Утром Эдмонд невозмутимо собирается на службу.

— Пойдёшь со мной? — Оброняет он через плечо, застёгивая пуговицы на рукавах рубашки.

— Мне нужно в город. — Отрицательно качнув головой, я поднимаюсь с кровати.

Замечаю, как внимательно скользит его взгляд по мне. Но это не тот взгляд влюблённого, что был вчера, это снова пристальное внимание соперника. Он снова прикидывает: не наделаю ли я глупостей? Я хотела пройти мимо, но сам напросился. Подхожу к мужчине сзади и скольжу ладонями по груди, запустив руки под рубашку. Жду, пока настроение Эдмонда меняется, затем прижимаюсь к его спине, чтобы следом отстраниться.

— Хорошего дня! — Громко говорю я и быстрым шагом покидаю его жилище.

По дороге я разбираю по пунктам, во что вляпалась. Эдмонд — тёмная лошадка, к счастью, я имею на него влияние, но совсем редко и скорее беспорядочно. Я знаю мужчин, и после вчерашнего откровения он должен был окончательно махнуть рукой на прежнее напряжение между нами.

Но утром всё вернулось на круги своя, при этом я ему дорога, и это отражается в глазах мужчины. Мне нужно поговорить с Жизель, поэтому я звоню на вокзал и прошу её приехать. Сама отправляюсь на кухню изображать хозяйку, как вчера изображала любовницу. Яйца я всё-таки купила свежие, а потому сегодня баловать Жизель решаю oeufs pochés.

Спустя некоторое количество времени слышу знакомое мурлыкание двигателя. Жизель сегодня сногсшибательна, она собрала волосы и надела элегантный костюм терракотового цвета.

— Сегодня поездов нет, — с ухмылкой поясняет она. — Это я к твоему растерянному взгляду.

— Да я и не сказала ничего, — смущённо отвожу глаза. — Тебе очень идёт.

— Тебе пижама с... А кстати, что это?

Оглядываю себя. На мне пижама с мраконами, это ворчливые существа из забавной детской книжки.

— Мраконы, они что-то вроде гремлинов. Идём завтракать? — Пресекаю личную тему я.

Она помогает мне с завтраком, и я с болью во взгляде наблюдаю, как знакома девушке каждая мелочь в этом доме. Вот ей нужен нож для масла, и она тянется к подставке для ножей не глядя. Вот ей нужен заварник, и она, приподнимаясь на носочках, достаёт его из верхнего шкафчика гарнитура.

— Жизель?

— Да, Лия?

— Я знаю, что Гаспард муж Клеменс Ле-Клерк.

Она замирает ко мне спиной, и я не вижу эмоций на её лице, но заминка всё же происходит.

— Так это и не скрывает никто. Но для меня моветон обсуждать чужую личную жизнь. Не люблю сплетни, Лия.

— Я уважаю твою позицию, но я всё равно узнаю, и будет лучше, если от тебя без искажения событий. Знаешь, я сторонник дедукции. Считаю, что незначительные на первый взгляд детали играют важную роль для целостности представления. Я просто не найду реликвии, пока каждый в городе что-то утаивает.

Я наблюдаю, как хмурятся её брови и ползёт вниз уголок губ. Мы садимся за стол, и разговор цыганка начинает сама.

— Гаспард не живёт с Клеменс из-за меня, — на последнем слове голос девушки теряет стойкость.

Я просто продолжаю есть, не поднимая вопрошающих глаз, ведь от её боли всё внутри содрогается.

— Когда умирала моя мама, я была совсем малышкой. Это, — она окидывает взглядом маленькую кухоньку, — был наш дом.

Мне хочется сказать, что это прекрасный уютный дом, но слова застревают в горле. Что вообще досталось девочке от матери, кроме бремени происхождения?

— Маме внезапно стало плохо, я была рядом и уже не помню как, но она ушла из жизни за несколько минут.

Она замолкает, и я мельком скольжу по её лицу. Жизель не страдает, она уже давно переборола боль того дня, девушка вспоминает детали.

— Я выбегала на улицу, звала на помощь, а потом снова и снова возвращалась к маме ни с чем. Пока не появился Гаспард.

