Звоню Пьеру, диктую опись и прошу как можно скорее связаться с нанимателем.

— Как ты, сокровище? Голос у тебя такой напряжённый. Никто не обижает?

— Со мной всё в порядке, месье Дюваль. Они же католики. Можете задать вашему знакомому один вопрос?

— Конечно, детка.

— Спросите его: наша спешка как-то связана с "Книгой Откровения"?

— Записал. Передам дословно.

— Если он хочет ускорить процесс, пусть даст мне прямой контакт.

— Ох, не уверен, что он согласится... Но я передам.

Перебрасываемся парой фраз о семьях, обсуждаем лионские сплетни и прощаемся. Внутри всё сжимается от непонятной тревоги. Бросаю взгляд в окно — на дом священника. За роялем, как изваяние, застыл знакомый тонкий силуэт.

«Удобный способ для исповеди... В доме у молодого святого отца».

Я резко захлопываю шторы, чтобы не видеть это зрелище. Почему оно меня цепляет? Неужели из-за того, что они видят во мне чужую? Что, будь обстоятельства иными, мы могли бы стать друзьями? Вздор. У меня в Лионе полно друзей. Снова подхожу к окну, слегка раздвигаю портьеру. Или, может, я просто завидую Виолетте? Эта серая мышка сумела заинтересовать Эдмонда — значит, в ней есть что-то, чего я не разглядела.

К чёрту их. Лучше найду книгу на вечер. По иронии судьбы, на полке находится «Поющие в терновнике». Пробегаю глазами пару глав и гашу свет.

Кажется, вломиться ко мне на рассвете стало для местных новым развлечением. Накидываю на пижаму бесформенный кардиган и бреду к двери. На пороге — Эдмонд. Снова он.

— Здравствуй. Войду?

«А у Виолетты ты тоже всякий раз это спрашиваешь?»

— Зачем? — Видимо, я действую ему на нервы не меньше, чем он мне. Хотела бы ответить полегче, но не выходит.

— Просто правила приличия. Но, вижу, они тебе не указ. Ладно, скажу здесь. Мадам Фанже в четверг устраивает приём по случаю приезда мужа и сына. Ты приглашена.

— С чего бы это?

— Потому что я тебя рекомендовал. О чём теперь горько сожалею. — викарий разворачивается и уходит, не дав мне и слова вставить.

Что это было? Попытка помочь? Сомневаюсь — он ведь не в курсе моих дел. Тогда что? Чистая вежливость? Желание выглядеть благодетелем? Или он подкидывает меня Фанже, как броску пираньям, чтобы они меня растерзали? Идти туда — сомнительная затея.

Нужно выйти и проветрить голову. После вчерашнего у Жизель я всё ещё не в себе. Опускаюсь на диван, закрываю лицо ладонями. И вдруг тихо смеюсь, до меня доходит. Атмосфера этого города и его обитатели медленно влияли на мои устои, а тот мистический бред в шатре стал последней каплей.

Возвращаю «Новый Завет» на полку, нарочно игнорируя другие религиозные книги. Похоже, предыдущий жилец не был католиком. Может, поэтому меня и подселили именно сюда? Мне правда нужен глоток свежего воздуха. Привожу себя в порядок и выхожу из дома.

Иду на главную площадь — сердце Вигора. Осматриваю здания, идеально вписывающиеся в общую готическую канву. Сажусь на скамью и открываю блокнот. Намечаю перспективу, делаю первые штрихи. Меня отвлекает автомобильный гудок. Поднимаю голову и вижу Анри: он машет мне из окна машины, ухитряясь одной рукой держать руль. Его отец лишь сухо кивает.

Парень явно хочет мне на что-то намекнуть. Собираю карандаши и иду к дому Леруа.

Стучусь довольно долго, пока наконец не появляется Софи. Она молча обнимает меня и втягивает внутрь. Сразу вижу — с ней что-то не так. На ней безразмерное платье-мешок унылого бежевого цвета, сливающееся с мебелью. Ни косметики, ни укладки — волосы стянуты на затылке. Глаза и губы распухли от слёз. Но даже сейчас она прекрасна. «Милая моя Софи, что с тобой произошло?»

— Лия, мне так стыдно. Прости за тот ужас у Лилиан.

— Брось, не говори ерунды. Мы здорово провели время.

— Нет! Я вела себя как последняя дура. — Девушка упрямо смотрит в пол.

