— Объясни мне, что мы здесь делаем?

Я стою перед воротами средней школы имени Камиля-Се на улице де л’Эколь. Первый день учебы! Мы с Ниной пришли пешком — школа находится менее чем в двадцати минутах ходьбы от «Прерии. - Думаю, остальные ученики тоже, наверное, живут в этом районе, ну, скорее, в этих окрестностях, потому что окрестности не слишком похожи на то, что я называю «районом»: здесь нет высоток, нет обрисованных граффити автобусных остановок, нет обветшалых молодежных центров, нет арабов, которые бы нас, Нину и меня, освистывали. Улица де л’Эколь — это, скажем так, гораздо менее красочно. Или, может, пастельные цвета: осенние листья, анисово-зелёные, розовые, как те, что напечатаны на шелковых шарфах и плиссированных юбках, которые носят школьницы.

Ты с ума сошла, Нина.

— Подожди, моя Фолетта, мы же не пойдём туда?

Ты даже не удосужилась шепнуть мне на ухо.

— Посмотри, одна только кожаная сумка, которую та девчонка носит на спине, стоит больше, чем весь мой бюджет на одежду с самого рождения.

Ты, как и я, в джинсах и свитере. Нам повезло, Бене настояла, чтобы мы не надевали наши дырявые штаны и футболки Motörhead.

Перед средней школой «Камиль-Се» — восторженные встречи в честь начала учебного года. Мы целуемся, прыгаем от радости, кричим, восторгаемся. Спасибо за открытку, Мари-Кристал! Вау, какая ты загорелая, моя Аполлина! Куда ты ездила этим летом? На Маврикий? Какая удача! А я застряла на Корсике на паруснике…

Моя бедная Нина, мы как две инопланетянки. Ты не можешь сдержаться, хватаешь меня за плечи:

— А ты, моя Офелиииия, тоже ездила на юг? На левый берег Сены? Ты даже доехала до Сен-Этьен-дю-Рувре? До дома «Сорано» в «Шато-Блан»? Настоящее сафари! Ты даже видела чернокожих? Я в это не верю, моя дорогаяааа.

Никто не слышал, никто на нас не обращает внимания. Шум скутеров и моторов заглушает всё. По-моему, мы единственные, кто пришёл в кроссовках, всех остальных подвезли. На узкой улице де л’Эколь, между фасадами с деревянными переплётами, мы наблюдаем настоящий парад «Мерседесов» и «Ауди» для спешащих пап, а также «Мини Куперов» и «Автобьянчи» для нервничающих мам.

Ты тянешь меня за руку в сторону, противоположную входным воротам.

— Ладно, Фолетт, мы хорошо повеселились. А теперь нам надо убираться отсюда, пока они не собрались во дворе, чтобы спеть «Аве Мария. - Я не выучила слова и…

— Подожди.

— Чего ждать?

— Двигайся! Спрячь меня!

Не задумываясь, ты выпрямляешься, а я приседаю за твоей спиной. Вот что мне так нравится в тебе, Нина. Ты никогда не споришь, когда дело доходит до того, чтобы выкинуть какую-нибудь глупость. Ты, бунтарка, когда дело срочное, ты подчиняешься!

- Мерседес» только что припарковался, частично выехав на тротуар. Из него вышла девчонка нашего возраста с загорелым лицом, длинными чёрными волосами, завязанными фиолетовой лентой, и облегающим платьем в тон. Она тоже собирается помчаться к асфальтированному двору «Камиль-Се, - чтобы не пропустить начало молитвы, когда опускается электрическое стекло водительской двери.

— Ты не поцелуешь папу?

Девушка с лентой наклоняется, папа высовывает голову, раздаются четыре чмоканья. Передо мной Нина качается, как кегля, которая не хочет закончить страйком. Ты ворчишь на диалекте, который могу понять только я.

— Чёрт возьми, не говори мне, что это он?

Перед нами девочка и её отец не затягивают с прощальными объятиями.

— Хорошего дня, папа.

— Удачного начала учебного года, Консуэло.

Хорошо, что я выбрала Нину в качестве первого иностранного языка.

— Чёрт возьми, это же он!

Как только «Мерседес» скрылся за углом улицы, а Консуэло была поглощена толпой подруг, столь же загорелых и развязных, ты поворачиваешься ко мне.

— Это был Видам, я уверена! А эта стерва — его дочь. Не пытайся впарить мне, что это просто случайное совпадение. Давай, выкладывай, объясняй!

— Позже, Нина. Позже. Нам пора, а то пропустим «Аве Мария.

