздушные шары.

Мы идём за ними. В нашей маленькой группе есть один Азраэль, два Кота в сапогах, три Женщины-кошки, один Гросминет, настолько вжившийся в свою роль, что всё время говорит с шепелявым акцентом, один Том без Джерри, один Томас О’Мэлли, один Гарфилд, которого играет единственный рыжеволосый в классе — как раз кстати, — и около десятка маленьких, очень послушных кошечек… в том числе и я! Когда Бене закончила рисовать мои миндалевидные глаза, такие же узкие, как у египетской принцессы, я впервые заметила в зеркале, что считаю себя красивой. Хотя ни один кот и не обратил на меня внимания.

Все смотрят только на Нину!

Она не поддалась Бене, дошла до конца своей затеи и пришла в костюме… мышки! В образе Минни, такой милой. Ноги в чёрных чулках, крошечное красное платье в белый горошек, ультракороткое, подходящий бантик в волосах… Невероятная Нина! Эффект от этой единственной мышки посреди всех этих кошек, в том числе пяти котиков, облизывающих губы, просто сюрреалистичен!

Ты не могла в это поверить, Консуэло. Ты посмотрела на Нину, поморщилась, но ничего не сказала, и мы все проводили тебя до твоего дворца. По дороге, среди кошачьих лап, ты сочла нужным уточнить, что твоего старшего брата здесь нет, что ты позаботилась о том, чтобы он убрался с глаз долой, уф, потому что он — какая заноза, он не умеет веселиться, моего отца тоже нет, у него слишком важная работа, чтобы проводить послеобеденное время, присматривая за стайкой котят.

Я вздыхаю с облегчением. Я сделала ставку на отсутствие Видама или на почти полную уверенность в том, что он меня не узнает.

— Идите за мной.

Когда мы входим в большой зал, у меня создается ощущение, будто я попадаю в парк развлечений. Мы сразу же расходимся по сторонам. Кто-то решает проверить устойчивость пирамиды из зефирок, кто-то — порыться в фонтанчиках с конфетами, а потом пойти полюбоваться трюками фокусника или броситься к джойстикам видеоигр — Prince of Persia или Dragon’s Curse.

Ты царишь на этом ярмарочном празднике как настоящая королева.

— Здесь всё для нас. Чувствуйте себя как дома!

Хотя ты и уточняешь, глядя на испуганные глаза Розы-Анны:

— Только туда нельзя!

Ты указываешь взглядом на зимний сад, примыкающий к гостиной; я вижу там всевозможные растения, цветы, деревья… и настоящих кошек.

— Это мамин питомник! Никто, кроме неё, не имеет права туда заходить. Если кто-то тронет её ангорских кошек, они сразу же умрут.

Нина подошла ко мне поближе.

— Мы не у буржуа, — шепчет она мне, — мы у сумасшедших…

Она долго смотрит на призрачный силуэт Роуз-Анны, остающейся равнодушной к крикам и взрывам смеха подростков, захвативших её замок. Она подмигивает мне.

— По крайней мере, пощади маму, человек, который разводит кошек, не может быть злым.

Я ей не отвечаю. Она знает свою роль, теперь твоя очередь, Нина.

В комнате раздались гитарные аккорды песни Rock this Town группы Stray Cats. Нина бросилась на середину сцены, увлекая за собой Тома, Гарфилда и Азраэля. Мы танцуем, смеёмся, кричим — все на танцполе.

А я тем временем ускользаю…

Я поднимаюсь наверх и сразу понимаю, что за оформление отвечала Роуз-Анна. Уже одно то, что она назвала своих детей Антуан и Консуэло… Я замечаю беспорядочное смешение пастельных тонов, обои с звёздами, розы, приклеенные к мебели, самолёт, висящий на потолке, постеры с астероидами, плюшевую лису. Я вспоминаю слова Нины: - Тот, кто выращивает кошек, не может быть злым»… А тот, кто так любит «Маленького принца, - тоже?

Надо быть осторожным… «Маленький принц» сам сказал: главное невидимо для глаз, нужно опасаться внешних проявлений!

Я вхожу в первую комнату. Твоя, Консуэло, как по случайности. И случайности тоже нужно опасаться! Я всё рассматриваю, всё фиксирую в памяти, я пока только осматриваюсь, это просто первый осмотр. Я стараюсь быть холодной, как кубик льда. Месть — блюдо, которое подаётся именно такой температуры. Я заставляю себя запоминать всё без эмоций, так же, как заучивают наизусть стихотворение, смысла которого не понимают, а воспринимают лишь звуки.

