Хозяйка жестом приглашает нас в гостиную, раскинувшуюся слева от помпезной лестницы. Из обрывочных фраз становится ясно, что месьё Леруа в этом доме — такой же гость, как и я. Замечаю его скованность перед чопорной мадам, представившейся Мадлен Фанже.

Указательным перстом она предписывает мне место, куда, по её мнению, я должна неукоснительно присесть. Возражений она, кажется, не потерпит. Что ж, стоит это проверить. Игнорирую роскошный, но строгий диван цвета бургундского вина и направляюсь к куда более занятному объекту — английскому пианино, стоящему у арочного окна. Навскидку отношу его к XIX веку. Рассматриваю резьбу с цветочным орнаментом, ищу следы времени, но тут слышу строгий голос, ударивший, словно ивовый прут:

— Мадемуазель, нам всем будет удобнее говорить лицом к лицу.

Фанже замирает у софы, тщательно сдерживая гнев. Однако дёргающаяся вена на её высоком лбу выдаёт настоящее негодование. Мысленно ставлю на ней клеймо тиранки и, наотмашь бросив «виновата», занимаю центральное место на багровой тахте.

— Месьё Дюран скоро прибудет, и мы коллективно примем решение, касающееся вас. Наша домоправительница Жюли подаст чай и второй завтрак через... — Мадлен молниеносно бросает взгляд на раритетные часы, — тринадцать минут.

Похоже, бедной Жюли не позавидуешь. Дом Фанже больше напоминает казарму, чем благородное пристанище.

— Месьё Дюран — мэр Вигора?

Женщина смотрит на меня так, словно я произнесла несусветную глупость.

— Он — викарий, — укоризненно поправляет старуха. Похоже, у местных церковный сан ставится выше светской власти. Любопытно.

Леруа, сославшись на неотложного пациента, со скоростью стрелы ретируется из «уютного гнёздышка» Фанже, оставляя меня на съедение гарпии.

— Кто вы и с какой целью приехали? — начинает допрос Мадлен, усаживаясь в безусловно дорогое, несмотря на внешнюю аскезу, кресло. Осматриваю предмет — да, он из той же серии, что и мой диван. Справа — его брат-близнец. У резного камина — ещё парочка. Фанже собрали коллекцию или это наследие их династии?

— Я художница и ищу вдохновения в новых видах.

Вижу, упрямица мне не верит. Как часто сюда попадают незнакомцы и со всеми ли они так подозрительны?

— Далеко же вам пришлось уехать. Мне сказали, вы из Лиона.

— Я пейзажистка. В Лионе мне просто уже нечего изображать.

Мадлен даже не пытается скрыть неприязнь. Она, очевидно, воспринимает меня как маргиналку, чем окончательно меня забавляет. Чудная выдастся поездка.

Доносится шум шагов со стороны крыльца. Хозяйка спешно выходит навстречу гостю. Как приличная девочка, я должна ждать в гостиной. К счастью, я не такая. Следую за Мадлен. Когда я появляюсь в холле, незнакомец снимает с головы шляпу. Повесив головной убор на вешалку, он неожиданно оборачивается прямо ко мне. Меня словно опаляет жаром, хотя в его взгляде нет ни капли осуждения.

— Приветствую, мадемуазель.

Моё внимание приковано к его лицу, но нас прерывают. Фанже оборачивается и застаёт меня на месте моего маленького преступления. Вена на её лбу пульсирует сильнее, губы ползут вниз, готовые изрыгнуть поток ругательств.

Ситуацию спасает появившаяся в холле девушка в сером рабочем комбинезоне, не лишённом, впрочем, своеобразного изящества.

— Мадам, обед подан.

Фанже выверенно находит в холле напольные часы и, успокоившись, кивает. Кажется, она хочет контролировать абсолютно всё. «Наверное, она и спит в обнимку с этим хронометром», — мелькает у меня в голове, и я снова нелепо улыбаюсь.

Указав мне на уборную, женщина и священник остаются в холле. Спиной я чувствую их взгляды. Возвращаюсь и застаю их на тех же местах, погружёнными в молчаливый диалог.

Внезапно раздаётся стук каблуков по лестничному паркету. Подхожу к моим новым «радушным» друзьям — мне тоже не терпится узнать, кто спускается к нам.