* * *

Ты первой бросилась к выходу, как только зазвонил колокол — да, в «Камиль-Се» конец уроков до сих пор объявляют настоящим колоколом, как в Средневековье!

— Я не выдержу и недели. Предупреждаю тебя, Фолетт. Я не выдержу даже ни одного дня больше.

Ты зажгла свою «Мальборо» сразу же после выхода, чтобы все тебя увидели: папы, мамы, няни, старшеклассники и младшеклассники. Как и следовало ожидать, все посмотрели на тебя косо, хотя у тебя всё на месте, чтобы тебя приняли за ученицу одиннадцатого класса.

Я выдуваю дым, чтобы он рассеялся.

— Не перегибай палку, Нина. Нас в классе едва ли двадцать два человека. Учителя разговаривают с нами так, будто у нас золотая карта этой школы. Половина учеников — сыновья врачей или адвокатов, которым учиться ещё меньше хочется, чем нам. В столовой подают свежие креветки, курицу с карри и ананас карпаччо. А мы даже «Аве Мария» не прочитали.

— Ладно, это «Академия Династии. - А теперь объясни мне, что мы здесь делаем.

Я жду, пока рой школьников, гудящий вокруг нас, немного рассеется. Ты предлагаешь мне сигарету, которую я не хочу. Мне нужно вести себя незаметно. Я замечаю Консуэло на тротуаре напротив. Она удаляется, окружённая группой девочек из нашего класса. Мерседеса не видно — Видам сегодня вечером за ней не приедет. Тем лучше! Не думаю, что он сможет меня узнать — мне было семь лет, когда мы виделись в последний раз, но мало ли что. На перекрестке улиц де л’Эколь и Гантери Консуэло целует в щеку кудрявого, очень худого парня лет семнадцати. Полагаю, это должен быть Антуан, её старший брат.

Ты пользуешься тем, что я отвернулась, чтобы выпустить облако дыма прямо в нос дежурному, охраняющему выход из «Камиль-Се. - Маленький старичок с бородой, как у Корбье из «Клуба Доротеи. - Несмотря на его внешний вид курильщика трубки, это, похоже, его раздражает. Ты затаптываешь окурк кроссовком.

— В любом случае, Фолетт, как только мы вернёмся, Бене сразу почувствует подвох. Видела, сколько бумаг нужно подписать? Она ни за что не поверит, что мы смогли выбрать такие факультативы, как мандаринский, древнегреческий, скрипка и бальные танцы.

Корбье с возмущённым видом смотрит на окурк. Я дарую ему свою самую извиняющуюся улыбку, одновременно объясняя тебе.

— Только вот я обо всём подумала, моя Нина. Бене выходит на смену только сегодня вечером, в 22:00. Когда мы, как и каждый год, появимся в «Маленьком домике в Прерии, - документы подпишет стажерка, которая даже не знает наших имён!

Ты кривишь лицо, но прекрасно знаешь, что я права.

— Ладно, умница, я попалась! Ну так давай, просвети меня. Что мы будем вытворять у этих аристократов?

— Я прошу тебя продержаться десять недель, Нина. Ни на одну больше.

— А что будет через десять недель?

— Через десять недель, ровно в субботу, 11 ноября, Консуэло будет отмечать свой тринадцатый день рождения.

— Кто это?

— Консуэло. Дочь Ричарда Видама! Она учится в нашем классе, если ты ещё не заметила…

— Нет, извини, я скорее пристально разглядывала тех трёх симпатичных оставшихся на второй год парней в конце класса. Ладно, мы учимся в одном классе с твоей «Команчеро. - И что с того?

— И вот тут-то ты и вступаешь в дело!

— В дело? На её день рождения? Какой план? Собрать деньги, чтобы подарить ей прыжок с парашютом? Все принесем по свечке перед битвой с взбитыми сливками?

— Почти так, моя Нина (я смотрю тебе прямо в глаза). Я могу на тебя рассчитывать?

— Ты меня пугаешь, Фолетт. На что ты на меня рассчитываешь?

— Чтобы нас пригласили!

На секунду у тебя перехватило дыхание. Чтобы перевести дух, ты зажигаешь новую «Мальборо, - как раз в тот момент, когда мимо проходят трое самых неторопливых парней из компании Камиль-Се. Джинсы «Levi’s, - кожаная куртка «Chevignon, - стрижка «под ослик. - Они смотрят на тебя глазами голодных волков. Вернее, волчат. Кстати, наверное, они и вправду такие — с детства скауты с татуированными тотемами: - Хвастливый Бобр, - Ленивая Утка» или «Коварная Панда. - Но тем не менее они почувствовали свежую добычу, я уже вижу, как они с сожалением удаляются, слышу их хихиканье и догадываюсь, о чём только и будут говорить после каникул: - Новенькая неплоха, с таким бунтарским видом. - И еще осмелиться курить на глазах у Камиль-Се, вау, у неё есть яйца, да ещё и сиськи большие.