— Софи, все хоть раз напиваются в молодости. Не кори себя так.

— Но я подвела отца! — Она больше не может сдерживаться и разряжается слезами.

Сажусь рядом, обнимаю её и тихо глажу по волосам. Постепенно рыдания стихают, она вытирает последние капельки слёз и тяжело вздыхает.

— Спасибо, что пришла.

— Я всегда приду. Ты же моя подруга. Ты всё ещё в опале?

— Меня и не наказывали. Просто папа так расстроился... А я не смогла вынести его взгляда. Погоди, откуда ты узнала?

— Заходил Анри. Он за тебя волнуется.

Мой взор снова цепляется за детский рисунок на стене — семейный портрет Леруа. Теперь я понимаю, почему он вызывает у меня щемящую грусть. Софи — единственная женщина в семье, и её кулинарный талант — не случайная удача, а навык, отточенный с детства. Сколько лет ей было, когда они остались без матери? Отец с братом боготворят её, но не могут дать ей того, что дала бы мама. Кому она может рассказать о своих девичьих переживаниях? Мужчины взвалили на плечи девочки груз ответственности — быть образцовой дочерью, но никто не научил её как.

— Анри... Мой добрый брат. — Софи безучастно разглядывает свои руки.

— Знаешь, чем я занималась эти два дня? Читала учебники по медицине.

— Это похвально. А учебники по актёрскому мастерству у тебя есть?

— Ты прекрасно поняла, о чём я, Лия. Я не подведу отца.

— Софи! Ты не должна хоронить свою мечту! Я уверена, ты могла бы стать блестящей актрисой.

— Давай не будем. Ладно?

Киваю. Ей нужно время. Но я не позволю ей похоронить свой талант — обязательно вернусь к этому разговору.

— Ты в курсе, что Фанже устраивают приём?

Софи бросает взгляд на календарь и с раздражением вздыхает.

— Чёрт, совсем забыла. Август же. Шарль и Огюстен приезжают на короткий отпуск.

— Муж Мадлен?

— Да, — кивает блондинка. — Скоро и мне принесут приглашение в это логово ханжей. — Софи с силой комкает подол платья, и её лицо становится решительней.

— Эдмонд сегодня передал, что я тоже в списке гостей. Приём в четверг.

— Правда? Вот здорово! Наконец-то у меня там будет союзник!

Я ещё не сказала «да», но мысль идти туда вместе с Софи меняет всё.

— И что там обычно происходит?

— Скучища. Огюстен будет вещать о своём величии, а его сынок-индюк — вертеться рядом, ловя каждое слово.

— И все этому рады?

— Не все. И, если честно, я удивлена, что тебя позвали. Обычно там только «элита».

— Это Эдмонд настоял.

— Какой же он добряк.

— Вряд ли им движет доброта.

Мы замолкаем, каждая погружённая в свои мысли. Всё это больше похоже на попытку поставить меня на место. Да и Софи там держат для галочки.

— Зачем ты вообще туда ходишь?

— Таков этикет. Отвечать на приглашения «друзей». Отец с Анри всегда отмазываются работой, так что светские обязанности лежат на мне.

Что бы они ни задумали, я не дам подругу в обиду. Мне скоро уезжать, но до отъезда я успею дать понять всем, что Софи Леруа — не их жертва.

— И как там принято одеваться? Я вряд ли привезла с собой что-то подходящее.

— Лия, не забывай, где мы. Достаточно скромного платья.

Мы переглядываемся с хитрой улыбкой.

— Но ведь мы можем выглядеть незабываемо? — Мои глаза блестят озорством.

— Разумеется. Пусть подавятся своим возмущением.

Искра бунта в ней ещё жива, и я с радостью подбрасываю в неё хворосту. Софи обещает позвонить перед выходом. Оставив её в бодром настроении, возвращаюсь на площадь — нужно закончить эскиз.

Сижу на каменной скамье, подставив лицо прохладному ветерку. Здание мэрии выглядит аскетично, а вот соседний особняк — настоящая готическая сказка. Контрфорсы, аркбутаны, химеры... А над главным входом — витраж-роза, рассказывающая какую-то библейскую историю. Подхожу ближе, чтобы рассмотреть.

На стекле ангелоподобные существа вручают книгу с резной обложкой людям в лохмотьях. Рисунок так детален, что виден каждый штрих, каждая морщинка на лицах.