Девушка появляется в поле зрения, и я пристально её разглядываю — раз уж меня считают нахалкой, не буду портить впечатление. Стройная, почти андрогинная фигура скрыта простым чёрным платьем в пол. На плечах — лёгкая паутинка-шаль, кольца кружева обнимают хрупкие ключицы. Графитовые волосы собраны в аскетичную причёску, пресекающую любую вольность. Она напоминает мне свою мать — не внешностью, нет, а состоянием. Словно наивное дитя растворилось в образе матушки, став её бледной тенью.

Она приближается, и вот что я вижу! В карих глазах, в разрез всей внешней аскезе, плещется настоящая страсть. И предмет её обожания стоит бок о бок со мной. О, как всё запущено. Девушка буквально тает рядом со священником, и это так заметно, что даже мне становится неловко.

Она тихо, почти шёпотом, здоровается с викарием, обменивается с ним парой светских фраз. Её маман, похоже, ни капли не удивлена поведением дочери. Что ж, праведники, оказывается, не без греха. Взгляды обращаются ко мне, и приходится вступать в беседу.

— Прошу, пройдемте в столовую. Расскажете о себе за чаем, — Мадлен Фанже походкой капитана фрегата возглавляет процессию. Её дочь, представившаяся Виолеттой, безропотно следует за родительницей.

Я иду между Виолой и викарием его взгляд, прикованный к моим лопаткам и шее, буквально ощущается. Признаться, я не обделена мужским вниманием и обычно оно меня не смущает, но сейчас меня посещает иное чувство, настороженное и острое.

За столом Мадлен Фанже занимает главное место, по правую руку от неё — пастырь, по левую — Виолетта. Я сажусь напротив. Свет из окон за их спинами скрывает лица в тени, моё же, напротив, оказывается полностью освещено. Смотрят, будто на снег в июле, но мне не жалко — пусть разглядывают.

Викарий читает краткую молитву. Домочадцы не берутся за руки, а лишь складывают ладони на краю стола, склонив головы. Я храню подобающее молчание, вторив общей атмосфере. После «аминь» жизнь возвращается в привычное русло. Крошечные сэндвичи со свежим салатом и спелым ломтиком томата занимают меня куда больше их молчаливого презрения. Чай, идеальной температуры, с тонкой ноткой чабреца, прекрасен. Обитатели дома не отводят глаз, надеясь, видимо, смутить меня, но это никак не портит мой аппетит. Интересно, как бы они развлекались не окажись я здесь?

— Кто из художников вас вдохновляет? — пастырь пытается завести светскую беседу.

— Мне близки Ханс Руди Гигер, Мауриц Эшер, нравится и Климт.

— Неожиданный выбор для пейзажистки, — подмечает священник.

— Вы знакомы с их работами, святой отец?

— Разумеется, — отвечает собеседник, и в его глазах мелькает искорка.

Я наконец могу как следует разглядеть мужчину, когда глаза привыкают к свету. Ему едва ли за тридцать. Он красив, даже чересчур, и его снисходительный взгляд говорит, что он отлично об этом осведомлён. Темные волосы, цвета горького шоколада, мягко струятся крупными волнами. Черты лица будто выверены по античному канону — эталонные и оттого немного скучные. Могу понять Виолетту, которая уже минуту буравит меня недобрым взглядом. Девушка шекспировски юна и вся во власти романтических грёз. Что ещё остаётся делать в такой глуши?

Мы ещё немного беседуем, прежде чем разговор переходит к моему проживанию. Инициативу берёт мадам Фанже.

— Вы можете остановиться в домике рядом с бакалейной лавкой. Он, хоть и невелик, но находится в самом центре города.

«Прямо как твоё поместье», — мелькает у меня в голове. «Решила держать меня поближе?»

— Благодарю вас, мадам. Но художнику необходимо уединение. Мне бы больше подошёл какой-нибудь скромный домик на окраине.

Она уже собирается возразить, но викарий опережает:

— Пусть остановится в семнадцатом доме на Тенистой улице. Дом находится почти на окраине, но отгорожен от внешнего мира моим жилищем.

Предложение приходится Фанже по душе, и она утвердительно кивает.

— Разве такие решения не должен принимать мэр? Вдруг он будет против?

— Она, — не без удовольствия поправляет меня Виолетта.

Её маменька тут же перехватывает инициативу, чтобы вставить и своё слово:

— Мадам Клеменс Ле-Клерк не станет возражать, не беспокойтесь. Она не смогла с вами встретиться, занята работой. К тому же, ключи от этого дома находятся у меня.

"Ну конечно, ведь работа с населением в две тысячи человек — непочатый край".