Бедные маленькие дикарьки с молочными зубами…

Достаточно одного звука взорвавшегося выхлопа трубы, чтобы рассеять стаю. Peugeot 103 едет по улице де л’Эколь в встречном направлении. Стив преодолевает последние метры, едучи по тротуару. Корбье сделает из этого настоящий скандал! Стив прислоняет свой мопед к мусорному баку — подножка у него не работает — и бросает нам:

— Эй, девчонки, чем занимаетесь? У буржуа всё в порядке?

Твой Стив Остин выглядит как выживший после аварии, у которого не хватило бы трёх миллиардов, чтобы оплатить бионическую пластическую операцию. У него не хватает двух резцов, веко правого глаза опухло, как яичная скорлупа, а левая щека, напротив, выглядит так, будто её пригладили утюгом. Ужаснее, чем когда-либо! Интересно, как ты вообще смогла в него влюбиться… хотя мы и смеялись целыми ночами над последним подвигом твоего Стиви.

Это было во время твоего лагеря в Вандее этим летом, в единственном кемпинге на побережье, который принимает группы «социальных случаев. - Твоя группа жила бок о бок с бандой из Ла-Курнёва — высокими чернокожими парнями, которые все без исключения заглядывались на тебя, королеву бассейна в Роплопло-ле-Фло. А ты приукрашивала всё по полной по телефону, когда каждый вечер Стив звонил тебе: - Они кружат вокруг меня, как комары, мой Стиви, или как мухи цеце, я действительно в конце концов подхвачу жёлтую лихорадку или чёрную…» Не долго думая, Стиви отправился на своём мопеде в путь — четыреста километров. Ему понадобилось одиннадцать часов, чтобы добраться до твоего кемпинга, и когда он приехал, едва сняв шлем, он прикоснулся к молоту Тора, висевшему у него на шее, чтобы проникнуться его силой, и сразу же помчался к бассейну, чтобы поиздеваться над чернокожими. Им понадобилась минута, чтобы понять, кто этот дворняга, а потом банда мордастых парней из Сен-Сен-Дени, каждый из которых был на три головы выше него, начала его избивать, чтобы успокоить. Ты забрала его в виде отдельных частей. Он пролежал час на шезлонге у бассейна, потом поднялся, замахнулся кулаком в сторону чернокожих, предупредив их, что если кто-то из них подойдёт к тебе ближе чем на десять метров, он вернётся, а потом уехал на своём мотоцикле. Одиннадцать часов езды в обратную сторону. На следующий день ему нужно было вернуть мопед своему дяде.

Я понимаю, Нина, ты никогда не найдёшь любовника, более преданного, чем твой Стиви. И более находчивого… Без него я бы никогда не смог узнать столько о семье Видам. Но признай, что твой рыцарь больше похож на Франкенштейна, чем на д’Артаньяна.

Перед воротами школы остались только мы трое. Даже Корбье исчез. Стиви смотрит на табличку, выгравированную на фасаде школы, прочищает горло и спрашивает:

— Вы знаете, кем был Камиль Се?

Понятия не имею…

Я отвечаю, не зная почему, с агрессией.

— А ты-то знаешь?

Ты шутишь, Нина, ты уже знаешь его фокус.

— Нет, — говорит Стиви, — но я могу спросить у своего «портативного мозга.

На глазах у меня, ошеломленной, он открывает рюкзак и достает огромную книгу.

Quid 1989.

Он стремительно листает её и менее чем через двадцать секунд произносит: Камиль Се, французский писатель, родившийся в Руане 26 октября 1878 года и умерший в Париже 12 июня 1959 года.

Я в это не верю! Этот сумасшедший таскает с собой энциклопедию, которая, наверное, весит не меньше десяти килограммов!

— Всё, чего нет в моём мозгу, — объясняет мне Стив, убирая книгу, — у меня есть в рюкзаке! Так я сохраняю свои нейроны для размышлений.

Ты смеёшься, Нина. Ты смотришь на своего Стиви глазами Девы Марии перед Иисусом Христом и говоришь:

— А если бы придумали достаточно длинные удлинители, ты бы тоже таскал с собой компьютер?