Мои глаза превращаются в камеры и останавливаются на постерах на стенах — Том Круз в «Коктейле, - Патрик Суэйзи в «Доме на дороге» —, на одеяле «Акира» размера XXL, на стопках компакт-дисков, лежащих на аудиосистеме: Dire Straits, Джимми Сомервилл, Принс… Несмотря на мою волю, даже если я сопротивляюсь изо всех сил, даже если задерживаю дыхание, в мои лёгкие проникает ядовитый воздух, яд, у которого есть чёткое название: зависть.

У тебя есть всё! Всё, чего я только могла бы пожелать.

В глубине души ты была права, когда я подошла к тебе в информационном центре, мне было бы немного стыдно показать тебе свою комнату, она, наверное, почти такая же большая, как весь твой интерната, было бы некрасиво с моей стороны заставлять тебя завидовать всему, что у меня есть, а у тебя никогда не будет. Я посчитала твои слова жестокими, но на самом деле они такими не были…

Жестока только сама жизнь.

С высоты моей комнаты в моей квартире в доме «Сорано» моя жизнь никогда бы не стала похожей на твою. Но это не давало твоему отцу права украсть её у меня!

Я выхожу из твоей комнаты, слышу, как голос Мадонны доносится с по лестнице, аплодисменты, смех. Я ни о чём не беспокоюсь — вы все заняты, Нина, наверное, отлично справляется.

Следующая комната. Родительская! Я сразу же разочаровалась. Я так долго мечтала об этом моменте — подойти как можно ближе к самому сокровенному в жизни Ришара Видама.

В этой комнате я не обнаруживаю ничего сокровенного!

Постельное белье на кровати выглядит настолько гладко, без единой складки, что мне с трудом верится, что её можно каждый вечер так гладить. Прикроватные тумбочки с обеих сторон пусты — ни одной книги, ни каких-либо других предметов. Двери шкафа заперты на ключ. Вешалки пусты. Зеркало отражает только белые стены. Может, хотя бы Видамы спят в этой кровати? Может, Ришар Видам иногда заглядывает сюда? По словам Бене, раньше у него было множество любовниц. До того, как он женился на Розе-Анне, богатой и прекрасной «Спящей красавице»?

Я выхожу в коридор. Я знаю, что не должна задерживаться в каждой комнате слишком долго. У меня есть всего несколько минут, чтобы осмотреть их все, и кто-то обязательно в конце концов заметит мое отсутствие. Я уже прикоснулась рукой к ручке последней спальни на этаже, самой близкой к лестнице, когда услышала шум за спиной.

Здесь кто-то есть! Кто-то заметил меня, проследил… и собирается меня выдать. Сердце бьётся со скоростью сто ударов в минуту. Всё пропало! Моя месть обернётся фиаско, даже не успев начаться. Я поворачиваюсь, ошеломлённая, пытаясь придумать в голове какой-нибудь правдоподобный оправдательный аргумент.

На меня смотрят два глаза!

Два кошачьих глаза…

Два глаза настоящей кошки.

МОЕЙ кошки!

— Болдук?

Я не смогла сдержаться и повысила голос.

Болдук? Неужели это возможно? Это действительно ты?

Да, конечно, это ты! Я узнаю каждую твою полоску, эти маленькие пятнышки между усами, твое неправильно сформированное правое ухо — ты просто хорошо откормился, живя так среди богачей. Кстати, ты тоже меня узнаешь — ты мурлычешь так громко, что заглушаешь плач «Скорпионов» в гостиной.

— Болдук! Что ты здесь делаешь?

Я беру его на руки, он не сопротивляется. Он узнал мой запах, мой голос… Мои мысли стучат в голове так же, как риффы Still Loving You на лестнице. Как Болдук оказался здесь? Может, Ришар Видам его подобрал? В конце концов, это не так уж и нелогично — к нам приходил почти только он. Он всем заправлял. Что он мог сделать с этим котенком? бросить его? Отдать? Или оставить? Ведь его жена не против кошек.

Хотя ты и не похож на ангорскую кошку…

И я осыпаю Болдука поцелуями! Я хотела бы, чтобы он всегда оставался таким — теплым и мягким у меня на груди. Я хотела бы украсть его и увезти в Прерию, но знаю, что это невозможно…

Я шепчу ему, чтобы ещё немного насладиться его присутствием:

— Пойдёшь со мной?

Я открываю последнюю комнату, комнату Антуана; он учится в выпускном классе, значит, э-э, я быстро посчитала, он на четыре года старше меня. Ух ты, в его комнате настоящий беспорядок! Болдук устал от того, что я его слишком крепко обнимаю, и вырывается из моих объятий. Даже если бы у меня вместо мозга был компьютер, я бы не смогла всё это запомнить. Я пытаюсь, но у меня ощущение, будто я играю в «Мемори» для гениев: здесь разбросаны десятки комиксов, во всех углах валяются гитара и ноты, виниловые пластинки, CD и книги — сотни книг, которые вываливаются отовсюду, толстые тома, учебники со сложными названиями, книги по политике или философии, а то и по обоим предметам сразу. И посреди этой пещеры, которая оставляет меня в таком же ошеломлении, как и Али, — трусы, носки, грязные футболки, нагроможденные так, будто они столь же ценны, как эти антологии Сартра, Юрсенар или Сен-Экзюпери.