Мне думается, она ещё большая ханжа, чем Фанже, если такое вообще возможно. Что ж, теперь у меня в придачу к дому и надзиратель-священник. Ну и пусть.

Закончив трапезу, викарий вызывается показать мне жильё. Прощаясь с хозяйками дома, я ясно читаю в их глазах: облегчение — у мадам Фанже, и немую печаль — у её дочери. Мужчина смотрит прямо на Виолетту, но словно не видит её. Да и какой в этом смысл? Он обязан хранить целибат.

Покинув поместье, я ощущаю, как ко мне возвращается отличное настроение. Вигор прекрасен, и я собираюсь вдоволь насладиться его видами. Дюран на ходу надевает шляпу и догоняет меня двумя уверенными шагами.

Как художника, поселение поражает меня с первых же шагов. Это город-диптих. На одной его створке — суровая, аскетичная реальность: приземистые католические дома, сложенные будто из одной сплошной молитвы и камня. На другой — взрывная, помпезная готика, где каждый шпиль — это устремлённая к Богу линия, а каждая химера — застывший грех. И самое удивительное, что эти контрасты не спорят, а поют дуэтом. Пока Дюран молча шагает рядом, я мысленно составляю эскизы: вот строгий силуэт церкви на фоне рядовых построек, вот игра света и тени в арочном проёме лавки. Мы проходим сквер, где линии аллей выверены словно по циркулю, и выходим на улицу, что представляет собой вереницу магазинчиков и кофеен — островки мирской суеты в этом каменном хорале веры.

Величественная часть города остаётся позади, и мы выходим на одну из неприметных улочек. Живут здесь заметно беднее, но безупречная чистота, кажется, довлеет над всем городом без исключений. Наша прогулка завершается у скромного домика, отделанного бледной штукатуркой кремового оттенка. Во внутреннем дворике — запустение, хотя иного я не ожидала. Я здесь всего на последний месяц каникул, так что меня всё устраивает.

— Почётные горожане — воспитанники старой школы. Советую тебе быть уважительнее. Нам с тобой светский этикет ни к чему. Обращайся ко мне на «ты».

— Советуешь? С чего бы? И почему ты поддержал мою идею убраться на окраину?

— Сколько вопросов. — Эдмонд улыбается, но совсем не так, как мадам Фанже. Его улыбка наглая, и она мне откровенно не нравится. — Всё, что от тебя требуется, — быть вежливой. Неужели это так сложно? Горожане — моя паства, и я не позволю развращать их умы дурными идеями.

— С чего ты решил, что я буду?

— Прочитал это в твоих глазах за столом. И, Лия, когда приходишь в чужой дом, принято покорно соблюдать его правила. В противном случае тебе лучше уехать.

Он протягивает мне ключи, затем разворачивается и молча уходит к своему дому. Радушно, ничего не скажешь. Я провожаю мужчину взглядом — что ещё остаётся? Дом викария, хоть и последний на улице, бедным не назвать. Он сдержан, но в нём есть толика изысканности. Его графитовый цвет лишь подчёркивает характер хозяина. Я стою так ещё мгновение, а затем спешу познакомиться со своим жильём. Ещё не хватало, чтобы священник застал меня за подглядыванием.

Домик внутри неожиданно уютный, хотя и требует основательной уборки. Пожалуй, с этого и начну. Достаю мобильник и обнаруживаю, что нет ни единой полоски связи. Просто прекрасно! Как теперь связываться с Пьером? Вспоминаю его наставления насчёт самостоятельности. Похоже, пришло время действовать под собственным руководством. Ладно, Пьер, но мама будет ужасно взволнована моим молчанием.

Решаю идти к Эдмонду за разъяснениями. Подношу руку к дверному звонку, но нажать не успеваю. Викарий сам распахивает дверь, и всем его видом — раздражённым, напряжённым — читается лишь один вопрос: «Что ещё?»

— Я заметила, что здесь нет мобильной связи. Мне нужно позвонить родителям.

Он не пускает меня внутрь. Тянется к шляпе, набрасывает её на голову и закрывает дверь снаружи.

— Связь здесь только стационарная. Телефоны есть в каждом доме, но тебе лучше позвонить с почты.

"Значит, и у тебя дома есть телефон, однако мне его ты не предложил. Может, одолжить у кого-то раритетный аппарат?"

— Не подскажешь, где можно достать такой телефон для моего дома?

— Прогулки до почты не прельщают? Ходьба полезна для мышц и костей.

— Меня не прельщает необходимость бежать чёрт знает куда в экстренном случае.