— Это ещё будет, — уверяет Стив, — это ещё будет, моя дорогая!

Он снова прочищает горло, убирает свой фолиант на 1863 страницы и целует тебя. Я отворачиваю взгляд, чтобы не видеть, как твой язык скользит, словно угорь, в щель между его резцами.

* * *

— Девочки, вы не спите?

Бене только что вышла на смену. Сегодня она работает с 22:00 до 8:00 утра. Дурацкий график, как любит напоминать Бене, когда она злится на весь мир, на учреждения, на службу социальной защиты детей, на начальников отделов, на психологов, на Брокколи… Только вот сегодня вечером Бене выглядит умиротворённой.

— Ну, как прошёл первый день?

Ты забираешься ко мне в постель, моя Нина. Мы с тобой оказываемся ровно на одном уровне с Бене. Я собираюсь ей ответить, но ты опережаешь меня.

— Всё прошло чудесным образом под присмотром Господа Бога! Завтра утром, перед уходом, тебе придётся заставить нас прочитать «Аве Мария. - И чтобы над кроватью тоже повесили распятия.

Бене, мне кажется, она любит священников ещё меньше, чем психологов, заведующих отделениями и Брокколи. Я пытаюсь подобрать слова, чтобы сгладить твой рассказ о прошедшем дне, но ты продолжаешь.

— И меню в «Маленьком домике на Прерии» тоже придётся изменить. Теперь мы хотим курицу с карри, лосось, экзотические фрукты, как в школьной столовой. И если бы ты могла попросить Броколи поменять наши матрасы. Я говорю это не ради себя, а ради Принцессы на горошине, которая спит прямо надо мной.

Я смеюсь сама с собой. Это одна из наших старых шуток. Сказка номер семь из моей книги «Красный и Золотой. - У «Принцессы на горошине» кожа настолько чувствительная, что она способна почувствовать горошину, заложенную под двадцатью матрасами и двадцатью пуховыми одеялами.

Бене тоже смеется, ничего не обещая.

— Я рада за вас, девочки. Хотя я до сих пор не понимаю, почему вы захотели учиться в «Камиль-Се, - и тем более — что у вас на уме…

Ничего, совершенно ничего, — я уже готова поклясться Бене, но в очередной раз, словно ты решила не дать мне слова сказать, ты выпаливаешь, не дав мне даже открыть рот:

— Бене, у меня к тебе вопрос…

С самого начала я насторожилась.

— Давай, Нина, я слушаю.

— Сколько времени ты уже работаешь воспитателем?

— Десять лет. Из них семь — в «Ла-Прери.

Не предупредив, ты коварно щипнула меня за ягодицы и, пока я сдерживала крик, бросила:

— Значит, ты наверняка знаешь Ришара Видама?

Я застыла, словно поражённая током.

— Конечно, — отвечает Бене, — он главный босс социальной сферы в департаменте. Все его знают.

Мне с трудом удаётся удержаться от того, чтобы не задушить тебя, не придавить подушкой, и, главное, не показать свою ярость Бене. Ты продолжаешь, как ни в чём не бывало.

— Расскажи мне о нём.

— Зачем? Что тебе от него нужно?

Ну вот! Прокляну тебя, Нина. Ты всё испортишь. Бене не знает, что Видам был опекуном моих родителей — по крайней мере, я всегда так думала, как бы она могла догадаться? Только вот теперь…

Ты отвечаешь как можно естественнее.

— Его дочь учится в нашем классе, в средней школе.

Мозг наполняет прилив жара. Ты заранее все подготовила! Я все равно тебя ненавижу, но должна признать, что это был хороший ход. В полумраке комнаты мы обе замечаем, что Бене улыбается. Тысяча вопросов жгут мои губы, но я позволяю тебе самой справиться с ситуацией.

— Почему ты улыбаешься, Бене?

— Ничего. Просто мысль о том, что Видам отдал свою дочь в самую буржуазную и самую католическую школу во всей агломерации.

Бене больше ничего не говорит. Ты настаиваешь со всей дипломатией, на которую способна.

— Давай, рассказывай подробнее.

— Извини, это не ваше дело!

Ты взрываешься от гнева, и я догадываюсь, что каждое слово было тщательно взвешено.

— Как это «не ваше дело»? Разве не мы в первую очередь затронуты социальной политикой департамента? И разве ты не Бене-Красная? Воспитательница, известная даже в министерстве своей прямолинейностью?

Бене немного колеблется, но соблазн слишком велик, и на карту поставлена её честь как «болтливой.

