3 ноября 1989 года

Дорогая Офелия,

Наконец-то я нашел время ответить тебе. Надеюсь, моё письмо дойдёт до тебя до конца твоих каникул на День всех святых. Ты их вполне заслужила!

Мне было трудно в это поверить, когда я прочитал: ты, моя маленькая Офелия, за всё то время, что мы переписываемся, стала ученицей средней школы в Камиль-Се!

Какой долгий путь ты прошла с тех пор, как мы жили в доме «Сорано»! Я так горжусь тобой!

Ты также написала мне, что не хочешь больше видеться со своим отцом, даже несмотря на то, что он вышел из тюрьмы. Ты знаешь моё мнение: это жаль, ведь нет ничего важнее прощения, учёта смягчающих обстоятельств и, прежде всего, презумпции невиновности. Эта презумпция существует, ты не можешь мне это отрицать, иначе ты бы не ввязалась со мной в это безумное расследование, которое длится уже столько лет. Так что пообещай мне, моя упрямая девочка, что подумаешь об этом, когда твой папа снова пригласит тебя…

Я не настаиваю. Полагаю, я тебя уже раздражаю. Ты с нетерпением ждешь продолжения. То, что я узнал. Так что давай. Это займет совсем немного времени.

В твоём последнем письме ты прислала мне салфетку, на которой были нарисованы два символа. По словам Сюзанны Бюиссон, нашей Алиот, это те самые символы, которые были пришиты к свитеру неизвестного человека, который, возможно, был первым свидетелем, прибывшим на место после твоего отца. Свидетель, которого нет ни в одном полицейском отчёте, поверь мне.

Как ни искал, так и не смог понять, что означают эти два рисунка. Буквы? Марка? Чьи-то инициалы? Политическое послание? Религиозный символ? Секта?

Я обыскал весь район. Везде. Задал кучу вопросов старикам и постоянным посетителям, но никто не дал мне ни малейшей подсказки. Похоже, твоей Сюзанне просто приснилось.

Я знаю, что ты сейчас подумаешь. В последнем письме я признался тебе, что болел, что все реже выходил на улицу, никогда не садился в автобус, едва ли выводил Арго на прогулку, так как же я мог проводить расследование в «Шато Блан»? Я все тебе признаюсь. Мне помогли. Я, так сказать, нанял напарника. Ты его не знаешь, он переехал в «Сорано» после того, как ты уехала. Ему, наверное, на несколько лет больше, чем тебе. Его зовут Карим. Карим Зеддин. Он довольно часто тусуется возле многоквартирных домов. Сначала ему понравился Арго, а потом мы с ним сблизились. Думаю, это первый раз, когда он разговаривает с копом, ну, с копом на пенсии. Не уверен, что всё, чем он занимается в районе, абсолютно законно, но он хороший парень.

Я рассказываю тебе о нём, Офелия, потому что, если со мной что-то случится, ты сможешь с ним связаться. Вопреки внешнему виду, он заслуживает доверия. Но не волнуйся, со мной всё в порядке, даже лучше, чем в моём последнем письме. Я учусь жить со старостью, с ежедневными болями, с подъёмом на три этажа и всё более длительными перерывами на каждой лестничной площадке, с отказом от привычного, с маленькими дверцами, которые закрываются и больше никогда не откроются — будь то дверца шкафчика с виски или ящика с табаком.

Я хотел дать тебе ещё один совет. Я сразу же об этом подумал, когда получил твоё последнее письмо. Почему бы тебе не пойти к лейтенанту Кэмпиону? Он входил в группу, которая вела расследование после смерти твоей мамы. Оставляю тебе его контактные данные. Он тоже хороший человек. В отличие от других, он так и не был убеждён в виновности твоего папы. Тебе стоит пойти к нему и рассказать о новых обстоятельствах: о свидетеле в свитере с капюшоном, о символах, вышитых у него на спине, о вспышке… У него будет больше возможностей для расследования, чем у нас с тобой.

Береги себя, Офелия.

Целую тебя так крепко, как только позволяют мои старые руки.

P.S.: Важно, что ты стремишься узнать правду, я никогда не упрекал тебя за это, но не забывай при этом жить, общаться со своими сверстниками. Нельзя взрослеть, позволяя прошлому тянуть нас за ноги.

Мы так давно не виделись. Ты, наверное, стала настоящей девушкой, которую я уже не узнаю.

Спасибо, Лазарь!

Хотя твое письмо и странное…

Как будто, вопреки тому, что ты говоришь, ты не вылечился… как будто ты подхватил болезнь ностальгии.

Может быть, однажды мы все ею заразимся, как ревматизмом и сединой.

Но я сделаю то, о чём ты меня просишь. Я свяжусь с ним. Не с моим папой, о нет, что ты себе думаешь? Но я позвоню твоему полицейскому, лейтенанту Кэмпиону.