— Каком случае? — Его взгляд становится недобро-весёлым. — Неужели предполагаешь в нас опасность?

Ругательство он пропускает мимо ушей, и я это отмечаю.

— Мне нравится разговаривать по телефону, лёжа в постели, прикрытой лишь тонкой шёлковой простынёй.

Жду словесной оплеухи, но, к разочарованию, он полностью игнорирует провокацию.

— Принесу тебе телефон вечером. В доме никто не живёт, да и гостей мы не ждали. Почта находится на пересечении главной и второстепенной улиц, за следующим кварталом. Мне пора в церковь. Думаю, ты разберёшься.

Он не даёт мне возразить и живо удаляется в противоположную сторону. Похоже, что я могу заблудиться, местных вообще не волнует. Интересно, это способ выпроводить меня, или они здесь всегда такие?

Решаю оглядеться и замечаю в нескольких кварталах шпиль здания мэрии. Там ведь тоже должен быть телефон, верно?

Сменив маршрут, решительно шагаю на встречу с главой этого странного места. Возможно, она окажется дипломатичнее своих соратников. К тому же, это женщина. Вспоминаю Фанже — надеюсь, не такая.

Преодолеваю главную дверь. Уточнив у охранника дорогу, поднимаюсь на второй этаж. Вполне приветливая помощница мэра велит мне подождать и направляется к хозяйке. После недолгого ожидания меня приглашают.

Я захожу внутрь и впервые за этот день совершенно теряюсь. Передо мной сидит не женщина, а настоящая королева. Не та, из-за которой рыцари теряют головы, а та, от чьего упоминания по телу пробегают мурашки. Прячу взгляд в пол. "Что на меня нашло?"

— Здравствуйте. Чем обязана?

А вот голос звучит совершенно вразрез с её величием — скрипучий и слабый. Я поднимаю взгляд и бегло осматриваю женщину. Я никогда не сужу людей по внешности, и, откровенно говоря, наружность мадам Ле-Клерк ничем не примечательна. Но меня накрывает волной отвращения от одного взгляда на её лицо. Так вот почему город прячет свою хозяйку, словно бородавку, под слоями одежды. Стараюсь голосом не выдать чувств.

— Я Лия Русс, прибыла утром. Решила зайти, познакомиться.

— Я знаю о вас. Добро пожаловать. Вас устраивает жильё?

— Да, благодарю. Домик очень милый.

— У вас есть ко мне вопросы?

— Да в общем-то нет, — заминаюсь я. — Мне нужно позвонить домой. — Больше мне нечего сказать. Задавать вопросы мадам совершенно не хочется.

— Воспользуйтесь телефоном в приёмной.

Я прощаюсь. Глупо вышло. Хотела разузнать о городе, но так ничего и не спросила. И откуда это чувство, что она всё равно не ответила бы?

Не успеваю взять трубку, как в дверях появляется мадам Фанже. Она натыкается на меня, словно на корень, торчащий из земли, и это вызывает у неё море раздражения. Женщина сдержанно кивает мне и помощнице, затем скрывается в кабинете мэра. Хочу устроить допрос секретарше, но та ретируется, сославшись на обед.

Что ж, по крайней мере, поговорю по телефону без лишних ушей.

Мама отвечает почти сразу, и её ласковый голос возвращает в душу спокойствие. Я сообщаю, что добралась благополучно и город поистине впечатляет. Собираюсь продолжать убеждать её — и себя, — что всё прекрасно, но голос предательски срывается:

— Я скучаю, мам.

— Тогда возвращайся домой, милая. Садись на первый же поезд.

Несмотря на недавно отмеченный двадцать второй день рождения, рядом с мамой я всё ещё позволяю себе побыть ребёнком. Моя семья — настолько крепкая опора мне и брату, что в детстве нам порой бывало даже стыдно перед теми, кому повезло меньше. В памяти всплывает картина одного из дождливых дней позднего лета.

Разогнавшись как следует, я влетаю в своих жёлтых резиновых сапожках в самую гущу огромной лужи. Брызги фонтаном взмывают вверх, окрапляя грязью и мою одежду, и мамино платье. Уже смеркается, прохладный дождь монотонно стучит по земле. Мама смеётся и выуживает меня, всю перепачканную, из эпицентра моей шалости. Её тёплая рука сжимает мою ладонь, и мы, абсолютно счастливые, бредём по направлению к дому.