— Это работа одного из первых поселенцев, — раздаётся за спиной скрипучий голос. Тремле. — Прошло десять веков, а выглядит как новенький. Вот что значит истинная вера.

Я не оборачиваюсь, не хочу провоцировать старика. Но тема интересная.

— Что здесь изображено?

— Истина, мадемуазель.

Я жду продолжения, но слышу лишь удаляющиеся шаги. Обернувшись, вижу его сгорбленную спину.

Возвращаюсь к эскизу, но понимаю, что блокнота для такой красоты мало. Здесь нужны краски и большой холст. Кажется, я нашла себе главную работу на эти каникулы.

Время летит рутинно: прогулки с детьми Леруа, эскизы и чтение занятных книг из домашней библиотеки. В расследовании — ни единого продвижения.

Таинственный месьё так и не вышел на связь. Четверг застаёт меня за перебором скромного гардероба. Несмотря на живую натуру, одежда у меня в основном строгая. Я обещала Софи быть на равных, но так и не нашла, где купить подходящее платье. Взгляд падает на мутные, когда-то прозрачные чехлы, оставленные прежним хозяином. Идея, конечно, нелепая, но чем чёрт не шутит. Вскрываю их один за другим — унылые мужские костюмы, рубашки, свитера. И когда надежда уже почти угасает, в последнем пакете обнаруживаю женские вещи. Стиль бохо, но под грудой бесформенных тканей — оно. Изящное платье бордового цвета, украшенное тончайшей бахромой-кисточками. Примеряю — сидит почти идеально.

Софи не звонит в условленное время, но вскоре раздаётся стук в дверь. Открываю — и мы замираем в немом восторге друг перед другом. На блондинке — небесно-голубое атласное платье на тонких бретелях, выгодно подчёркивающее все её достоинства. Мы безупречны и, поймав обоюдное восхищение, не можем сдержать улыбок, предвкушая зелёные от ярости лица Фанже.

Всё семейство Леруа уже в сборе, и для меня в машине находится местечко. Здороваюсь с мужчинами. Во взгляде Анри читаю сожаление — он явно передумал отказываться от вечера. Лоран пребывает в добром расположении духа, видимо, им с дочерью наконец удалось поговорить по душам. Софи сияет, и её настроение заразительно.

У особняка Фанже мужчины ретируются по своим делам, и мы с подругой, взявшись под руки, направляемся к массивной резной двери.

— Ты выглядишь потрясающе, — шепчу я, — но как ты решилась надеть это? — Косо указываю взглядом на её открытые плечи.

— Спасибо, ты тоже! Если бы я пришла так, как они считают правильным, это означало бы их победу. Я покорилась бы и приняла правила. Но я не готова сдаваться.

— А как же Шарль?

— Пусть пускает слюни, сколько угодно. Теперь это семейство меня не страшит. — Софи слегка сжимает мою руку и стучит в дверь.

На пороге возникает мадам Фанже в чёрном закрытом платье. Она силится улыбнуться, но быстро оставляет эту затею и жестом приглашает нас внутрь. В доме людно, даже слишком. Гости разбились на небольшие группы, занимая друг друга беседой. Огюстена Фанже определяю моментально — мужчина со строгими чертами лица и густыми бровями восседает в кресле в центре гостиной. Его сын, тот самый щёголь, вальяжно развалился на диване по правую руку от отца. Безупречный дорогой костюм дополняют массивные золотые часы. Прибывшие Фанже собирают вокруг себя добрую половину гостей. Замечаю, как Софи морщится при взгляде на Шарля, который пока не заметил нас.

— Скоро подадут ужин, и это, пожалуй, самая тяжёлая часть приёма.

— Почему?

— В столовой очень много света, и все, не стесняясь, разглядывают друг друга, бросая колкости в сторону неугодных.

«То есть сегодня — в нас», — мысленно отмечаю я.

Чувствую лёгкое прикосновение к плечу и разворачиваюсь, увлекая за собой Софи. Перед нами Эдмонд Дюран в костюме цвета горького шоколада. В отличие от Шарля, ему не нужны ни укладка, ни дорогие побрякушки, чтобы выглядеть величественно. Его взгляд скользит по нам — нет, только по мне, — изучающе и пристально.

— Девушки, я рад, что вы пришли. Надеюсь, моя речь после ужина послужит вам утешением и наставлением.

— Благодарим, святой отец. Для нас честь слушать вас. — Софи улыбается так искренне, словно говорит чистую правду.