Ни одной его фотографии!

Я уже собираюсь позвать Болдука, который занят вдыханием запаха шерстяного носка старшего сына, как вдруг одна деталь,

среди впечатляющего хлама привлекает моё внимание. Деталь, если мои глаза меня не обманывают, ещё более невероятная, чем то, что я нашла Болдука в этом доме.

Я перешагиваю через стопки книг, обхожу трусы и добираюсь до прикроватного столика. Как могу, одной рукой удерживаю «Пизанскую башню» из книг и направляю взгляд на переплет, который привлек моё внимание.

Красный и золотой переплет. Переплёт, который я узнала бы среди тысячи.

Я либо не сосредоточилась, либо слишком торопилась — «Пизанская башня» рухнула с таким грохотом, что Болдук убежал под кровать. Может, кто-то ещё это слышал? Я позаботилась о том, чтобы закрыть за собой дверь спальни Антуана. Я прислушиваюсь, но не слышу ни звука, даже громкой музыки из гостиной, которая, по крайней мере, так же оглушительна, как обрушение башни из книг.

Я успокоилась, наполовину. Мне нужно торопиться… но невозможно не поддаться любопытству.

Я беру «Красную и Золотую» обеими руками.

Без сомнения, это именно она.

- Сказки Андерсена, - издание в твёрдом переплёте 1949 года, с золотым тиснением на корешке, красная обложка из искусственной кожи. Та же самая книга, абсолютно та же самая, но это не моя! В моём сборнике Андерсена некоторые страницы загнуты — те, где рассказывается о Майе, о Маленькой Дюймочке, о Уродливом Утенке; в книге Антуана тоже некоторые страницы повреждены, но это страницы из других сказок. Я сдерживаю желание посмотреть, какие именно — у меня нет времени, только на то, чтобы в голове снова закрутились вопросы. Сказки Андерсена — классика детской литературы, но какова вероятность того, что сын моего заклятого врага имеет точно такое же издание, с точностью до года?

И чтобы, к тому же, среди сотен книг в его комнате именно эту он держит на прикроватной тумбочке?

Ну и ладно, я должна идти дальше. У меня ещё будут дни и ночи, чтобы об этом подумать, найти логическое объяснение. Я выхожу на лестничную площадку. Кошки во всю глотку поют « Сердце волка. - Я замечаю ещё одну дверь, наверное, кабинета или гостевой комнаты, но она заперта на ключ. Что они там прячут? Я взломаю её позже, а сейчас мне действительно нужно спуститься вниз к гостям.

В гостиной, судя по всему, никто не заметил моего отсутствия. Нина ведёт шоу. Она взобралась на стул и орет, прижав кулак ко рту, словно это микрофон. Все хлопают в такт. Мальчики, которые уже давно сняли свои кожаные куртки Chevignon, кажутся самыми возбуждёнными — уши у них насторожены, а губы приподняты.

Я ищу тебя взглядом, Консуэло, и мне нужно немного времени, чтобы тебя разглядеть. Ты стоишь в стороне, рядом с буфетом, где сложены твои нераспакованные подарки. Ты поочерёдно смотришь на своих подруг, на парней, которых так хотела пригласить, словно тебя исключили из происходящего, словно Нина забрала на себя всё внимание… Твой взгляд останавливается на ней. Неистовая, потная, она имитирует соло, прижавшись к своей невидимой гитаре, — такая же красивая, как ты уродлива, такая же блестящая, как ты бледна. Ты, кажется, заворожена Ниной, у которой есть всё, чего у тебя никогда не будет, и в равной мере возмущена тем, что она отняла у тебя внимание на твоей собственной вечеринке.

Поделом тебе! Молодец, Нина. Не останавливайся, займи её!

Незаметно я пересекаю комнату и направляюсь в кухню. Лестница ведёт в подвал. Я спускаюсь по ней, не включая выключатель — слабого света достаточно, чтобы не сломать шею на ступеньках. Тем не менее, когда я добираюсь до подвала, у меня широко раскрываются глаза. Там припарковано несколько машин. Я замечаю «Мини Купер» Роуз-Анны, а затем белый «205 GTI, - которого я никогда не видела у школы. Это машина Видама или его сына? Это как раз тот тип семьи, где тебе дарят машину ещё до того, как ты получишь права. Впрочем, откуда мне знать — может, Антуан уже совершеннолетний.