Жизель возвращает внимание к своей тарелке, и какое-то время мы едим в тишине. Я уже думаю, что она ловко перевела тему, как она предлагает:

— Заедем к Лилиан? Раз уж я приехала, заодно пополню запасы продуктов. А затем поедем к папе, пусть сам расскажет то, что посчитает нужным.

Я накидываю солнцезащитные очки оттенка мокко, и мы идём к машине. На улице сквозь завесу туч проглядывают редкие лучики уходящего лета. Для Вигора это небывалая погрдная щедрость.

— Кого ты встретила в том доме? Признаться, мне было несколько тревожно оставлять тебя там. — Жизель достаёт водительские жёлтые очки из футляра и заводит двигатель.

— Извини, но боюсь, это не моя тайна.

Мы переглядываемся с полным взаимопониманием и трогаемся с места.

— Это девушка, и она совершенно безопасна, — пытаюсь продолжить диалог, не переходя границы тайн других людей. — Ей можно доверять.

— Помнится, ты так и про Софи думала, — вворачивает колкость в разговор цыганка.

— С чего ты решила, что это изменилось?

Она с минуту молчит, сосредоточенно наблюдая за дорогой, я тоже отворачиваюсь к окну.

— Ты бы позвала Софи с собой в тот дом. Не меня.

— Может, я специально дроблю информацию, чтобы кроме меня никто не владел полной?

— И это единственное верное решение, — с готовностью подтверждает Жизель.

— Ты погадаешь мне? — говорю я, наблюдая, как тройка воронов кружит неподалёку от машины.

— Конечно, Лия.

Я наблюдаю за птицами с самого дома и удивляюсь их настроению. Кажется, что даже вигорские вороны заскучали по свету. Взрослые птицы резвятся, словно птенцы, ныряя в редкие стрелки света.

Мы заходим в лавку и направляемся к полкам набирать продукты.

— Вы называете хозяйку Лилиан, но она ведь Лили — француженка, — размышляю я, искоса поглядывая за прилавок.

— Это всё Фанже, — отвечает цыганка, не отрывая взгляда от литровой банки с томатами, — отец Лили из бывшей колонии — не француз. Это даёт Мадлен дополнительный повод для презрения.

— Злится из-за флирта Лили в сторону Огюстена?

Цыганка смотрит на меня вопросительно и слегка качает головой.

— Она просто её презирает, как и почти всех в городе.

Мне кажется, что если задам ещё парочку вопросов, то до вокзала мы можем и не доехать, поэтому усмиряю внутреннее любопытство, надеясь, что Гаспард окажется сговорчивее.

Когда мы занимаем очередь, я наблюдаю за порцией беспощадного флирта Лили в сторону какого-то бедолаги. Мне жаль её, но не потому, что она безнадёжна, а лишь потому, что её внешний вид не соответствует внутреннему состоянию. Я представляю Лили миниатюрной молодой девушкой с переливчатым соловьиным голосом, мини лишь подчёркивает точёную фигуру, а светлые волосы не торчат как мочалка, а блестят под желтоватым светом магазинной лампы. Смеялись бы вигорцы над ней тогда?

Оплатив скромные покупки, я и Жизель отправляемся на вокзал. Девушка включает радио, чем демонстрирует полное нежелание заводить беседу. И пусть. Мне хочется изобразить серпантин, благо, погода сегодня располагает. Потому заворачиваю очередной брусок угля в бумагу и приступаю к наброску.

Достигнув здания, Жизель, к моему удивлению, просит меня подождать папу в шатре, и убедившись, что я хорошо расположилась, отправляется за Гаспардом. Открываю пачку сырого печенья, что оставила мне цыганка, и блокнот. Но тут нужны будут краски.

Шатёр прекрасен контрастами, в графике этого не изобразить, но эскиз набросать лишним не будет. Я ожидаю, что Гаспард и дочь вернутся вдвоём, но спустя время заходит только старик.

— Мадемуазель Русс, добрый день. — У него в руках заварник чая и две чашки.

— Добрый день, — вторю ему я, уже подбирая фразы для начала разговора.

— Жизель рассказала мне, зачем вы здесь, — в его голосе нет осуждения или раздражения, поэтому мои сжатые челюсти чуть расслабляются, и только теперь я замечаю, как была напряжена.

— Что ж, — хочу вставить пару фраз, но старик продолжает.