Викарий ещё на мгновение задерживает взгляд на моём платье, а затем отступает, растворяясь в толпе.

В дверях вновь появляется мадам Фанже и приглашает гостей к столу. К моему удивлению, мы направляемся не в столовую, а выходим на задний двор. Узкая терраса ведёт к просторной беседке, что сияет множеством мерцающих огоньков. Хозяйка останавливает процессию, хлопнув два раза в ладоши. Потолок и колонны беседки вспыхивают тёплым светом. Гости аплодируют и рассаживаются за огромным богатым столом.

— Эдмонд, не удостоите ли нас молитвой? — обращается мадам Фанже.

— С благодарностью, мадам. — Викарий встаёт.

Вигорцы, словно по команде, складывают ладони на краю стола и замирают. Мы с Софи послушно следуем их примеру.

«Господи, Боже наш, мы благодарим Тебя за щедрость Твою и за хлеб насущный, что Ты ниспосылаешь нам. Мы благодарим Тебя за дом сей, за хозяев его, Огюстена и Мадлен, чья сила и стойкость служат опорой общине нашей. Каждому из нас Ты определил путь в этом граде, роль в общем служении. Укрепи нас в следовании по стезе, Тобой предназначенной, дабы каждый на месте своём, будь то ремесленник, пастырь или хранитель очага, нёс свет веры и сохранял уклад наш неизменным. Благослови пищу сию и собравшихся здесь во имя Твоё. Аминь».

После дружного «Аминь» приступаем к трапезе. На столе — изобилие местных деликатесов, и я не отказываю себе в удовольствии как следует оценить сырную тарелку. Среди фруктов замечаю виноград.

— Это местный урожай? Не рановато? — наклоняюсь к Софи.

— У Фанже есть теплицы, там виноград зреет раньше.

— Я не видела их со склонов.

— А, это лишь малая часть их владений, — уклончиво отвечает она. — Попробуй, виноград Фанже — лучший.

За столом завязывается светская беседа, и кажется, вечер может пройти вполне приятно. Но мадам Фанже резко меняет тему.

— Сегодня за нашим столом гостья. Лия Русс. — Она указывает на меня рукой, переключая всеобщее внимание. — Мадемуазель Русс, как мне думается, не является католичкой, но приятно видеть, что она относится к нашим традициям с уважением и покрывает плечи. Ведь откровенность уместна лишь в супружеском ложе, а иное — греховно.

Все взгляды от меня плавно скользят к Софи, которая старательно делает вид, что не понимает намёков. Так вот зачем горгулья заговорила обо мне — чтобы пристыдить Софи. Что ж, сама напросилась.

— О, это чистая случайность, мадам. Я и не думала подбирать одежду, опираясь на домыслы. К тому же, что такое грех?

— Все грехи давно описаны, и соблазн — один из них. Женщина должна быть священна и быть опорой для мужчин, а не провокацией на блуд.

Огюстен жестом приказывает жене замолчать. Ему за годы брака явно надоел трёп Мадлен. Похоже, в доме патриархат, потому что мадам немедленно опускает глаза. Мужчины заводят разговор о бизнесе, и я понимаю: община живёт как единый организм, где у каждого своя, раз и навсегда определённая роль.

На нас с Софи продолжают бросать брезгливые взгляды, и мне уже хочется покинуть это змеиное гнездо. Шарль просто пожирает Софи глазами, выпав из «мужского» разговора. Мне хочется воткнуть ему в бедро вилку, жаль, сидит далеко. Софи сохраняет ледяную маску, и только я замечаю, как подрагивают её ресницы. Она пытается улыбнуться мне и бросает небрежное:

— Привыкай.

Стараюсь расслабиться и украдкой разглядываю гостей. Рядом с мадам Ле-Клерк сидит девушка, которая приковывает моё внимание. Белые, словно снег, волосы, фарфоровая кожа и почти прозрачные глаза. В светлом платье она больше похожа на призрака, чем на человека. Словно мраморная статуя, лишённая всего людского. Присматриваюсь и нахожу сходство с мадам Ле-Клерк, хотя различий между ними куда больше. Лицо девушки отражает черты матери, но не вызывает ни капли отвращения. Они удивительно тихие для хозяев города, и я окончательно убеждаюсь в их бутафорности.