Я спускаюсь по последним ступенькам. В более тёмном углу припаркована третья машина, накрытая серым брезентом. Отсюда невозможно определить марку. Я могу только догадаться, что это довольно длинный автомобиль, что-то вроде седана, и черного цвета, судя по нижней части кузова, торчащей из-под брезента. Ничего общего с «Мерседесом» Ришара Видама, который иногда паркуется перед домом Камиль-Се. Я подхожу ближе.

В моей голове крутится один образ: Видам, уезжающий из моей квартиры в доме «Сорано» в тот вечер, когда умерла мама; образ той женщины, которая ждала его в машине, и Видам, который тронулся с места. Мне было семь лет, я лежала в постели, испуганная, прижимая Болдука к себе, я не умела определять марку машины, помню только, что она казалась мне большой, высокой, тёмной… Скорее всего, это та же самая машина, но тогда почему он никогда ею не пользуется? Почему накрывать её брезентом? Почему…

— Что ты тут вытворяешь?Свет внезапно включился.Консуэло? Я вижу твою фигуру, стоящую рядом с метлами, висящими у верха лестницы. Ты похожа на ведьму, которой ещё не разрешено летать.

— Я… я ищу туалет.

— Не принимай меня за дуру! Надя видела, как ты поднималась наверх. А теперь ты рыскаешь в подвале. Какую грязную аферу ты затеваешь?

— Ничего, говорю же.

Я поднимаюсь по ступенькам. Пытаюсь принять как можно более растерянный вид, но гнев искажает твоё лицо.

— Ищешь что-нибудь, что можно стащить, да? Пока твоя подруга разыгрывает свою сценку. Вы работаете в дуэте?

Я стою перед тобой. Поднимаю руки. Ты можешь убедиться, что я ничего не скрываю. Ты выглядишь немного разочарованной, с приоткрытым ртом и серебряными зубными коронками. Похожа на вампира, которому ещё не разрешают кусать своих гостей.

— В любом случае, я больше не хочу тебя видеть у себя дома. Звони своему опекуну, сама разбирайся, как хочешь, но убирайся отсюда.

Я смотрю на тебя свысока. Ты, наверное, на два сантиметра ниже меня. Ты почувствовала опасность, да? Ты знаешь, что твой дом пахнет плесенью, спрятанными трупами, ложью и секретами. Остальные ослеплены духами, блестками и конфетти. Но я, ты знаешь, я всё поняла.

Я ничего не говорю, ты настаиваешь.

— И свою подругу тоже забирай с собой. Я больше не хочу её видеть у себя дома!

Я улыбаюсь тебе. Мне твоя месть кажется такой мелочной.

— Почему? Ты действительно думаешь, что парни будут интересоваться тобой, когда её больше не будет?

Ты не моргнула глазом. У тебя есть хотя бы это качество — ты умеешь терпеть. Ты показываешь мне выход — сзади, через кухню, чтобы никто не заметил нашего поспешного ухода.

— Это праздник кошек, а не мышей. Убирайтесь, говорю я вам.

Мы забрали свои пальто, попрощались с Роуз-Анной, как примерные девочки, которых жизнь не баловала, извините, мадам, нам пора домой, приют — это как тюрьма, там нужно соблюдать расписание, а затем направились в кухню. Выход для изгнанников и прислуги. Нина шепнула мне на ухо:

— Ну, ты всё увидела, что хотела?

Я подтверждаю рассеянным кивком. В голове я уже начинаю придумывать, как разыграть следующий ход. Нина остановилась посреди кухни. Перед нами, на столе, восседает огромный кот, целиком сделанный из заварных пирожных с кремом и взбитыми сливками.

— Нет, Нина…

Слишком поздно — Нина уже съела ухо, два уса из лакрицы и нос из клубничных конфет «Тагада. - Она улыбается мне с набитым ртом.

— В любом случае, ты видела, какая у меня фигура? Меньше чем через десять лет я стану толстушкой, и ни один парень больше не будет на меня смотреть. Так что до тех пор нужно этим наслаждаться.

Она ломает пополам палочку из сахарного ячменя. Я не реагирую, меня занимает только один вопрос. Как вернуться в Мон-Фортен? Как снова проникнуть сюда? Чтобы узнать больше об этой машине под брезентом, чтобы открыть дверь этого кабинета, чтобы освободить Болдука, чтобы…

Я внезапно хватаю Нину за руку.

— Пойдем.

Она успевает лишь вырвать правое глаз кошки, а затем бежит за мной. Мы мчимся по парку.

Вдали открылись ворота. Там припаркована серый Mercedes, и из него вышел высокий и широкоплечий человек.

Я узнала бы его среди тысячи.

Ришар Видам.

Он с довольной улыбкой наблюдает за дорожкой, усыпанной кошачьими лапками, за воздушными шарами на деревьях, за музыкой и смехом, доносящимся из открытых окон.

Он выглядит таким гордым той жизнью, которую построил.

Я обрету покой только тогда, когда разрушу её.