— Вам не нужно задавать вопросы, я понял, что от меня требуется. Своей дочери я доверяю, а следовательно, доверюсь и вам.

Я киваю и готовлюсь фиксировать всё, что он скажет.

— Моё полное имя Гаспард Бьюфор, впрочем, род Бьюфор обрывается на нас с сестрой, — он позволяет себе горькую усмешку. — Тереза Бьюфор, ныне — Тремле, моя единственная сестра.

Вот уж новость. Я стараюсь сохранить невозмутимость, но мне это сложно даётся. Вигор в буквальном смысле одна большая семья, и это кажется жутким, как и угасание очевидно древнего рода.

— Вокзал и некоторые муниципальные постройки принадлежат роду Бьюфор, так как мы являемся одной из самых древних династий города. Ровно как и Тремле.

И всё же я замечаю, что фамилию сестры Гаспард произносит с нескрываемым раздражением. Ему не нравится Луи или Клеман?

— Это и есть причина, по которой Клеменс взяла меня в мужья. Уж я-то точно должен был дать "правильную" наследницу.

На его лице лишь печаль и ни капли осуждения. Любил ли он жену? Вполне возможно, что да. Но я не смею лезть в душу этому человеку и продолжаю пить свой ягодный чай, что он мне сунул.

— Но у нас не получилось зачать. Клеменс страдала и боялась. Я же был даже рад, ведь для меня с самого начала было очевидно, что хорошей матери из неё не выйдет. — Он погружается в свои воспоминания, а я смотрю на сморщенные пальцы, что плотным кольцом охватывают чашку. — Я всё ждал, что Тереза даст наследника, но в один прекрасный день Клеменс заявила, что моя сестра выйдет замуж за Клемана, за этого...

Он замолкает и отводит взгляд. Ко мне приходит спонтанная мысль: Клеменс наказала Гаспара или мне так только показалось?

— Я был против. Пусть выходит за Луи, но не за Клемана! Знал бы я тогда, что на Луи у моей жены уже были другие планы и вскоре она забеременеет... Тереза же совсем как ребёнок, я знал, что она не сможет противостоять тирану Тремле, а он уже тогда проявлял свои истеричные наклонности. Он ненавидит женщин, мадемуазель Русс.

«Ну хоть в этом вопросе ничего не изменилось», — разряжает атмосферу ехидством внутренний голос. Но как же это печально! Клеменс пресекла древний род по одной своей прихоти. Просто потому, что сделала ставку не на того мужчину и проиграла.

— Я умолял её тогда, но эту женщину умолять бесполезно. Вскоре я заметил, что она ждёт ребёнка, я был счастлив и готов был простить ей прошлое, но, как вам уже известно, отцом Эжени являюсь не я.

Она даже не обсудила рождение наследницы с супругом. Для неё люди — это функции, нужные или бесполезные. Мадам Ле-Клерк открывается мне с новой, отнюдь не привлекательной стороны.

— И всё же я был рад появлению Эжени. Она была прекрасным младенцем, совсем мало плакала. Я принял девочку как родную и старался быть хорошим отцом до того момента, как в городе случилась беда.

Наши чаши опустели, и кажется, уже давно, но мы так и продолжаем держать их в руках, словно это единственная опора, способная дать поддержку в сошедшем с ума мире.

— Я возвращался домой от приятеля, как вдруг услышал призывы о помощи. Побежал на звук и увидел девчонку, чьи глаза были размером с блюдца от пережитого шока. Мы вошли в дом, где вот уже полдня лежала бездыханно мать малышки.

Мне становится не по себе, Жизель закрытая и полна мужества, но я не назову её сломленной. Как выжила она тогда? Наверное, просто некому было подсказать, что такое не переживают.

— Я взял Жизель на руки и понёс домой. Я не пытался успокоить её. Она молчала, и я молчал. Приюта в городе тогда ещё не было, моя сестра откроет его позже, и я совершенно не знал, как нужно поступить. — Гаспард говорит об этом с кем-то, возможно, впервые за прошедшие два десятка лет.

Я отхожу от оцепенения и забираю из его ладоней чашу. Наполняю её теперь уже терпким, но всё ещё согревающим напитком и возвращаю мужчине.

— Благодарю, мадемуазель. — Он говорит это с таким теплом, что слова режут по сердцу.