Меня отвлекает пристальный взгляд, который ощущается буквально кожей. Перевожу взгляд к Фанже. Это священник разглядывает меня, словно сложный ребус. Виолетта сидит напротив, рядом с матерью, которая занимает вместе с мужем голову стола. Шарль расположился среди молодёжи, поэтому по правую руку патриарха восседает викарий.

«Думаешь, смутишь меня?»

Продолжаю ужин, элегантно отправляя в рот аккуратные кусочки дичи. Эдмонд не отстаёт, и я отвечаю ему тяжёлым взглядом. Но, кажется, он погружён в свои мысли и смотрит не на меня, а сквозь.

Наконец ужин подходит к концу, и мы с Софи не скрываем облегчения. На улице уже по-осеннему прохладно, и большинство гостей возвращается в дом. Кожа Софи покрывается мурашками, и нам тоже приходится укрыться внутри. Пока старшее поколение, накинув шали и пиджаки, возвращается в беседку, центральное место в гостиной занимает Шарль. Наблюдаю за служанками, которые расторопно меняют в беседке блюда на лёгкие закуски и десерты. Меня отвлекает голос Старшего сына Фанже.

— Софи, не стойте там, подойдите к нам.

Вижу, как у неё дрогнул подбородок, но, вспомнив, что я рядом, она гордо направляется к компании хозяина. Блондинка садится в кресло напротив Шарля, и вся его свита бросает на неё грязные взгляды. Настоящие гиены. Иду следом и останавливаюсь у кресла девушки, положив руку на изголовье.

— У тебя очаровательная подруга, Софи. Представишь? — Шарль вальяжно откидывается на спинку стула.

Опережая Софи, подхожу к нему и протягиваю руку. Ему приходится встать, чтобы ответить на рукопожатие.

— Лия Русс. Будем знакомы.

Шарль что-то невнятно бормочет, похоже, его настроение поддеть нас поубавилось. Я же перехватываю инициативу, поочерёдно приветствуя каждого из его шайки. Девушки учтиво скрывают неприязнь, парни же явно под впечатлением. Они даже перестают пялиться на Софи. Интересно, что этот гадёныш о ней наплел?

Даю Софи передохнуть и охотно отвечаю на вопросы местных о жизни в Лионе. Шарль продолжает сверлить блондинку взглядом, но в одиночку выглядит скорее жалко, чем грозно.

Нас прерывает появление Виолетты. Она не изменяет себе — строгое платье, аккуратная причёска, неброский макияж. Эдмонд следует за ней, и это придаёт Виолетте величественный вид. Хрупкая брюнетка грациозно подходит к роялю и занимает положенное ей место.

— Перед тем как Виолетта начнёт играть, я хотел бы сказать несколько слов, — Эдмонд выходит на середину гостиной. — С позволения хозяина дома. — Он почтительно склоняет голову в сторону Шарля.

Тот отвечает небрежным взмахом руки. Оба прекрасно понимают, что Эдмонд оказывает почтение не ему, а его положению.

«Чада мои, — начинает викарий, и его голос, тихий и ровный, заставляет комнату замереть. — Сегодня я хочу обратиться к вам, глядя на наших детей, на будущее нашей веры. Ибо сказано: „Наставь юношу при начале пути его; он не уклонится от него, когда и состарится“. Вера наша — как виноградная лоза, что тянется из глубины веков. Каждое новое поколение — это её побег, её надежда на жизнь вечную. Но лоза хрупка. Её могут иссушить чуждые ветра, могут отравить чужие семена. И долг наш, долг старших, — оградить эти молодые побеги, укрепить их на стене праведности, напоить водой истинной веры. Пусть никто не соблазнит малых сих! Горе тому, кто сеет сомнения, кто указывает ложные тропы, кто своим примером уводит их с пути, указанного Господом. Ибо таковых ждёт участь бесплодной смоковницы. А тех, кто уже свернул на обочину, — и мы видим такие заблудшие души среди нас, — мы обязаны вернуть. Наставить. Вразумить. Проявить строгость, ибо иногда одно лишь милосердие — это жестокость по отношению к душе, обречённой на погибель. Мы должны быть стражниками не только стен наших, но и душ наших детей. Да не угаснет свет веры в их сердцах. Аминь».

Он не смотрит на меня напрямую, но каждое его слово будто отскакивает от стен и бьёт точно в цель. В комнате повисает тишина, и затем Виолетта касается клавиш, изливая в тишину первые аккорды торжественного и печального произведения.