— Ладно… В конце концов, тут нет никакого секрета. Какого Видама ты хочешь узнать? Прежнего или нынешнего?

Я навострила уши.

— Если можно, то и о том, и о том.

Ты заслужила огромный поцелуй, моя Нина! Ты просто гений! Я бы никогда не осмелилась расспрашивать Бене!

— Я хорошо знала Видама, когда только начинала. Он был, наверное, на десять лет старше меня. У него уже была солидная репутация. Трудолюбивый. Целеустремленный. Участвовал во всех собраниях, тренингах и мероприятиях. Из тех, кто не стесняется высказываться перед начальством. Умел красиво говорить и, главное, был красавцем. Самый привлекательный из всех социальных работников, и он не стеснялся этим пользоваться. Похоже, половина коллег его поколения с ним переспала.

— Даже ты?

Бене отмахивается от замечания Нины.

— В те времена я была еще малышкой!

Я пользуюсь моментом, чтобы проанализировать информацию, которую только что предоставила мне Бене. В тот вечер, когда мама убежала, в машине Видама ждала какая-то женщина. Женщина, чьего лица я не видела, но которую мне показалось, что я уже где-то видела. Кто она была? Не его жена — в этом я всегда была уверена. Его любовница? Одна из его любовниц? Как понять, какая именно?

Ты, похоже, ждешь, пока я закончу размышлять, чтобы продолжить.

— Ладно. А что насчёт следующего Видама?

Бене прислоняется к окну и вздыхает. Она, кажется, немного колеблется, но потом начинает рассказывать, словно избавление от всего этого облегчает её.

— Что касается личной жизни, по слухам, красавец Ришар успокоился. Точно с тех пор, как женился на Розе-Анне д’Озувиль, девушке из знатной руанской семьи, типа богатой, она разводит ангорских кошек, кажется. Этот брак стал для него трамплином. За несколько лет он, как говорится, изменился до неузнаваемости. Он перешел на сторону тех, кто дергает за ниточки, кто принимает решения, кто обедает с политиками, кто держит в руках чековую книжку меценатов. Он поднялся быстро, очень быстро. И я могу тебя заверить, что все те, кто помогал ему подняться или протягивал ему руку, остались внизу, пока он взлетал. Ришар Видам знал, чего он хочет добиться.

Я впитываю каждое слово Бене, как полный котел волшебного зелья. Всё, что она мне рассказывает, я и так подозревала! Ришар Видам — подлец, отребье, которое не колеблется давить других. Приносить их в жертву. Он построил свою карьеру на лжи. Паразит. Паразит, которого я раздавлю!

— Ладно, — заключила Бене, — хватит болтать. Завтра ты должна быть на высоте, чтобы достойно представлять «Прерию» перед священниками из Камиль-Се. И ещё должна тебе сказать, Фолетт, твой папа продолжает преследовать судью по делам несовершеннолетних и Боколини. Они хотят вместе что-то устроить, организовать вашу встречу в один из дней, в месте, которое могло бы заставить тебя сказать «да. - Они думают о ярмарке Сен-Ромен. Уверяю тебя, я к этому не имею никакого отношения.

Видит ли она, как я кривлюсь под простыней? Никто ничего не добавляет. Мы целуемся. Перед тем как выключить свет, она кладёт конверт у моей постели.

— Для тебя, Фолетт, опять почта.

Как только Бене вышла, я бросилась к конверту. Я узнала почерк Лазаря! Но ещё не успела я его вскрыть, как услышала треск у окна нашей спальни.

Выстрелы из автоматов!

Нам понадобилось две секунды, чтобы понять: кто-то на улице развлекается, бросая в нас гальку. Мы бросаемся к окну, открываем его, собираемся выпалить нашу лучшую порцию ругательств, но в тот момент, когда наклоняемся, наши оскорбления застревают в горле.

Я не верю своим глазам.

Это Стив!

Он прислонил свой мопед к стене. Должно быть, он толкал его или доехал на педалях прямо под наше окно, чтобы мы не услышали звук его сломанного глушителя. Он поднимает к нам свою помятую голову.

— Как дела, девчонки?

И, не дожидаясь ответа, словно фокусник, собирающийся проделать фокус, он щелкает пальцами. Загорается единственная фара его мопеда, освещая тротуар. Стив выпрямляется в свете фонаря, открывает свой Quid, наверное, на странице «Шедевры романтической поэзии, - и начинает декламировать.

Нина, пойдём посмотрим, не распустилась ли роза,

Которая сегодня утром раскрыла

Своё пурпурное платье под солнцем…

И цвет её, подобный твоему…