Отчего-то мне кажется, что я не хочу слышать то, что скажет месьё Бьюфор дальше. Надеюсь, что ему станет хоть немного легче, когда он проговорит всё, что носил в себе, вслух.

— Клеменс отреагировала резко. Она запретила делать вскрытие, чтобы понять причину смерти. «Нечего отнимать время на ерунду у доктора». Но главный удар она нанесла позже, заявив, что цыганка не может жить под одной крышей с принцессой.

— Но как же тогда быть? — Вырвалось у меня.

— Она разрешила малышке лишь переночевать. Утром её мать закопали на окраине кладбища, а девочке было велено возвращаться домой.

— Но у Жизель, кроме матери, никого не было...

— «Не пропадёт», — заявила мне жена тогда, завтракая деликатесами, и не удостоилась изобразить хоть каплю сожаления.

— Вы ушли вместе тогда?

— Нет, ну что вы! Я ведь законный король города, разве я могу ходить куда мне вздумается? — Ядовито, очевидно на манер Клеменс, проговоривает Гаспард. — Жизель жила одна, а я лишь приходил, чтобы приготовить еду или обучить её грамоте, ведь она была совсем дикой.

Гаспард говорит о ней с такой нежностью. Иногда узы выбранного родства намного сильнее кровных. Но как же Эжени? Девочка из-за дурости матери оказалась не нужна ни родному отцу, ни отчиму, ни самой нерадивой родительнице. Так принцесса оказалась беднее бродяжки.

— Я навещал её всё чаще, так постепенно и случился мой переезд. Всё родовое наследие я растерял, поэтому жили мы небогато, но дружно. Жизель — девочка упрямая, но сообразительная.

Я не могу сдержать улыбки, у них особенные отношения, и это я поняла, едва моя нога коснулась шахматной плитки вокзала. Они показались мне не самыми приветливыми людьми, но теперь я знаю, что приветливость не панацея против внутренней злобы.

— Но расторгнуть священный брак не могли ни я, ни она, — продолжает печальный рассказ Гаспард. — Она тайно жила с Луи, но Клеман смириться с таким поведением брата не мог. Между ними то и дело вспыхивали ссоры и даже драки. Апогей случился, когда Клеман узнал, что Эжени — его кровная племянница.

У меня холодок пробегает по коже. Даже не представляю, как Тремле мог отреагировать на подобное, но меня мучает вопрос: почему же он не презирает Клеменс? Почему простил это ей?

— Между братьями началась откровенная война. Тереза говорила, что в один день, когда семья собралась за обедом, Клеман, нарезая ровные кусочки телятины, не глядя на брата, произнёс: «Я зарежу тебя сегодня ночью, Луи». Тогда стало очевидно, что под одной крышей братьям больше не ужиться. Луи принял решение покинуть город, а моя Клеменс, наверное, полюбила его...

Гаспард говорит это спокойно, но за этим спокойствием скрывается боль дважды обманутого человека. Первый раз телесно, но этого было мало, и Клеменс нанесла удар по духовному.

— В общем, он договорился с Клеманом, что не просто уедет, а отречётся от фамилии Тремле и никогда не вернётся в город. Деньги для Клемана роли никогда не играли, потому Луи покидал город состоятельным джентльменом, забрав с собой всё нажитое династией, кроме фамилии.

«И это лучший возможный исход для жителей Вигора», — проскакивает у меня шальная мысль. Каждый из них оказался впутан в паутину, что услужливо сплел для него сосед.

— Но потом о его отъезде узнала моя жена.

На этом предложении Гаспард смачивает горло и вцепляется в несчастную чашу до скрипа.

— Она пришла в ярость, но выступить Клеменс против Клемана себе не позволила. Он смертельно опасен для неё, как и она для него. Всё время своего существования бок о бок они просто закрывали глаза друг на друга и продолжают это делать по сей день.

Гаспард снова горько усмехается перед лицом печальных воспоминаний.

— Но она нашла выход ярости в том, что информацию об отце Эжени сболтнула Тереза. Якобы это моя сестра виновата в том, что у Клеменс снова оказалось разбито сердце. И вот тогда наше с Жизель мирное существование в семнадцатом доме на Тенистой начало трещать по швам от натиска ярости королевы этого города.