А позже, гуляя на площадке, я становлюсь свидетелем сцены, которая так ярко контрастирует с моим воспоминанием, что кажется ирреальной. Малыш в резиновых сапожках неосторожно шлёпает по краю лужи, и поднимает фонтанчик брызг, которые летят на брюки его матери. Женщина, с лицом, перекошенным от ярости, оборачивается и изливает на сына такой поток проклятий, что ребёнок, словно черепашка, втягивает голову в куртку, пытаясь в ней исчезнуть. Я застываю в оцепенении, и мы встречаемся с ним взглядом. В его глазах — столько недетской боли, что её невозможно выдержать. Я срываюсь с места и бегу прочь, смахивая с щёк дорожки слёз.

— В общем, тут неплохо, мам, — выдавливаю я.

Едкий внутренний голос немедленно вставляет ремарку: «Если не считать окончательно помешанных сектантов, разумеется».

— Просто тоскую по дому, как всегда бывает на новом месте. Скоро пройдёт.

— У нас Валентин. Давай я поставлю на громкую связь, папа тоже хочет тебя слышать.

Мы говорим о пустяках — о погоде, о собаке соседей, о новой работе отца, — и с каждым словом камень на душе понемногу тает. Обменявшись с Валентином привычными колкостями и заверив друг друга в любви, мы прощаемся.

В приёмной по-прежнему пусто. Неплохо было бы подслушать, о чём шепчутся гарпии, но решаю опуститься до этого чуть позже. Сейчас мне нужно лишь одно: запереться в своём домике и никого больше не видеть.

Провозившись с уборкой почти до утра, я наконец отправляюсь отдыхать. Однако настойчивый стук в дверь вырывает меня из объятий блаженной неги. Накинув домашний свитер поверх пижамы, иду посмотреть, кого угораздило прийти в такую рань.

О, разумеется. Святой отец пожаловал без приглашения. Эдмонд не принёс мне телефон вчера — вероятно, потому, что не застал дома. Открываю, убеждённая, что он явился загладить вину.

Кажется, мой вид вызывает у него недоумение. На этот раз уже я с раздражением вопрошаю взглядом. Воскресенье, имею право поспать, к тому же всего семь… или сколько там утра?

— Служба начнётся через час. Тебе не мешало бы собраться.

— И? — поднимаю бровь. — С чего ты взял, что я пойду?

— Все ходят. — Пожимает плечами викарий, словно это нечто само собой разумеющееся.

— Не пойми меня неправильно, но я возвращаюсь в постель. Я убиралась до самого утра и хочу спать.

— И думать забудь. Хочешь окончательно заполучить клеймо еретички? Одевайся, и поживее. — Эдмонд с явным раздражением разворачивается и уходит.

И какое ему дело? Впрочем, он прав. Лишние неприятности мне ни к чему. Хотя он мог бы проводить свои службы попозже — уверена, это способствовало бы большей любви к Богу среди местных.

Я не собиралась натягивать овечью шкуру, но горожане, похоже, решили за меня. Мне срочно нужна чашка кофе и немного косметики, чтобы вернуть себе человеческий вид.

Церковь, стоящая на горном уступе, видна из любой точки города, что значительно облегчает путь. Я понятия не имею, как вести себя на службе, ведь никогда на них не бывала. Поднимаюсь к храму и, поддавшись нахлынувшему благоговению, замираю. Здание не слишком велико, но кажется исполином. Своды оказываются намного выше, чем казались издалека. Витражи, расписанные ликами святых, милостиво взирают на прихожан. Накрываю голову струящимся шарфом из органзы и захожу внутрь.

Решаю затеряться на задней лавке — оттуда удобнее наблюдать. Своды и впрямь оказываются гигантскими; они подавляют морально, намекая, что ты — ничтожная букашка. Горожане рассаживаются по скамьям, и по залу плывёт тихий, почти молитвенный гомон.

Слева ко мне подсаживается девушка и, к удивлению, заводит беседу:

— Я Софи Леруа. Ты Лия, верно? Отец рассказывал о тебе нам с братом.

В проходе возникает ещё одна фигура. Молочные волосы и добрые светлые глаза выдают в нём родство с Софи.

— Мой брат, Анри. Это он заставил меня прийти сюда, — говорит девушка громче, чем следовало.

Несколько прихожан осуждающе оборачиваются. Среди них я узнаю Мадлен Фанже, которая скривилась при виде Софи — точь-в-точь как при виде меня ранее.

«О, да мы подружимся», — иронично заключает мой внутренний голос.

— Лия Русс, — поочерёдно протягиваю руку новым знакомым.